Мразь

Дэдпул всегда считал себя самой последней мразью и, не скрывая, этим гордился. Но некоторые моральные принципы у него все же были. Да и стандарты тоже — низкие, но стандарты. Первая божья заповедь в его личной библии — не трахать детей. Но это ведь он. Питер Паркер, чувачок-паук. Малолетка гребаный, святая наивность, невинность и девственность. Волосы эти кудрявые, во все стороны торчат, их бы гладить да взъерошивать, а не хватать и тянуть, насаживая на член сильнее. И щеки эти, господи, пусть дуются от обиды, потому что конфетку на ночь не дали, а не краснеют от пошлых движений взад-вперёд. И Уэйд не может, умирает на месте просто — господь всемогущий, а губы-то его пухлые! Питеру бы этими губами сюжет каждого фильма звёздных войн в хронологическом порядке пересказывать, а не высасывать из Уилсона душу самым неподобающим способом. И сперму, и душу — у Уэйда они идут в комплекте. Он рад был бы Питеру только душу свою вручить, мол — на, держи, поставь на подоконник в тёплое местечко и поливай раз в неделю, — но это же он, чёртов Дэдпул, Алый Псих, ебаная потаскуха, которая может душу только изо рта в рот передавать. Искусственного дыхания ему было мало, поцелуев — тем более. И Питер, господи, этот маленький невинный паучок Питер, совсем не помогает: смотрит снизу вверх своими огромными карими глазами, которыми, вообще-то, должен смотреть на формулы по физике или что там в школах проходят, а не на Уэйда. Нет, не с этого ракурса, Уилсону только одно на ум приходит. Проблема же, Питер его ниже на полторы головы, и Уэйд шутит, что люди маленького роста, как известно, хуй сосут легко и просто, шутит и хлопает себя по губам, пока Питер, блять, Питер краснеет и посмеивается смущённо. Уэйд хочет не себя по губам, а Питера по его блядской заднице. И Питер ему обязательно перескажет весь сюжет сериала, который посмотрел вчера ночью. Не спал, но посмотрел. И обязательно будет тереть глаза, а потом уляжется ему, Уэйду, на плечо, на это широкое и сильное плечо, и уснёт. И будет сопеть тихонько, так, что услышать можно, только если наклониться совсем близко, чтобы эти кудрявые волосы щекотали скулу. И Уэйд обязательно будет чувствовать себя самым конченым ублюдком во вселенной, но это как-нибудь потом. Сейчас — хватать за волосы кудрявые, натягивать так, чтобы щеки рвались, а в уголках карих глаз невинных слёзки собирались, пока губы скользят по возбужденному члену, и ненавидеть себя ещё больше. Питер — малолетка. Питер — искусство. Как если бы у «Звёздной ночи» была пизда. Трахать искусство — удел панков. Дэдпул причисляет себя к ним, пока взгрызается в белую шейку. Питеру семнадцать. Пару месяцев подождать бы, да терпение никогда не входило в список положительных черт Уэйда. Туда вообще мало черт его входит. Зато кое-что другое кое-куда входит прекрасно — Уилсон бьёт себя по лицу, хватается за пистолет и выносит себе же мозги. В новых мозгах мысли будут старыми, плевать, лишь бы на минутку от них избавиться. Но он же больной, верно? Все вокруг и так прекрасно знают, какой Дэдпул аморальный говнюк и всё такое, так какой смысл? Сексуальное влечение к подросткам наверняка дополнит его образ слетевшего с катушек извращенца. Семнадцать. Это же почти восемнадцать, да? Годик меньше, годик больше, какая разница? А ведь разница есть, если ты — тридцатилетний лоб, который лезет к подростку. Дэдпул отрезает себе руки по линии сгиба и молится всем, в кого не верит, чтобы эти руки больше не отрастали. Он этими руками трогал то, что запрещено. Картины Ван Гога в музеях всегда за толстым стеклом, а Питер — так близко. Его бы в музей да за пуленепробиваемое, чтобы грязные извращенцы типа Уэйда не добрались. Смотреть — ладно, трогать — ай-яй. И Дэдпул нарушает все божьи заповеди, чтобы ладонью своей бугристой — противно наверняка — провести ещё раз по упругим ягодицам. Питеру бы ими на неудобном школьном стуле сидеть, а не на Уэйдовых коленях. Но он, Уэйд, и так мразь последняя, так что ничего страшного, верно?