My boyfriend is a rockstar

Чонвон сидел в закулисье, пальцами сжимая ткань темно-синей рубашки. Сквозь стены доносились басы — гулкий саундтрек, от которого у него каждый раз дрожали пальцы, как перед экзаменом. На сцене был Джей. Его Джей. Тот, кто даже с небрежно опущенными на лоб прядями, с порванной майкой и окровавленными от гитарных струн пальцами выглядел, как вырванный из фильма. Нет — как фильм сам по себе. Громкий, невозможно харизматичный, неудержимо живой. Когда Джей поднимался на сцену, он превращался в монстра. Он не был просто Пак Чонсоном, парнем с тихой улыбкой и привычкой обнимать Чонвона за талию, пока тот готовит завтрак. Он становился вулканом, искрой, яростью, что рвалась в аккордах. Чонвон знал — он никогда не сможет стать таким. Но и не хотел. Ему было достаточно быть тем, кто встретит Джея в гримёрке после выступления. Тем, к кому он вернётся. Сегодня было важное шоу — первое за пределами Сеула. Полный зал, новые продюсеры, приглашённые фотографы. Джей был спокоен, почти холоден — тот взгляд, который он надевает, как маску перед публикой. Но Чонвон знал: за этим спокойствием прячется тревога. Он встал и на цыпочках протиснулся в сторону сцены, заглядывая из-за занавеса. Освещение резко вспыхнуло, ударил первый аккорд, толпа закричала. И Джей… Он улыбнулся. Та самая улыбка — чуть насмешливая, чуть уставшая, как будто он знает всех в зале и никому не верит. Он закинул гитару за плечо, врезался в микрофон, и его голос сорвался в хриплом вокале. Чонвона каждый раз пронзало глубоким чувством — не только гордостью. Это было что-то большее. Словно любовь превращалась в зависть, тоску, жажду. Он смотрел на него и думал: этот человек принадлежит сцене. Как он может принадлежать мне?

***

Концерт закончился под шквал аплодисментов. Джей вышел с мокрой от пота шеей и яростным блеском в глазах. За кулисами он замер, переводя дыхание, и только потом поднял глаза — туда, где Чонвон уже стоял, обнимая себя за локти. — Ты смотрел? — хрипло спросил Пак. Чонвон кивнул. — Как всегда. Был потрясающим. — Как всегда, — усмехнулся Джей, но глаза у него были мягкие, почти виноватые. — Прости, что перед выходом почти не говорил с тобой. Сильно нервничал. — Я знаю, Джей. Чонвон подошёл ближе и аккуратно коснулся его пальцев — тёплых, дрожащих, с красной полоской крови у фаланги. Джей вздрогнул. — Опять не надел защиту. — Не хотелось прятаться, — Джей пожал плечами. — Хотел чувствовать. Музыку. Толпу. — А меня? Джей замер. Их взгляды встретились. Всё остальное исчезло. — Тебя я чувствую всегда, — тихо сказал он. — Даже на сцене. Особенно на сцене. Чонвон крепче сжал его руку. — Я волнуюсь за тебя каждый раз. Мне страшно, что ты сгоришь, Джей. Что ты полностью отдашь себя этой толпе, и я тебя больше не найду. И что в твоем сердце больше не будет для меня места. Джей шагнул ближе, так, что Чонвон почувствовал теплое дыхание на своих щеках. — Тогда находи меня. Каждый раз. Напоминай, кто я. Напоминай, кому я принадлежу. — Ты знаешь, кому. — Скажи. — Мне.

***

В квартире пахло кофейными зёрнами, тёплым молоком и чем-то родным. Джей открыл глаза не сразу. Сначала — услышал: тишина, наполненная жизнью. Та, что бывает только дома. Он потянулся в кровати, с усилием оторвал тело от простыней. Пройдя в коридор босиком, остановился. И замер. Из-за приоткрытой двери ванной доносился голос. Невесомый. Слегка фальшивый. Но невероятно знакомый. Чонвон поёт. Ту песню, которой Пак поделился лишь с ним. Ту, которую Джей никогда никому больше не показывал. Он записал её ночью, с дрожащими пальцами, обнажённым, с прижатым к груди микрофоном, шепча в такт биению сердца. Песня о Чонвоне. Только о нём. И сейчас — его голос звучит в голосе Яна. Не для публики. Для себя. Для утра. Для воспоминаний о том, как эти строчки рождались на его коже. Джей тихо подошёл ближе. Не дышал. Только смотрел: через щёлку между косяком и дверью. Чонвон стоял перед зеркалом — в одной белой майке, волосы ещё влажные, наушники в ушах. Он вытирал лицо полотенцем, затем, чуть покачиваясь, начал двигаться в такт — как будто музыка текла у него внутри, как кровь. Его губы шевелились, шептали строки. Он даже не понимал, что поёт вслух. Он просто чувствовал. Джей ощутил, как сдавило грудь. Потому что это был не просто голос. Это было признание. Его песня жила в Чонвоне. Он хранил её. Носил в себе. Джей шагнул назад, чтобы не расплакаться. Он вернулся на кухню, прислонился к дверному косяку. В груди было тесно, как будто кто-то копался изнутри. Он даже не заметил, что улыбнулся. И в этот момент Чонвон вышел — всё ещё в наушниках, беззаботно напевая припев. Он вздрогнул, заметив его. — О, чёрт… ты проснулся? — Уже давно, — Джей сказал это мягко, хрипло, словно у него отобрали голос. Он шагнул ближе. Провёл пальцами по плечу Чонвона — медленно, почти невесомо. — Ты слышал? — Чонвон покраснел, вытащив один наушник. — Каждую ноту, — его пальцы скользнули вверх, к шее. Он провёл ими под челюстью, ощущая дыхание. — Я просто… — тот запнулся, — просто не могу выбросить её из головы. Она… в меня вросла. Джей смотрел на него. Долго. Молча. Потом взял лицо в ладони. Его лоб коснулся лба Чонвона. Он выдохнул в его губы: — Я думал, что эта песня — о тебе. Но ты только что спел её так, будто она — о нас. И он поцеловал его. Медленно, с нежностью, в которой было столько же музыки, сколько боли. Это был не жадный поцелуй. Он был наполнен признанием, благодарностью, облегчением. И Чонвон ответил сразу — будто ждал. Его руки обвили Джея за талию. Их тела слились в один аккорд, в один выдох. — Знаешь… — прошептал Чонвон, когда оторвался от губ, — если ты когда-нибудь захочешь записать её официально… — Да? — Хочу спеть с тобой. Пусть и не идеально. Пусть дрожит голос. Просто хочу, чтобы весь мир знал: эта песня звучит не только в тебе. Она звучит в нас обоих. Джей смотрел на него, как на сон. И шепнул: — Тогда будем писать её заново. На твоей коже. С твоим голосом. С нашим дыханием между строчек. Они стояли так ещё долго. И в эту секунду Джей точно знал: музыка — это не сцена. Музыка — это утро. Голос, слышный лишь тебе. Губы, касающиеся шеи. Тепло пальцев на коже. И всё это — Чонвон.