notice me

Все не задалось с самого начала. Просто Минхо привык быть лучшим и ловить на себе восхищенные жадные взгляды, а Хван Хёнджин не захотел пополнять ряды его поклонников. Новый препод хореографии, взбудораживший весь поток одним своим появлением, сначала тоже был для Минхо «очередным». Плотно присевшие на уши однокурсники, не затыкавшиеся о том, как он горяч, даже не раздражали. Минхо только невпечатленно вскидывал бровь и продолжал заниматься своими делами. Давно потеряв к местным преподам, которые только разочаровывали, всякий интерес, он появлялся в универе разве что от скуки. Тренироваться предпочитал сам – наедине с собой, запотевшими зеркалами студии, переутомлением и болью, сводящей перегруженные мышцы. Привычка выжимать из себя все до конца, а после – еще немного, стала частью Минхо еще в детстве. Уже тогда ему приходилось прыгать выше головы, чтобы родители его наконец заметили. Жалеть себя он не привык и за такую выправку был даже благодарен. Хоть его детство, вопреки представлениям всех, кто считал, что он родился с золотой ложкой во рту, было полно борьбы и боли, оно научило его главному – идти к своим целям, не видя препятствий, и всегда забирать то, что хотелось сделать своим. Благодаря этому к середине третьего курса за его плечами уже было приличное количество первых мест в танцевальных конкурсах разного масштаба и формата, и слушать наставления от преподов, не прошедших бы в тех же конкурсах отбор, Минхо считал лишь тратой времени, которое куда полезнее было отдать дополнительным тренировкам. На пару к преподавателю Хвану Минхо в конце концов занесло только к середине семестра – и то не иначе как по какой-то случайности. Хотел бы он сказать, что случайность была счастливой, но счастья она ему не принесла. Он уже готов был встретить «очередного» снисхождением, застывшим на лице высокомерной маской, но так и замер, завороженный танцем Хвана, как змея – движением флейты факира. Хван был не просто горяч – это бы Минхо пережил, мало ли сексуальных парней встречалось ему в клубах, куда он ходил расслабиться. Хван был так чертовски хорош в танце, что обжигал, и впервые за все время обучения здесь Минхо почувствовал желание так же впечатлить в ответ. Впервые за время обучения здесь Минхо танцевал не вполсилы, а снова выкладывался на полную, и хотя ему удалось вернуть привычные уверенность и чувство собственного превосходства в свой взгляд, приходилось признать: оценки Хвана он ждал с нетерпением.  – В вашем танце не хватает эмоций, Минхо, – осадил его Хван тогда так небрежно, будто бесконечные часы, убитые Минхо на оттачивание техники и попытки взять свое тело под максимальный контроль, не стоили даже лишней секунды его внимания. Как будто сам Минхо не стоил ничего – ни того, чтобы Хёнджин задержал на нем взгляд хотя бы этой секундой дольше, ни самого Хёнджина. Агрессивное, требовательное, неуправляемое желание доказать обратное взвилось внутри ответным огнем, выжигающим на своем пути все, начиная со здравого смысла. – Вы даже не наслаждаетесь этим, не получаете от танца никакого удовольствия. – Я бы с бОльшим удовольствием насладился тобой, – вырвалось у него раньше, чем он успел подумать, потому что желание сравнять счет и выбить Хёнджина из равновесия в ответ завладело им целиком. Блядская, неуместно самоуверенная ухмылка, в которую губы сложились сами собой, хоть и была банальной попыткой защититься, стала той точкой, в которой все покатилось к херам. Остановиться после этого было уже невозможно. Азарт, который до этого Минхо ощущал только на уличных танцевальных баттлах, приводил его на пары к Хвану как самого прилежного из студентов. Вот только единственное, в чем он был прилежным – это в своих грубоватых подкатах и в том, с какой остервенелой упертостью сопротивлялся всему, что Хван советовал в части танцев. Все его замечания почему-то заставляли Минхо чувствовать себя так, будто Хван просит от него чего-то, чего он никогда не сможет дать, и это чувство, своим послевкусием слишком напоминавшее о неизбежном последующем разочаровании в нем, толкало Минхо защищаться еще агрессивнее. Но огонь, полыхавший в глазах Хёнджина каждый раз, когда он возмущенно смотрел на Минхо в ответ на очередной неуместный комментарий, казался достаточной наградой и стимулом, чтобы продолжать. И если для того, чтобы получать эмоции и внимание Хёнджина себе безраздельно, Минхо приходилось вести себя так, будто он не понимал ни отказов, ни субординации... Что ж, для Минхо это никогда не было проблемой. – О, я знаю парочку занятий, в которых важна именно техника, – самая лучшая из арсенала наглых и самодовольных ухмылок в очередной раз была адресована Хёнджину в ответ на замечание о том, что в движениях Минхо нет ничего, кроме техники. Это стало чем-то вроде их общей традиции – тоже своего рода танцем, который связывал их и в котором никто не хотел уступать. Вот только если в начале это противостояние заводило, и Минхо не чувствовал в себе ни грамма стыда или сомнений, которые побуждали бы скрывать свой интерес, то сейчас он уже не был уверен, что вел его только азарт. –  Хочешь, покажу на практике, учитель? Мысли о том, что за гибким, натренированным телом и чувственными чертами лица Хвана, что были провокацией куда более убийственной, чем любая из попыток Минхо привлечь его внимание, скрывалось что-то еще, появившись однажды, больше не отпускали, как бы ни старался Минхо от них отмахнуться. Будто было что-то более глубокое, настоящее и хрупкое, что и делало Хёнджина таким притягательным, и что Минхо не был способен ухватить или понять. Цеплять Хёнджина он продолжал из принципа, словно боялся показать, что начал давать слабину, однако этого уже не было достаточно. Теперь Минхо не мог отказать себе еще и в том, чтобы наблюдать за Хваном тайком, в пустеющем после занятий классе. И несмотря на все то же агрессивное упорство, с которым он продолжал атаковать своим вниманием, Минхо больше не чувствовал себя охотником. Он чувствовал себя тем, кто попался сам и даже не осознавал границ ловушки, в которую угодил. *** Безуспешность попыток вытравить из головы мысли о Хване что запойными тренировками, что новыми знакомствами, бесила и распаляла даже сильнее чем то, каким холодным, отстраненным и до тошноты профессиональным Хёнджин пытался оставаться. И вся херня была в том, что если он считал себя глыбой льда, то Минхо был не против стать для него Титаником: врезаться на полном ходу, без сомнений и без цели, и пойти ко дну, утягивая за собой под бодрую игру исполнявшего свою последнюю песню оркестра. План развеяться в каком-то выпендрежном клубе, открытием которого ему успели вытрахать мозг приятели, так и не ставшие друзьями, обещал быть надежным, как швейцарские часы, но на деле оказался таким же бесполезным. Запрос у Минхо был простой – расслабиться в битах хорошей музыки, уже отдававшейся в теле многообещающей вибрацией, подцепить в разгоряченной толпе смазливого мальчика, во внимании которых он никогда не испытывал недостатка и который был бы приятно податливым в его руках во время быстрого секса у туалетов випки. Если будет настроение, трахнуть этого же мальчика еще раз на заднем сидении своей машины, тонированные стекла которой позволяли и не такое, и даже по-джентельменски подбросить до дома. Или, если с сексом не повезет, и смазливого мальчика окажется недостаточно, чтобы выбить из головы мысли о Хване, без изъебов напиться и уехать домой на такси – этот способ уж точно не подводил никогда. Хёнджину, упавшему Минхо прямо в руки, когда он не успел дойти хотя бы до бара, на все его планы и запросы было плевать. – Какая встреча, – выдохнул он Хвану на ухо, пытаясь за привычной ухмылкой спрятать собственную внезапную растерянность от того, насколько оглушающе в такой близости ударил по обонянию аромат чужого парфюма. Сладкий и свежий, легкий и дразнящий одновременно – в духоте переполненного клуба он напоминал о спелых, сочных яблоках, спасающих своей кислинкой в летний полдень. Минхо, при всей своей напористости никогда не позволявший себе лишнего физически, сейчас оказался в полушаге от того, чтобы потянуться следом за этим запахом и уткнуться в основание чужой шеи, где он, наверняка, раскрывался на влажной коже особенно соблазнительно. Впрочем, этим желаниям Минхо – как и всем остальным, как-то касавшимся Хван Хёнджина – не суждено было сбыться. – Не задавай вопросов и подыграй мне. Хёнджин, улыбнувшись самой обворожительной из улыбок, прильнул к Минхо, но напряжение в его теле ощущалось так явно, что заставило Минхо тоже насторожиться. При всей кажущейся расслабленности позы, он ощущался в руках так, будто готов был в любую секунду то ли защищаться, то ли убегать, и Минхо впервые посмотрел на него серьезно: – Все в порядке? Вторгшийся в их разговор мужчина переключил внимание на себя быстрее, чем Хван успел бы ответить, но и ответ с его появлением стал очевиден. Покровительственное и фамильярное «Хёнджинни», с которым тот обратился к Хвану, резануло слух, и эта эмоция тоже оказалась для Минхо оглушающе новой. То, что сам Хёнджин после этого напрягся еще сильнее, утвердило Минхо в том, что в порядке ничего не было. Быть свидетелем чего-то настолько личного ощущалось неправильно, и Минхо, обычно отрицавший тактичность и деликатность как концепцию, почувствовал себя чужаком, что вломился в чей-то дом в грязных ботинках. Вмешиваться в выяснение чужих отношений он не имел никакого права, но послушался просьбы Хвана и остался рядом с ним молчаливой поддержкой, давая возможность разрешить все самостоятельно. Хёнджин же, при всей своей вежливости и нейтрально-доброжелательной улыбке, которые были так хорошо знакомы Минхо по всем отказам, полученным в танцевальном классе, показался сейчас неожиданно уязвимым и хрупким. Что-то внутри Минхо откликалось на эту хрупкость, тихо, но бескомпромиссно нашептывая: Минхо не смог бы оставить его сейчас и без прозвучавшей просьбы помочь. Хёнджин ощущался тем, кого захотелось защитить. – Малыш? – подал голос Минхо, обращаясь пока еще к Хёнджину, но глядя на того, кого Хёнджин назвал Чаном. То, с каким напором тот продолжал требовать от Хёнджина ответов, которые он давать не хотел, поднимало в Минхо волну глухого, нарастающего раздражения. В повадках Чана чувствовалось что-то настолько же знакомое, насколько отталкивающее. Что-то настолько похожее на наглую настойчивость самого Минхо, что по краю сознания неприятно скребнула догадка – что, если Хёнджин все это время чувствовал себя так же рядом с ним? – Какие-то проблемы? – Брось, ни за что не поверю, что этот сосунок твой новый ебырь. На мальчишек помладше потянуло? Эти слова Чана, брошенные в лицо очевидным оскорблением, стали последней каплей и дали Минхо полную индульгенцию на то, чтобы поставить зарвавшегося мудака на место. – За словами следи, – в этот раз Минхо вмешался в разговор уже безо всякой неловкости, даже не пытаясь скрыть сквозившей в голосе агрессии, одновременно с этим выходя на полшага вперед и оттесняя Хёнджина к себе за спину. Если этот Чан отказывался понимать по-хорошему, то Минхо был только рад выплеснуть накопившееся напряжение и повторить ему еще раз уже на его языке.  – Руки убери от него. Чан схватил Хёнджина за руку, и дальше Минхо действовал уже на рефлексах. С силой перехватить чужое предплечье, заставляя выпустить запястье Хёнджина из слишком сильной даже на беглый сторонний взгляд хватки, сделать еще шаг вперед, блокируя доступ к оставшемуся за спиной Хёнджину и замыкая восприятие на себе – это была не первая стычка Минхо, и если она грозилась перейти в полноценную драку, то Минхо ничего не имел против. Минхо даже был бы рад первым переступить эту черту, лишь бы сбросить новые, мечущиеся внутри эмоции, которых к этому моменту стало для него слишком много. И только мягкое и вместе с этим решительное прикосновение к плечу заставило его остановиться. – Минхо, не нужно, – прозвучало из-за спины, и Минхо почему-то в очередной раз уступил. Разогнанный всплеском адреналина пульс еще гудел в ушах, пока он провожал взглядом исчезающего в толпе Чана, чтобы убедиться, что тот отвалил окончательно. – Ты в порядке? – Едва отдавая себе отчет в собственной попытке звучать настолько мягко, насколько мог, Минхо обернулся к Хёнджину и снова придержал его за предплечье. Уязвимость и хрупкость, которые открылись ему, когда Хёнджин напряженно подрагивал в его руках, все еще угадывались за снова собранным выражением его лица, и неожиданно Минхо почувствовал себя абсолютно безоружным перед ними. Захотелось скользнуть кончиками пальцев ниже по его руке, осторожно стирая чужое непозволительно грубое прикосновение, но мысль о том, что Минхо был таким же чужим, отрезвила и заставила сдержаться. Проводить Хёнджина до дома, уберегая от любых новых потрясений, и оставить его, наконец, в покое, было лучшим и единственным уместным, что ему оставалось. – Отвезти тебя домой? *** Осознание того, что все это время он вел себя с Хваном как мудак не лучше Чана, далось Минхо легко, хоть и неприятно. Признаться себе, что он до самого конца даже не пытался по-настоящему услышать то, чему его стремились научить, оказалось куда тяжелее. Минхо барахтался в собственных мыслях всю дорогу, и только оповещение навигатора, когда они приехали в точку назначения, смогло вывести его из оцепенения. – Прости, если лезу не в свое дело, – произнес он раньше, чем успел понять, о чем вообще собирается спросить. Голос предательски выдал накатившее волнение легкой хрипотцой. Момент, в котором они замерли в тишине авто, разбавленной только ненавязчиво лившейся из динамиков музыкой, ощущался чем-то вроде откровения, которое вдруг стало страшно упустить. Как будто Минхо наконец выпал шанс понять что-то важное: сейчас или никогда. – Но что этому парню от тебя было нужно? Учиться на чужих ошибках все еще казалось более безопасным, чем на своих. – Вернуть то, что давно уже сгорело. – Это было болезненное расставание? – Одно из самых тяжёлых. Откровенность, с которой Хёнджин отвечал на его неуместные вопросы, обезоруживала еще сильнее. Минхо ее не заслужил, и ему, казалось, было совершенно нечем за нее отблагодарить. Собственная уязвимость, которую он увидел в отражении уязвимости Хёнджина, накрыла холодной, оглушающей волной, толкая сделать два шага назад сразу, как только шагнул вперед. – Если это – цена за то, чтобы мои танцы можно было назвать чувственными, – протянул он, почти чувствуя, как его растерянность отражается на лице, – то я, пожалуй, пас. Хёнджин, в очередной раз, оказался мудрее. – Большей глупости в жизни не слышал, – возразил он с такой убежденностью, что не было ни единого шанса ему не поверить. – Идем. Я покажу. И выскользнул из салона так, будто это было самым естественным и правильным, что сейчас можно было сделать. – Что ты собрался делать? – Все еще плутая в растерянности и неуверенности, в непривычном ощущении того, чтобы быть ведомым, Минхо искал ответы, как слепой котенок, но Хёнджин только продолжал дразнить. – Учить тебя. Я же твой преподаватель. Противостоять ему было невозможно. Принять протянутую руку было страшно, словно совершить прыжок веры, но Минхо прыгнул. Сейчас или никогда. Прикрыв глаза, двигаясь с Хёнджином в такт в этом странном танце без подготовки и без цели, который они разделяли на двоих в уединении безлюдной парковки, он отчаянно старался уловить все то, что Хёнджин хотел ему показать. Ласковая прохлада летней ночи, что забиралась под воротник куртки ненавязчивыми прикосновениями. Контрастный жар от тела Хёнджина, что прижимался так близко, словно в этот момент готов был доверить ему себя целиком, в своей открытости такой хрупкий и сильный одновременно. Все тот же дразнящий своей сладкой свежестью аромат его парфюма, что лишал последних остатков здравого смысла. Музыка, продолжавшая звучать из колонок открытой машины, что вела за собой. Минхо растворялся в этом моменте, отдавался ему целиком, двигаясь вместе с Хёнджином и впервые за долгие годы не думая ни о связках, ни о технике, ни о том, как выглядел со стороны. – Кажется, у тебя получилось, – взгляд Хёнджина обжигал так же, как и в начале их знакомства. Но теперь это пламя словно хранило в себе обещание раскрыть все загадки и секреты, что таились за ним, если Минхо будет достаточно старательным учеником. – Правда? – в тон ему прошептал Минхо. Он снова чувствовал себя безнадежно глупым зверем, давшим себя поймать. Только в такую ловушку он оказался рад попасться сам. – Сойдёт за зачёт?