Витрина в витрине

В мире моды смерть — это не событие. Это состояние. Чаще всего — перманентное. Как запах лака или след от скотча на сосках. Я в гримёрке. Смотрю на своё отражение. Кожа в натяжку, лицо в масле. Пульса нет. Глянец на щеках — как витрина. Я — витрина в витрине. — Выглядишь как мертвец, Малфой. Гарри. Говорит небрежно-радостно, будто мы на Сейшелах, где каждый закат — это фотошоп с выкрученной контрастностью. Он стоит позади меня, облокотившись о дверной косяк, с опухшими глазами и золотой пылью в ресницах. Голос у него — как у подожжённой кубинской сигары: сухой, горький, но с огоньком. Что тебе ответить, Поттер? Что ксанакс мне уже не помогает? Или что я умер в тот день, когда научился смотреть в объектив дольше, чем людям в глаза? Ты и так всё это знаешь. Я поворачиваюсь. Медленно. Наши взгляды сталкиваются. Его глаза — холодные, зелёные, как бутылочное стекло в луже крови. Гарри не шутит. Он вообще перестал шутить после того, как стал «новым лицом Phoenix». Съёмка на крыше, двадцать шесть этажей адреналина и один шаг до новой реальности. Блять. Моргаю. Долго. С силой зажмуриваюсь. Сегодня это закончится. Сегодня. Мой взгляд падает на янтарный блейзовский Dalmore и пластиковую баночку медикаментов. Чёртов зуд усиливается, словно там, за черепушкой, копошатся долбаные личинки. Нет-нет-нет. Не вспоминай. Но измученный разум, как в тумане, уже запускает старинную киноленту с главными актёрами. Четыре тени прошлого: я, Блейз, Тео и Гарри. Идеальная сезонная коллекция. Мы не были друзьями, но держались так, словно в мире нет ничего важнее «нас». И пока мы цеплялись за соломинки наших уродливых судеб, этих самых «нас» выкладывали на подиум, один за другим, как трупы на вскрытие. Реклама, модные показы, съёмки. Под водой, над водой, в космосе, болоте, на Аляске. Как пожелаете. В какой-то момент мы вчетвером оказались везде и всюду. Нас любили до отвращения в Японии. Тискали до блевоты в Италии. Хотели, ненавидели и снова хотели в каждом уголке планеты — и так по кругосветке туда и обратно. Неизменно под софитами и ледяными вспышками камер. Первое лицо в памяти: Тео. Его тоска выглядела как первосортный люкс. Вечно с кудрями, будто их нарисовали тушью вручную, с глазами-черешнями, в которых можно кануть без следа или повеситься. Он знал, что всё это — ёбаный фарс. И презирал себя за то, как элегантно в него вписывался. «Они хотят правду? Давайте покажем им правду!» — как-то прорычал он, сняв капюшон и отказавшись позировать. Бунтарство и отточенная дерзость — на людях. За кулисами — бездна, сосущая его по кругу, как лифт, что идёт только вниз. В сознании моментально всплывает эпизод. Ночь. Крыша студии. И мы с Тео на ней. Впервые вдвоём. Внизу ревёт мегаполис — бездушные каменные джунгли, кишащие хищниками — а над нами — засвеченное небо, похожее на софтбокс. Помнится, я курил. Тео же — просто дышал. Но даже это он делал так филигранно-трагично, что каждая моя клеточка ощущала, как тесно его душе в бренном теле. — Я думаю, нас уже давно не снимают. А просто жрут, — мрачно произнёс он, не отрывая взгляда от горизонта, сотканного из бетонных коробок. На Тео был блестящий худи с голографическим отливом. Как броня, за которой всё равно не чувствуешь себя в безопасности. (Забавно, что именно это самое худи сейчас «красуется» на мне, как надгробная табличка.) — А знаешь, что страшнее всего, Драко? Я промолчал. Потому что знал. Но Тео всё равно — так же мрачно вглядываясь вглубь себя — продолжил: — Когда перестаёшь чувствовать отвращение. Когда ты впервые смотришь на себя на обложке Vogue и не говоришь «это кто... я?», а думаешь: «ну-у-у, красиво». Это значит — всё. Попался, блять. Я хотел ответить что-то резкое. Типа: «Не ной». Или: «Мы сами это выбрали». Но правда была в том, что мы ничего не выбирали. Это нас выбрали в небесной канцелярии. Как в мясной лавке выбирают самый смачный кусочек говяжьей вырезки. А потом отправляют на грешную Землю, чтобы поставить раком и отыметь. Для баланса. Помню, как вместо ответа я молча встал. И ушёл. Оставив его там. На крыше. Одного. На следующее утро в фотостудии Тео стоял перед объективом, словно вышел на эшафот. Ни позы. Ни игры. Просто он. Обдолбанный. Неизменно красивый. Фотограф крикнул: — Выше подбородок, Тео! Он огрызнулся: — А смысл, если всем похуй? В тот день я видел его в последний раз. Он оставил то самое худи — вместо прощальной записки — в завалах вещей за ширмой, где вперемешку ютились рюкзаки, сменные блоки для аппаратуры и бесконечные провода. Прости, что я бросил тебя тогда, Тео. Я просто не вынес твоей искренности. Блейз... С ним было остро и громко. Он виделся мне вспышкой: момент — и ты ослеп. Он никогда не болтал много, предпочитая любому разговору красноречивые взгляды. И виски. Мы часто выпивали первосортный шотландский Dalmore (попутно заглатывая пару таблеточек, призванных успокоить нервную систему) — и шли "в бой". Блейз не жаловался. Не осуждал. В редкие проблески настроения он смеялся, пересказывая новости: «Видали нового президента Швеции? Он пообещал сократить налоги и увеличить социалку… теперь за него проголосуют даже норвежцы!». Блейз единственный знал цену своего тела. И выставлял его в галерею, каждый раз чуть дороже. Ведь стыда у него не было. «Только безупречный стиль», — так, кажется, он говорил. И был Гарри. Звезда с пелёнок, видевший глазок камеры чаще, чем теплеющие зрачки своих родителей. Он научился выдерживать свет, под которым слабаки моментально сгорают. Научился терпеть, когда визажист вытирает слёзы, как «лишнюю влагу», и переживать аплодисменты, как боксёр — пощёчины. — Ты чувствуешь хоть что-нибудь? — как-то спросил он меня перед шоу. — А должен? О чём ты, Поттер? Это мир, где макияж толще правды. Где дышать — это подписывать очередной контракт. Зачем чувствовать, когда лучше «не»? Я идиот. Полнейший имбецил. Мы редко говорили с Гарри. Но громко молчали. Иногда переглядывались через тройные зеркальные поверхности в гримёрках. И даже от этого мне становилось нестерпимо хо-ро-шо. Да. Он мне нравился. Больше других. Будто что-то шептало: вы и впрямь можете отправиться на море, бросать камушки в воду и ни о чём никогда не думать. Вы сможете выжить. Вдвоём. Но я не успел ему сказать. Блять. Да я вообще ни черта не успел. Гарри рухнул на съёмочной площадке. Да, в тот самый день. На крыше. Двадцать шесть этажей адреналина. Один шаг до другой реальности — и его больше нет. Потерял сознание, страховка была не закреплена... Все проекты, разумеется, прикрыли. «Нас» — тоже. Как символично. Тео сбежал. Одни поговаривают, что он сторчался в берлинском наркопритоне, другие — что его смазливая мордашка (заживо забетонированная) теперь украшает чей-то богато выстроенный сад. Я же склоняюсь к тому, что Тео всё так же сидит на долбанной крыше Нью-Йорка с растрёпанными шоколадными локонами, в поисках ответов на вопросы, которые никто не рискнул бы задать даже мысленно. Блейз уехал в Париж и не вернулся. И если не дал о себе знать своим триумфальным «камбеком» — значит, живой. Так что теперь я один. И я в гримёрке. В худи Тео — как в коже: чужой, неживой, но родной до дрожи. С золотыми блёстками на ресницах — «привет» от Гарри и проклятого бренда Phoenix. Пятнадцать минут до начала шоу, которое должно было быть «нашим». — Чего ты хочешь, Малфой? Снова Он. Будто по-настоящему. Если постараться, то я даже могу ощутить его дыхание. Оно пахнет магнезией и — лишь отдалённо — лавандой. — Чтобы ты был жив, — отвечаю я. Гарри улыбается. Своей «той самой» улыбкой. — Если ты выйдешь туда — больше меня не увидишь. Знаешь? Я вновь прикрываю глаза. Голова раскалывается надвое. А если не выйду, то останусь глянцевым мертвецом навсегда. И вот оно. Кристально-ясное решение в голове. — Кто знает, Поттер, — тихо шепчу я. И делаю выбор. Тело чуть потряхивает — оно жаждет выжить любой ценой. Но пальцы уже откручивают пластиковую крышку. На ладонь высыпается горсть белоснежных кружочков. Я закидываю их в рот и запиваю любимым блейзовским напитком. Dalmore жжёт горло. Зазеркалье трескается. Готово. Теперь мы все в сборе. Все вчетвером. Как раньше. Мысли в тумане. Зрение — мыльный фильтр. Оглядываюсь — призрак, что ходил со мной уже три месяца, исчез. Как и обещал. Гарри не шутит. Усмехаюсь. Ноги слегка подкашиваются, а реальность качается, как на волнах. Но мне удаётся устоять и даже двинуться к выходу. Перед самой дверью останавливаюсь. И проговариваю — или мне это просто кажется: — Ты прав. Я мертвец. Но скоро я оживу. Скрип дверцы — я решительно выхожу. Подиум — белый, как в морге после стерилизации. Камеры щёлкают, как затворы ружей. Мне нечем дышать. Тело трясёт. Но я иду. И я больше не Драко Малфой. Я — их призрак. Я — месть их памяти. Шаг.

Тео.

Шаг.

Блейз.

Шаг.

Гарри.

Шаг. Шаг. Быстрее. На пятом — спотыкаюсь. Но не падаю. Мир дрожит. Свет становится слишком ярким. Ослепляющим, как правда, в которую я всегда отказывался смотреть. Внезапно — смех. Дикий, лающий, разрубающий связки. Я не умру. Я воскресну. Как долбаный феникс. Вдох. Я делаю последний шаг — и лечу. В другую реальность. Ад. Рай. Всё равно. Главное — я горю. Но теперь — по своей воле.