***
12 июня 2025 г., 12:04
Париж, 1949 год
Смерть оставляет послевкусие меди и свободы. Париж дышит тысячелетней плесенью в подземных катакомбах, где Том Реддл вытирает нож о шелковый платок. Кровь впитывается в ткань неторопливо. Старый антиквар хрипел недолго — всего несколько секунд, пока жизнь не покинула его тело. Теперь в воздухе пахнет костяной пылью и металлом. Можно было бы почистить заклинанием, но Том складывает платок аккуратным квадратом и убирает в карман. Хочется иметь весомое напоминание о моменте, когда он заявил свое превосходство. Его пальцы не дрожат. В двадцать два он уже знает: убийство — это просто способ взять то, что тебе нужно. А ему были нужны деньги и коллекция редких артефактов, которую торговец прятал за фасадом респектабельной лавки. Сквозь решетчатые люки катакомб просачивается ночной парижский свет. Том поднимается по каменным ступеням, минуя черепа, сложенные в геометрические узоры. Мертвые не судят живых. Они просто молчат. Выбравшись на поверхность через потайной ход в переулке Сен-Жермен, он почти влетает в девушку. Она стоит у стены, курит, и в полумраке ее силуэт кажется вырезанным из тьмы. Волосы собраны в небрежный пучок, пальцы испачканы чем-то темным. Том инстинктивно напрягается — его магия ощущает в ней что-то необычное. — Pardon, — произносит он на французском, но девушка отвечает по-английски: — Ничего страшного. Только теперь он замечает, что у ее ног распростерто тело мужчины в черном плаще — лицо его обращено к небу мертвенно-бледной маской, глаза стеклянно отражают свет фонарей. Кровь расходится темным озером по булыжникам, словно ночь материализовалась и потекла по камню. Руки раскинуты в стороны. — Что это? — спрашивает он, кивая на тело. — Это? — Она затягивается сигаретой, дым окутывает ее лицо призрачной вуалью. — Я его убила. Ее голос звучит устало, но в нем есть сталь. Том изучает ее черты в неровном свете фонарей — острые скулы, умные глаза, в которых плещется что-то опасное. На ее губах полуулыбка, будто она знает секрет, который никому не расскажет. — Зачем? — спрашивает он просто. — Нужно было позволить аврору спуститься вниз? — Она кивает в сторону скрытого входа в катакомбы. — А вам какое дело, спустился бы он или нет? Гермиона смотрит на него долгим взглядом, оценивающим, словно решает, достоин ли он правды. — Лучше его убью я, чем вы, — отвечает она наконец. Слова повисают между ними, тяжелые от неназванного понимания. Том чувствует, что в кармане лежит еще теплый нож, а магия гудит в венах после недавнего убийства. Она чувствует что-то свое — он видит это по тому, как она сжимает пальцы, пряча ладони. — Английская туристка? — спрашивает он. — Что-то вроде того, — она сбрасывает окурок и растаптывает его каблуком рядом с мертвецом. — А вы местный? — Тоже что-то вроде того. Они стоят напротив друг друга в этом узком переулке, где пахнет дождем и кровавыми секретами. Между ними лежит труп — молчаливый свидетель того, что оба умеют брать жизни без колебаний. Том изучает ее, не отрывая взгляда. Опыт, накопленный годами выживания среди детей-сирот и взрослых-врагов, кричит об опасности. Она знала, что он здесь окажется. Ждала его. Наблюдала за тем, как он убивал внизу, в костяной тишине катакомб? Странно, что она не напала, не попыталась захватить врасплох. Девушка стоит расслабленно, с таким видом, словно тело у ее ног значит не больше, чем неудачно брошенный окурок. Том ощущает знакомое покалывание магии — она сильна, гораздо сильнее, чем кажется. Но в ее позе нет угрозы, только усталая готовность ко всему. Это беспокоит его больше, чем открытая враждебность. Том привык контролировать ситуацию, а здесь чувствует себя актером, которому не дали текст роли. — Гермиона, — неожиданно представляется она. — Том. Имена повисают между ними, словно выпущенные заклинания. Дождь начинается внезапно, крупными каплями, которые разбиваются о булыжники, как маленькие жизни. Гермиона не двигается с места, позволяя воде стекать по лицу. Том тоже остается — не из-за дождя, а из-за нее. В ее присутствии он ощущает странное спокойствие, будто нашел кого-то, кто понимает язык тьмы так же свободно, как он. — Знаете, — говорит она, — в таких местах встречаются только те, кто бежит от чего-то. Или к чему-то. — А вы от чего бежите? — спрашивает Том, приближаясь на шаг. — От прошлого, — отвечает она без утайки. — А вы? — К будущему. Она смеется — коротко, почти беззвучно. В этом смехе есть что-то безумное и одновременно печальное. — Забавно, — шепчет Гермиона, глядя ему в глаза. — Иногда это одно и то же. Дождь усиливается, превращаясь в ливень. Катакомбы под их ногами хранят тишину веков, а над головой Париж утопает в серых сумерках. Двое незнакомцев стоят в переулке, каждый со своей тайной, а их судьбы уже завязались в узел, который можно будет только разрубить. Том Реддл смотрит на Гермиону Грейнджер и не знает, что встретил своего будущего врага. Она смотрит на него и знает, что стоит перед тем, кто однажды разрушит весь ее мир. Но сейчас они просто двое людей под дождем, объединенных вкусом крови на губах и тяжестью совершенного.***
Любопытство — самый опасный из грехов. Кафе «Прокоп» пропитано дымом сигарет Житан и призраками революционеров. Том находит ее там через три дня, сидящую за угловым столиком с раскрытой книгой. Она читает Бодлера на французском, ее пальцы подрагивают на особо эмоциональных моментах. — Цветы зла? — он опускается на стул напротив, не дожидаясь приглашения. — Довольно мрачное чтение для туристки. Гермиона поднимает глаза. В дневном свете ее лицо кажется моложе, но взгляд тот же — усталый, полный боли, которой не должно быть у девушки ее возраста. — А вы следите за мной, Том? — в ее голосе звучит не возмущение, а любопытство. — Я просто часто бываю здесь, — ложь скатывается с языка легко. На самом деле он обыскал полгорода, пока не нашел ее. Что-то в их встрече зацепило его, словно крючок под кожей. Том не мог объяснить себе это навязчивое желание найти ее снова. Обычно люди интересовали его ровно настолько, насколько могли быть полезны. Но эта девушка... она кажется загадкой, головоломкой, которую хочется разгадать. Зачем она убила того аврора? Если цель в нем, в Томе, то почему не обратилась напрямую? Почему эти игры, эта странная помощь без просьб взамен? Том чувствует себя так, словно стал участником чужой игры, правил которой не знает. И это одновременно раздражает и завораживает. Никто еще не заставлял его чувствовать себя ведомым. Она закрывает книгу и убирает ее в сумку с заклятием невидимого расширения. Том замечает еще несколько фолиантов — все на разных языках, все о темной магии или смерти. Библиотека странная для случайной путешественницы. — Что вы изучаете? — спрашивает он. — Историю, — отвечает она просто. — А вы? — Тоже историю. Но больше интересуюсь… практическим применением знаний. Ее губы изгибаются в полуулыбке, и Том понимает, что она поняла. Между ними повисает напряжение, опасное и манящее. Официант приносит ей кофе. Гермиона обхватывает чашку руками, и Том видит тонкие шрамы, идущие от запястья — не от самоповреждения, а от заклятий. Узоры слишком правильные, чтобы быть случайными. Они складываются в буквы. — Вы практикуете темную магию, — констатирует он. — А вы наблюдательны, — она делает глоток. — И не боитесь говорить об этом открыто. — В Париже много… необычных людей. Здесь легче скрыться от лишних глаз. — От чьих глаз вы скрываетесь, Том? Вопрос прямой, почти наглый. Том изучает ее лицо, ищет подвох, но видит только искреннее любопытство. И что-то еще — узнавание. Словно она уже знает ответ. — От тех, кто не понимает необходимости… радикальных методов, — говорит он осторожно. — Министерство? — ее голос становится тише, но в нем появляется что-то похожее на презрение. Том кивает. Она знает больше, чем показывает. Гораздо больше. — А вы от кого бежите, Гермиона? Она молчит долго, вращая чашку в руках. За окном проплывают прохожие, но кафе словно существует вне времени, в собственном пузыре тишины. — От себя, — наконец отвечает она. — От того, кем я стала. — А кем вы стали? — Убийцей, — слово падает между ними, тяжелое и окончательное. — Как и вы. Том не отрицает. Нет смысла — она и так знает. Видит в его глазах то же, что он видит в ее. — Кого вы убили? — спрашивает он. — Многих, — Гермиона допивает кофе и ставит чашку на блюдце. — А вы? — Пока немногих. Но это только начало. Она смотрит на него долго, и Том чувствует, словно она заглядывает в его душу. Или в его будущее. — Будьте осторожны с началами, Том, — говорит она тихо. — Они имеют обыкновение определять концы. Гермиона встает, оставляя деньги на столе. Том поднимается следом. — Увидимся еще? — спрашивает он. — Обязательно, — ее улыбка печальная и пророческая. — Рано или поздно мы все встречаемся с тем, от чего бежим. Она уходит, растворяясь в парижской толпе. Том остается стоять у окна, глядя ей вслед. В воздухе висит предчувствие чего-то неотвратимого, точно он только что заключил договор, условия которого забыл прочесть. На столе лежит оставленная ею салфетка. Том разворачивает ее и видит число, написанное ее рукой: 1998. Оно не имеет смысла, но почему-то становится холодно. Он складывает салфетку и прячет в карман, рядом с окровавленным платком. Две загадки, два послания. Том Реддл еще не знает, что встретил время.***
Соблазн сильнее страха смерти. Подпольный аукцион в особняке на Монмартре пахнет старым золотом и свежей кровью. Том пришел сюда за амулетом Салазара — редкой вещицей, которая должна была уйти с молотка после полуночи. Вместо этого он находит Гермиону в углу зала, где она изучает витрину с запрещенными артефактами. Она одета в черное бархатное платье, которое делает ее кожу фарфоровой. Волосы убраны так, что открывают шею. На ней ожерелье из темного металла — Том узнает в нем защитные руны, но начертанные в стиле, который ему незнаком. — Опять следите? — не оборачиваясь, спрашивает она. — Опять совпадение, — он подходит ближе. В витрине лежат вещи, от которых веет древним злом: кинжалы с рукоятями из человеческих костей, зеркала, показывающие не отражения, а души, книги, написанные кровью на коже врагов. Аукционист объявляет начало. Голоса торговцев темными артефактами сплетаются в хор алчности. Том следит за Гермионой краем глаза — она не участвует в схватке, только наблюдает. Словно знает, чем все закончится. Амулет Салазара уходит за бешеные деньги к какому-то старику в цилиндре. Том сжимает кулаки — у него не хватило золота. Месяцы поисков, планирования, убийство торговца в катакомбах — все впустую. — Расстроены? — Гермиона появляется рядом, когда толпа начинает расходиться. — Немного, — он смотрит, как покупатель уносит амулет в бархатном мешочке. — Старик не доживет до утра, — говорит она равнодушно. — Слишком жаден, чтобы проверить артефакт на проклятия. Том оборачивается к ней. В ее голосе не предположение — знание. — Откуда вы… — Я многое знаю, Том, — она касается его руки, и от этого по коже пробегает холод. — Например, что вы планируете убить его этой ночью. Он не отрицает. Нет смысла — она права. — Хотите составить компанию? — спрашивает он. — Нет, — Гермиона отстраняется. — Но хочу предложить сделку. — Какую? — Я помогу вам получить то, что вы ищете. А вы… — она делает паузу, будто взвешивает слова. — Вы поклянетесь, что никогда не причините вреда тому, кто мне дорог. — Кто вам дорог? — Вы его узнаете, когда встретите. Предложение странное, условия туманные. Том изучает ее лицо, ищет подвох. — Что мешает мне взять самому то, чего я хочу? — Вы не сможете, — отвечает уверенно. Он смотрит в ее янтарные глаза и не видит там сомнений. Она это знает, по крайней мере, убеждена в том. — Почему вы хотите мне помочь? — Потому что знаю, кем вы способны стать, — в ее голосе печаль. — И хочу верить, что можно изменить историю, не переписывая ее дословно. Она протягивает руку для рукопожатия. На ее предплечье шрам в форме слова — Том видит только первые буквы, остальное расплывается, но чувствует, что это что-то важное. — Клянетесь? Том смотрит на ее руку. Потом в глаза — и видит там отражение тайн, которые она не собирается раскрывать. Гермиона — это шифр, который он не может прочесть, несмотря на всю свою проницательность. Каждый ее жест, каждое слово кажутся частью большого плана, но план этот ускользает от его понимания. Она предлагает помощь, требует странные клятвы, знает то, чего знать не должна. Если это игра на его интерес, способ проникнуть под кожу и остаться в памяти, то она работает безотказно. Том осознает, что думает о ней слишком часто — анализирует каждую встречу, каждую фразу, пытается угадать мотивы. Гермиона цепляет его все сильнее, словно заноза, которая врастает в плоть. И самое странное — ему это нравится. Впервые в жизни кто-то бросает ему вызов не силой, а загадочностью. — Клянусь, — он пожимает ее ладонь. Магия скрепляет невидимыми цепями. Том чувствует, как что-то меняется в нем, словно часть души связывается узлом, который нельзя разорвать. Гермиона улыбается — впервые за все их встречи искренне. — Амулет будет ваш к утру, — говорит она. — А старик… он получит то, что заслужил. Он не был ангелом. Она уходит, оставляя за собой шлейф неразгаданных тайн. Том один в опустевшем зале, где пахнет деньгами и упущенными возможностями. На полу лежит черное перо — не от птицы, а от заклинания. Том поднимает его и осознает: Гермиона не просто знает будущее. Она его пишет.***
Месть холоднее смерти и слаще жизни. Амулет Салазара лежит на столе в его съемной комнате, источая древнюю силу. Старик действительно не дожил до утра — его нашли в гостиничном номере с лицом, искаженным ужасом. Том получил амулет именно так, как обещала Гермиона: посылка совой с запиской «Долг платежом красен». Он изучает артефакт при свете керосиновой лампы. Змея, выгравированная на зеленом камне, точно дышит в мерцающем пламени. Когда Том касается ее пальцем, в голове звучит голос на парселтанге: «Кровь чище слова, слово сильнее жизни». Стук в дверь прерывает его сосредоточение. Гермиона входит без приглашения, как будто эта комната принадлежит ей. В руках у нее бутылка абсента и два стакана. — Празднуем? — спрашивает Том. — Поминаем, — она ставит бутылку на стол рядом с амулетом. — Каждая смерть заслуживает тоста. Она разливает зеленую жидкость. В свете лампы абсент плещется изумрудом. — За старика? — Том поднимает стакан. — За выбор, — отвечает она. — Он всегда выбирал жадность. Получил по заслугам. Они пьют молча. Абсент обжигает горло, оставляя привкус полыни и забвения. — Как вы это сделали? — спрашивает Том. — Убили его? — Не убила, — Гермиона садится в кресло напротив. — Просто… подтолкнула неизбежное. У него было больное сердце. Я испугала его до смерти. — Тонко. — Эффективно, — она наливает еще. — Иногда лучшее оружие — знание слабостей противника. Том изучает ее в неверном свете. Вблизи видны усталые тени под глазами. Она выглядит как человек, который застал слишком много смертей. — Сколько вам лет, Гермиона? — Достаточно, чтобы устать, — уклончивый ответ. — А вам? — Двадцать два. Но чувствую себя старше. — Возраст — не количество прожитых лет, — она смотрит в окно, где за стеклом мерцают огни ночного Парижа. — А количество принятых решений. Особенно тех, которые нельзя отменить. — Вы жалеете о своих решениях? — О некоторых, — голос тихий, почти шепот. — Но сожаления — роскошь, которую я не могу себе позволить. Абсент размывает границы осторожности, и Том осознает, как отчаянно хочет понять эту женщину. Кто она? Откуда пришла в его жизнь со своими темными знаниями и печальными глазами? Что ей пришлось пережить, чтобы стать такой — одновременно хрупкой и беспощадной? Том чувствует в ней родственную душу — не в сентиментальном смысле, а в самом прямом. Она знает вкус крови на губах и тяжесть принятых решений. Знает, каково это — делать чудовищные вещи ради высших целей. В ее присутствии он может не притворяться, не играть роль обычного студента или очаровательного молодого человека. С ней он может быть собой — темным, амбициозным, опасным. И она не шарахается в ужасе. — Расскажите мне о себе, — просит он. — Настоящую историю. — А вы расскажете свою? — Сначала вы. Гермиона молчит долго, вращая стакан в руках. Наконец говорит: — Я была хорошей девочкой. Отличницей. Верила в справедливость, в то, что добро всегда побеждает зло. — Ее губы искривляются в горькой улыбке. — Потом началась война. — Война с Гриндевальдом? — После Гриндевальда придет другой. А после того — еще один, — она делает глоток. — Зло не умирает с одним человеком. И я поняла, что добро побеждает не потому, что оно добро. А потому, что умеет быть жестоким. — И вы научились жестокости? — Я стала ею, — в ее голосе звучит что-то страшное. — Убивала тех, кто угрожал людям, которых я любила. Пытала ради информации. Стирала память невинным, чтобы защитить тайны. Я делала то, что должна была. И ненавидела себя за каждый день этой необходимости. Том понимает. В ее словах он узнает себя — ту тьму, которая живет в нем и требует выхода. Отголоски собственного пути: тот же выбор между правилами общества и необходимостью, та же готовность заплатить любую цену. — А теперь ваша очередь, — говорит Гермиона. — Я родился в приюте, — начинает он. — Мать умерла при родах. Отец… отец оказался слабаком, который не выдержал правды о том, что она была ведьмой. Дети в приюте боялись меня. Я заставлял их бояться. — И вам это нравилось? — Да, — честный ответ. — Страх — единственная эмоция, которая не лжет. Когда люди боятся, то показывают, кто они на самом деле. — А кто вы, Том Реддл? Он смотрит ей в глаза и видит в них отражение собственной тьмы. — Тот, кто не хочет умирать, — говорит он. — Тот, кто готов на все ради этого. — Даже на убийство? — Особенно на убийство. Гермиона кивает, словно получила ожидаемый ответ. — Знаете, что самое страшное в бессмертии? — спрашивает она, наклонившись вперед. — Что? — То, что рано или поздно вы останетесь один. Все, кого вы когда-либо ценили, умрут. И вы поймете, что вечность в одиночестве — это просто красивое название для ада. Слова режут глубже ножа. Том чувствует, как что-то дрогнуло внутри — не страх, а что-то еще более опасное. Сомнение. — Вы пытаетесь меня отговорить? — Я пытаюсь предупредить, — Гермиона встает, оставляя недопитый абсент. — Некоторые цены слишком высоки даже для тех, кто готов платить любую. Она подходит к двери, но оборачивается на пороге. — Том? — Да? — Когда придет время выбирать между властью и человечностью… помните эту ночь. Дверь закрывается за ней с тихим щелчком. Том остается один с амулетом Салазара и привкусом полыни во рту. На столе ее стакан — недопитый, но с отпечатком губ на краю. Том подносит его к свету и видит кое-что еще: капля крови на ободке, словно она прикусила губу, сдерживая слова. Или слезы.***
Искушение сильнее разума. Том находит ее на мосту Александра III на рассвете. Туман стелется над Сеной, превращая Париж в город призраков. Гермиона стоит у перил, и ее силуэт растворяется в сером утре. Он подходит молча. Только когда встает рядом, она поворачивает голову. — Не спали? — в ее голосе усталость. — Думал, — Том смотрит на воду внизу. — О том, что вы сказали. Об одиночестве. — И к какому выводу пришли? — К тому, что вы правы. Но есть способ избежать одиночества. — Какой? Том поворачивается к ней. В предрассветном свете ее лицо кажется выточенным из мрамора — холодным и прекрасным. — Разделить вечность с кем-то, — говорит он тихо. Эти слова вырываются из самой глубины его существа, из места, которое Том считал мертвым. За всю жизнь ни одна женщина не заставляла его чувствовать что-то большее, чем мимолетное влечение или практическую необходимость. Они были для него фигурами на доске, инструментами для достижения целей. Но Гермиона... она будит в нем что-то опасное и прекрасное одновременно. Она не похожа ни на одну из тех, кого он встречал прежде. В ней нет слепого обожания, которое он так легко вызывал у других, нет страха или корысти. Гермиона смотрит на него как на равного — темного, сложного, достойного ее внимания. И Том понимает, что готов потратить всю свою бесконечную жизнь на то, чтобы разгадывать эту женщину. Только она достойна стоять рядом с ним в вечности, только с ней одиночество превратится в соучастие. Рядом с ней он мог бы стать не просто бессмертным, а по-настоящему живым. Гермиона смеется, но смех выходит надломленным. — Том, вы не понимаете… — Понимаю больше, чем вы думаете, — он приближается на шаг. — Я вижу, как вы смотрите на меня. Я чувствую, что между нами есть что-то. Что-то сильнее случайности. — То, что между нами — это судьба, — она отворачивается к реке. — Но не та, о которой вы думаете. — Тогда какая? Вместо ответа Гермиона протягивает руку и дотрагивается до его лица. Прикосновение обжигает, словно раскаленный металл. — Вы когда-нибудь любили, Том? — Нет, — честный ответ. — А вы? — Да, — ее пальцы скользят по его коже. — Больше жизни. И это чуть не убило меня. — Кого? — Человека, которого больше нет, — в ее голосе угадывается боль, глубокая и застарелая. — Война забрала его. Как забирает всех хороших людей. Том ловит ее руку, прижимает к своему лицу. — Я не хороший человек, — говорит он. — Но я здесь. И я не собираюсь умирать. — Том… — Останьтесь со мной, — слова вырываются помимо воли. — Мы могли бы… мы могли бы изменить все. Стать сильнее. Вместе. Гермиона смотрит на него долго, и в ее глазах борются эмоции — желание, отчаяние, что-то похожее на надежду. — Вы не знаете, о чем просите, — шепчет она. — Знаю, — Том притягивает ее ближе. — Я прошу вас остаться с монстром. — А если я тоже монстр? — Тогда нам не будет одиноко. Расстояние между ними исчезает. Том видит золотые искорки в ее карих глазах, чувствует тепло ее дыхания на своих губах. Мир сужается до этого момента, до этого касания. — Это ошибка, — шепчет Гермиона. — Тогда давайте совершим ее вместе. Он целует ее, и это похоже на удар молнии. Ее губы соленые от слез, горькие от абсента и от сожалений, которые она носит в себе. Гермиона не сопротивляется, не отстраняется. Вместо этого ее руки обвивают его шею, пальцы ныряют в волосы. Поцелуй длится вечность и еще мгновение. Когда он разрывается, оба дышат сбивчиво. — Гермиона, — ее имя звучит как заклинание на его губах. — Я не могу, — она отступает, но в ее глазах горит огонь. — Вы не понимаете, что будет, если… — Тогда объясните, — Том ловит ее за руку. — Скажите мне правду. Всю правду. Она закусывает губу, и он видит, как в ней борются желание довериться и необходимость молчать. — Я не могу сказать вам то, что вы хотите услышать, — наконец отвечает она. — Но могу показать, что чувствую. Гермиона поднимается на цыпочки и целует его снова — отчаянно, голодно, будто пытается запомнить каждую секунду. В этом поцелуе есть прощание, хотя Том этого не понимает. Солнце поднимается над Парижем, окрашивая небо в золото и алый. — Я должна уйти, — тихо говорит Гермиона. — Куда? — Туда, где меня ждут, — она высвобождает руку из его хватки. — Но я не забуду эту ночь. Эти дни. Вас. — Гермиона, подождите… Но она уже аппарирует прочь, ее фигура растворяется вместе с туманом. Том остается на мосту один, с привкусом ее поцелуя на губах и ощущением, что что-то важное ускользает у него из рук. В кармане лежит салфетка с цифрой «1998». Он достает ее, смотрит на завитки, которые по-прежнему не имеют смысла. Но теперь они кажутся не просто числами. Они кажутся приговором.***
Хогвартс, 1998 год
Время — круг. Конец всегда возвращает к началу. Лорд Волдеморт стоит во дворе замка, среди обломков разрушенных стен и выбитых витражей. Битва за Хогвартс бушует вокруг — заклинания вспыхивают разноцветными огнями, крики сражающихся эхом отражаются от древних стен. Пожиратели смерти окружают его полукругом, палочки наготове. Война почти окончена — осталось убить мальчишку Поттера, и мир склонится перед его волей. Пятьдесят лет пути к этому моменту, пятьдесят лет превращения из Тома Реддла в того, кем он стал. — Гарри Поттер, — его голос разносится по двору, заглушая звуки битвы. Сражение замирает, все взгляды обращаются к нему. — Час твоей гибели пробил. Мальчик выходит из-за колонн главного входа, бледный, но решительный. За ним из замка показываются остатки Ордена Феникса и учеников — измученные битвой, но не сломленные. Рядом с Поттером идут двое — рыжий мальчишка и девушка с каштановыми волосами. Волдеморт видит ее лицо и замирает. Время останавливается. Пятьдесят лет сворачиваются в точку, и он снова двадцатидвухлетний Том на мосту в Париже. Туман над Сеной. Вкус ее поцелуя. Салфетка с цифрами — с датой — «1998». — Гермиона, — имя срывается с его губ почти нежно. Девушка смотрит на него с удивлением. Вокруг двора висит гробовая тишина — даже ветер словно затих, ожидая. В ее глазах нет узнавания — только страх и решимость воина. — Чего вы хотите от меня? — спрашивает она, не отступая от Гарри. Волдеморт изучает ее лицо в мерцающем свете факелов и занимающейся зари — молодое, не знакомое с болью потерь, невинное. Это не та Гермиона, которая пила с ним абсент в парижских ночах. Эта девочка еще не путешествовала во времени, еще не встречала его в прошлом. Ярость вспыхивает в нем, белая и обжигающая. — Ты еще не знаешь, — шипит он, и его голос отражается от стен замка зловещим эхом. — Еще не стала той, кто обманула меня. — О чем вы говорите? — Гермиона инстинктивно прикрывает Гарри, ее палочка дрожит в руке. — О клятве! — кричит Волдеморт, и от силы его голоса трещат уцелевшие окна. — Которую ты использовала как оружие! Ты связала меня, а потом исчезла, словно дым! Пожиратели смерти и защитники Хогвартса переглядываются в смятении. Противники забыли о битве, завороженные этой странной сценой. — Ты отправишься в прошлое, — продолжает он, указывая на нее палочкой. — Встретишь меня молодого, наивного. А потом сбежишь, оставив меня с воспоминаниями о том, что никогда не было настоящим! Гермиона бледнеет в неровном свете догорающих факелов. В ее умных глазах зарождается понимание — мысли соединяются в картину, которой еще нет, но которая неизбежна. — Вы… вы говорите о будущем? — шепчет она, и ее голос дрожит. — О твоем будущем! Моем прошлом! — Волдеморт поднимает палочку выше, целясь в Гарри. Камни под его ногами трескаются от магической силы. — Ты думала, что можешь переиграть судьбу? Думала, что изменила меня? Но я стал тем, кем должен был стать! — Том, подождите… — слово вырывается у нее само собой, и Волдеморт застывает. Она назвала его по имени. По человеческому имени. Эта девочка, которая еще ничего не знает, инстинктивно почувствовала в нем того мальчика из несбывшегося прошлого. — Не смей, — хрипит он, и древние стены замка вздрагивают от его злости. — Не смей называть меня этим именем. Том Реддл умер. Я убил его ради силы, ради власти. И ты не воскресишь его своей ложью! Но клятва, данная полвека назад, все еще держит его. Рука дрожит, палочка не слушается. Он не может причинить вред Гарри Поттеру — мальчику, который дорог Гермионе. Той Гермионе, которая еще не связала его по рукам и ногам. — НЕТ! — рев вырывается из груди Волдеморта, и по двору разлетаются осколки камня. — Я не буду игрушкой времени! Не буду марионеткой в руках девчонки, которая обманула меня! Ярость ослепляет его. Волдеморт поворачивает палочку на Гарри, отказываясь принять поражение. — Авада Кедавра! Зеленый луч вырывается из палочки, освещая двор замка мертвенным светом, но магическая клятва, данная полвека назад, перехватывает заклинание. Смертельное проклятие отскакивает от невидимого барьера, разворачивается и ударяет в самого Волдеморта. Он падает среди обломков древних камней, глядя в удивленные глаза Гермионы. Лорд Волдеморт превращается в прах, побежденный собственной гордыней и клятвой, которую дал по недоразумению. Гермиона стоит над пеплом во дворе разрушенного Хогвартса с ужасом и пониманием на лице. Рон и Гарри подходят к ней по усыпанным обломками камням, но она не оборачивается. — Гермиона? — тихо зовет Гарри. — Что он имел в виду? Про путешествие во времени? Гермиона молчит долго, глядя на место, где только что стоял Темный Лорд. Вокруг них медленно возобновляется жизнь — защитники Хогвартса осторожно выходят из укрытий, понимая, что война окончена. В ее голове уже формируется план, рождается идея, которая через годы приведет ее в прошлое. К двадцатидвухлетнему парню на парижских улицах. К попытке спасти мир через любовь. — Ничего, — наконец отвечает она. — Просто бред проигравшего. Но в ее глазах уже живет будущее. И прошлое. Которого еще не случилось, но которое уже определило судьбы. Некоторые круги нельзя разорвать — их можно только пройти до конца.
