в начале было «эй»

— Эй. «Эй» давшим петуха голосом; «эй» самым тупорылым недопривествием; «эй» вмиг вытаращенными собственными глазами; «эй» сжавшимися в карманах безмерно огромной джинсовки пальцами.  Эй.  И больше ничего. Джисон на лавке позади задушенно кряхтит-крякает, явно пытаясь не заржать в голос. Давит смех на корню, наверняка втыкаясь переносицей куда-то прямиком в плечо Хёнджина, а тот и сам гнётся, задыхаясь, лишь бы не разойтись в захлёбывающемся хохоте — вот хоть руку на отсечение давай, что оно как-то так там позади и выглядит. Сынмин знает этих придурков слишком хорошо.  Стыдно так, что вот-вот задымится его тупорылая пустая голова, в которой ничего, кроме бесполезных псевдоумных статей, кажется, нет. Происходит, в простонародье говоря, кринж. Сынмин морщится, едва это слово всплывает среди чопорных и деловых, едва ли не в галстук затянутых, «нонконформизм», «модернизм» и прочих всяких слов на «-изм», что влезли в его явно не подходящую под них голову на досуге. Долбаная прокрастинация. Нахуя ему попался тот дурацкий тик-ток? А зачем он полез гуглить? А зачем он оказался посреди ночи на кухне, прижимая к себе кружку кофе, зачитываясь очередной статейкой?  Зачем? — Эй.  Чан улыбается.  Дерьмо. — Что-то надо? О, да. Надо, чтобы ты прекратил так улыбаться. Да, вот именно вот так — с ямочками и широко настолько, что можно разглядеть белые зубы. Ах, десять из десяти стоматологов точно бы круто присвистнули, глядя на этот прикус — да Сынмин и сам бы не прочь так сделать. В голову неуместно лезут все эти книжные «крепкие белые зубы — признак хорошей породы». Породы, блять. Какого хуя?  — Зажигалку одолжишь? Вот бы провалиться сквозь землю, а. Им, распоследним лохам, недавно продали сигареты без паспорта, а сегодня зажигалку продавать наотрез отказались. Какие же они, блять, неудачники. Самые, сука, ничтожные лузеры. И кто Сынмина рот просил открывать, а? Вот кто? Какая проклятая хуйня ему раздвинула челюсть да дёрнула его за язык? Почему он решил, что будет отличной идеей сказать, что он знает «того вот парня у круглосутки, который только что курил». Хотя это не было бедой — это было только её ранним предвестником. Буревестником. Низко летающей перед грозой ласточкой.  Потому что Джисон на него посмотрел,  выразительно так, словно он душевнобольной и у него при этом ещё и рак в самой финальной стадии, и сказал, что только кто-то глухонемой и слепой разом в их школе не знает Чана. Хёнджин деловито кивнул, крякнул-буркнул что-то про то, что «да, Чан ведь типа легенда». И тут Сынмину стоило просто залить свою пасть суперклеем, а сверху обмотать скотчем, маляркой и изолентой — обязательно синей, чтоб наверняка, — и просто промолчать. Но нет. Он добрый мальчик, воспитанный мамой так, чтобы не оставить никого в беде. Даже если эта беда — не покурить вотпрямщас. Он сказал, что Чана знает лично, что означает — если что, на минуточку, — лишь то, что и Чан его тоже знает. Они, видите ли, вместе на всяких тупорылых мероприятиях школьных тусуются. Тусуются, мать его. Какой же ты, Ким Сынмин, полудурок. Вот и тусуйся тут теперь, пытаясь в землю не врасти и не уползти пристыжённым лохом на лавку.  — А ты куришь? — Чан вздёргивает бровь, кажется, искренне забавляясь от всей ситуации. О да, Ким мамина-гордость-папина-радость-школьное-сокровище Сынмин умеет курить. Или общается с теми, кто курит. Как планета ещё не схлопнулась? Сынмин закатывает глаза так, что становится даже немного больно. Как-то уже и не прям он неловко себя ощущает. Какая разница, кто там твой школьный краш и насколько он хорош, если он вдруг насмешливо относится к тому, что мальчик-отличник может курить?  — Ага, кончай дурить. Дай зажигалку, а потом поржёшь. — Воу, Сынмин, полегче. — он смеётся, открыто и без всякого стеснения, громко, звонко; приподнимает руки в полном «я сдаюсь». — Просто интересно стало. Без всяких там… ты понял. Едва ли он верит. Хотя Чан, с неудовольствием поведя плечами от явно затянувшего молчания, всё же протягивает ему зажигалку. Это выглядит как «хочешь бери эту штуку и иди», как полную готовность закончить разговор и всё такое. Даже без просьбы вернуть.  Сынмин сдаётся.  — Чан, я знаю о своей репутации, если чё. Если ты решил что «ебать, мальчик-отличник курит? нихуя себе», то это ничё такого. Обычная хуйня. Чан прыскает со смеху. Возможно, изолентой стоило бы заклеить его вечно распахнутый рот и эти красивые губы — это, типа, почти вызывающе, вот так вот хохотать и быть предметом споров «а они у него реально свои такие пухлые?» среди половины старшеклассниц.  — Бо-оже, Сынмин, и много у тебя такой хуйни в голове? Мне рял просто интересно стало. Мы почти не общаемся про что-то не школьное на всяких там репетициях. — он утирает костяшками проступившие от смеха слёзы, а Сынмин безбожно залипает на что-то вот настолько простое. Полный отстой — и ситуация, и Сынмин, и его прегейская душонка. — Какие ваще идиоты про такое думают?  — Очевидно, те, кто выросли на популярных фильмах, где есть отличники, не?  — Да ладно, — Чан фыркает, легко и панибратски хлопая его по плечу, — Ты даже не выглядишь как типичный отличник. Это… неожиданно приятно. Странно, наверное, от таких слов ощущать у себя где-то вместо сердца вскипающий котёл, но Сынмину нравится многое, что вылетает из этого рта напротив. Дело, конечно, в том, кто владелец этого рта, а не в самом этом рте, но это уже тонкости.  Сынмину не стрёмно признать, что у него краш абсолютно обычный и совпадающий со многими — на Чана грех было бы не запасть.  — Окей… я пойду. Увидимся на репетиции? — это не должно звучать вопросом, ведь они оба знают, что да.  Да, репетиция будет завтра, в том душном актовом зале, где барахлит правая колонка, а микрофон, что всегда отдаётся в руки Сынмину, заклеен синей изолентой, чтоб не выпадали батарейки. Да, они точно увидятся, ведь Сынмин — ведущий, а без Чана никто не запустит дохленький ноут с затёртым стикером, который был приклеен непонятно кем на его крышку ещё пару лет назад.  Но Чан всё равно кивает, довольно улыбаясь: — Ага, увидимся. Не проеби зажигалку… И с тебя завтра сигареты на перекур, раз уж ты куришь. А то мои типа до завтра точно кончатся. — Ага, да. Пока. До завтра. — невпопад и с беглыми кивками, но Чан, вроде, довольно смеётся и на это, так что Сынмин не чувствует себя глупо.  Ну, а Джисон как-нибудь обойдётся без своей пачки завтра. *  Сынмин тихо мурлычет себе под нос финальную песню, развалившись на ступеньках у запасного входа. Солнце греет макушку, а каменные ступеньки, нагретые на солнце, греют его задницу. В руках — телефон и открытый в тик-токе диалог с Джисоном, приславшим ему, по ощущениям, половину своей ленты; во рту — сигарета, а за ухом — ещё одна.  Перерыв между прогонами ощущается настоящим глотком воздуха. Даже если воздух проходит в его лёгкие вперемешку с сигаретным дымом. После репетиций с их абсолютно двинутой организаторшей даже пары хлора покажутся свежим дуновением ветерка.  — Ты бы ещё прямо в актовом закурил. Из дверей ебать как дымом внутрь тянет. Чан звучит практически возмущённо, без спроса вытягивая из-за его уха сигарету; протягивает руку, выпрашивая зажигалку, и Сынмин, не глядя, протягивает её. В грудине, там, где у нормальных людей сердце, снова вскипает его личный котёл. Греется от того, как слаженно и легко это всё у них выходит. Словно каждую перемену выбегают покурить, а не впервые сговорились. — Не, в актовом не закурил бы — там пожарка рабочая. — и запрокидывает голову назад, щурясь на один глаз, чтоб не так слепило солнцем. Чан ожидаемо смеётся, покачивая головой. Он вообще смеяться любит. Такой вот солнечный и смешливый, до одури и мурашек комфортный мальчик-солнышко. И Сынмин даже не знает, что точнее: солнышко — потому что греет и яркий, или солнышко — потому что хочется остерегаться и не приближаться, а только осторожно поглядывать издалека, чтобы не испепелило к хуям. Подходит буквально всё.  — Чё там эта? Сильно мучала? — Да не, порядок. Просто захотела прошлую отбивку. — Фу, она мне в кошмарах уже снится. Хоть бы на один праздник поменяли. Чан кивает, затягиваясь, и зачем-то всё на него смотрит. Сынмин, затянувшись, вслепую тушит сигарету об ступеньки, и тоже не отводит взгляда, хотя шею уже тянет от неудобной позы — вот так глядеть на Чана, стоящего позади, то ещё удовольствие. Хотя и правда удовольствие — чё бубнить? Когда Сынмин ещё с ним в гляделки поиграет? В этих гляделках даже можно моргать и шариться глазами по лицу, но главное — случайно не заговорить.  В целом не заговорить, а не только постараться не выдать случайно «ты такой охуенный, я б с тобой подолбился в дёсны».  За такое можно и по роже схлопотать. Сынмину не хотелось бы вести этот долбаный концерт с разбитым носом или подбитым глазом. И да, каким бы добрым там ни был защитник всех сирых и убогих — Бан «тебе точно помощь не нужна?» Чан, неуместные предложения могут из кого угодно сделать человека, жаждущего крови и насилия или, хотя бы, желающего разбить кому-то нос. И даже если симпатичный тебе парень жмётся к тебе бедром и прилипает всем своим телом, когда вы сидите на длинной пустой лавке, где полно места; даже если усаживает к себе на колени со звонким хохотом, потому что все стулья вокруг заняты или утянуты на сцену для номера; даже если он кладёт тебе свою ладонь на колено, горячо шепча в ухо какой-то тупорылый анекдот про инцест в семье грибов — это всё ещё ничего не значит. Ведь ты можешь просто оказаться гейским геем с гейским взглядом на мир и получить в нос. Вернёмся к началу — в нос Сынмин получить бы не хотел. — Жопу двигай. — Чан отмирает первый, завершая эту их негласную игру в гляделки, и, не дождавшись движения, приземляется на самый краешек ступеньки. Потом ёрзает, упираясь бедром в бедро, очевидно, чтобы Сынмина просто подвинуть.  Колени у Сынмина начинают абсолютно бестолково подрагивать; напряжение крадётся неуклюжей кошкой по ногам и позвонкам. — Не хочу обратно. — Чан бурчит, приваливаясь ближе. Делает длинную затяжку, роняет пепел на чёрные джинсы, совсем не обращая на него внимания; Сынмин глазами прикипает к этой серой пыли на его бедре. Приплыли.  Язык липнет к нёбу; пальцы чешутся от желания коснуться бедра и стряхнуть со штанины пепел. Сынмин тяжело вздыхает, с сожалением отмечая, что его дурацкие подростковые гормоны явно бьют ему под дых, заставляя проиграть в этой битве здравомыслия. Никакого здравомыслия — только чужое тёплое бедро и падающий на него пепел. — Будешь? Чан протягивает сигарету почти к его губам, заинтересованно вглядываясь в лицо, но это — взгляд, в смысле, а не сигарету — он замечает не сразу, а только когда поднимает голову, рассеянно крутя глазами, как крохотный котёнок. Чужой хмык звучит так легко, что Сынмину чудится, словно его и не было; словно его принёс с собой тёплый сухой ветер, залезающий под рубашку.  Лучше бы ему под рубашку залез кто-то другой.   — Буду.  Он тянется вперёд, губами обхватывая фильтр так, чтобы коснуться чужих пальцев; ожидает, что они тут же исчезнут, что Чан отдёрнет их, тут же отвернётся, найдёт себе интересное дерево для разглядывания, а пальцы оботрёт об штанину. Но пальцы остаются на месте. Сынмин осторожно затягивается, на всякий случай прихватывая зубами сигарету, чтоб не свалилась.  Губы всё ещё касаются тёплой кожи. Он чуть наклоняется назад, чтобы отодвинуться от чужой руки самостоятельно. Цедит совсем нехотя и ни капельки не думая: — Это как-то по-гейски было. Особенно если ну, знаешь, с геем, Чан. Жаль, что ты не знаешь. Хотя нет, не жаль, а то не предложил бы свою сигарету и скривил лицо. Ну, наверное. Может и не скривил бы — кто его знает, а? — Ага. Чужой голос неожиданно звучит не слишком-то уверенно и, кажется, едва не даёт петуха. Сынмин давится дымом.  — По-гейски много чё было, но заметил ты только это.  Он сам склоняется ниже, чтобы, щурясь и непонятно улыбаясь, снова заглянуть в лицо. Сынмину хочется спрятаться, по своему обыкновению, но он не прячется — смотрит в ответ, стискивая в зубах сигаретный фильтр; пепел, сорвавшись, падает ему на коричневые брюки. Мать его, наверное, убьёт, если он их прожжёт. Да ну и к чёрту бы эти брюки. У него есть проблема поважнее.  Чан забирает — практически, наверное, выдирает — у него изо рта сигарету и затягивается ею сам. Пытается во что-то драматичное, кинематографичное, уровня мировых кинолент, а может наоборот — самых клишированных и подростковых, но выходит вообще иначе. Очень по-банчановски так выходит, со странным лающим смехом, который он не может удержать, и яркой улыбкой с проклятыми ямочками.  — Это ты типа непрямой поцелуй намутил? Чан коротко закатывает глаза и цокает. — Тебе всё в лоб констатировать надо, чтоб ты не спрашивал? — Словами через рот — это очень сексуально, ты знаешь? — Мальчики-отличники не знают такого слова. — И не знают, что такое дрочка, но я же на тебя дрочил. — Сынмин довольно улыбается и опускает взгляд, слыша задушенный кашель — Чан подавился дымом. Смотрит на чужое бедро, усыпанное пеплом и, одурев от собственной наглости, смело сметает ладонью весь мусор со штанины.  Действие бытовое, без подтекста, но от простых касаний к практически интимному месту как-то нехорошо ведёт. Может дело, конечно, в том, что у Сынмина в голове куча ввинченных туда странных болтов, самых разных форм и размеров, а может в том, что он и за руку-то никогда никого не держал, но это как-то и не важно совсем. Важно то, что он потрогал бедро Чана и горд этим, как одержимый маньяк. — Ты… умеешь целоваться? Сынмин, внезапно для себя, кряхтит в самой жалкой и нервной пародии на смех. Как-то быстро Чан всему учится — уже и словами через рот говорит. — Бля, я типа… — соврать — как первая реакция. Бей или беги; говори, что есть опыт или останься без парня мечты — всё как в самых тупорылых сериалах, что всегда крутили по ТВ и как в тех фанфиках, которые он ночами в себя впитывает вместо конспектов парочки параграфов. Но надо ли ему это? Чтобы что? — Я типа нет. Ваще нихуя. Это будет худший поцелуй в твоей жизни.  Чан, как и всегда, смеётся. Кажется, тоже нервно; кажется, уже жалеет, что спросил. Выкидывает куда-то в сторону сигаретный бычок и, помедлив, кладёт руку на колено. Ого.  — Думаешь? Сынмина прорывает от смеха. — Это так клишированно прозвучало! Пиздец, Чан. Не говори так больше, типа… никогда? Я правда не умею целоваться — я не просто думаю, я знаю. Это даже не особо неловко. Было бы по-настоящему неловко, если бы Чан дал ему в глаз или посмеялся как-то иначе, не так, как обычно. А так просто… смущающе немного. Но в целом даже хорошо. Может, ощущается как сюр, но Сынмин бы хотел снять такую короткометражку однажды.  Чан тянется ближе, заглядывая в глаза. — Окей, ладно. — звучит немного пристыжённо. И Сынмин соврёт если скажет, что ему за это совестно. Не-а. Нихуя. Нечего превращать хороший момент во всратую сценку из сериальчика.  — Ты не умеешь целоваться — это я понял. Не стыди меня. — Ага. Мечтай. — Но хочешь? — А кто вообще не хочет целоваться в старшей школе? Чан морщит нос, щёлкая его по лбу: — Ты дохуя анализируешь для старшеклассника. — А может это ты просто недостаточно мыслишь? — это не так и Сынмин это знает, но Чан только довольно фыркает, словно пёс. Их словесный пинг-понг явно ему по вкусу. Это греет сердечный котёл неоправданно сильно.  — У меня много мыслей, что я хочу тебя поцеловать. Считается?  — О, ну нет. Тогда и правда недостаточно много мыслишь. Думаешь о несбыточных мечтах. Вместо ответа Чан коротко чмокает его в губы. Лыбится довольно, облизывая свои — явно пытаясь устроить провокацию, но выглядя скорее как голодная собака (в самом не сексуальном из смыслов этой фразы), — и, хотя явно пытается этого избежать, ужасно краснеет.  Классный старшеклассник чмокнул его в губы прямо у запасного выхода актового зала, когда они просто вышли покурить. Тянет на историю, которую можно рассказывать на всех попойках до конца жизни.  — Перекур кончился — нам надо идти. — Сынмин едва не начинает смеяться от того, как меняется лицо Чана, когда он слышит эти слова.  — Это всё, что ты хочешь сказать? — Да. — Сынмин уверенно размашисто кивает и, выдохнув, поднимается на ноги. — И ещё хочу попросить тебя отряхнуть мне задницу от пыли. Чан, хмыкнув, приподнимает бровь и тоже поднимается со ступенек. — Мы уже на таком уровне отношений? — Мы ни на каком уровне отношений. — он пожимает плечами, с удовольствием разглядывая залитое апрельским солнцем лицо. — Просто даю тебе воспользоваться возможностью потрогать меня за жопу. — Как грубо и прямолинейно. А как же сначала поцеловаться? — Ну, — он довольно усмехается, — В губы ты меня уже чмокнул, а там и до поцелуев недалеко, а может и до отношений… Что-то ещё?  Чан неверяще покачивает головой, прикрывая глаза. Выглядит довольным, таким, словно ему сказали что-то и правда хорошее, словно Сынмин рассказал ему очень неплохую новость, таким, словно он услышал что-то по-доброму забавное.  — Нет, ничего. Поворачивайся — будем отряхивать тебя.  Отряхнуть не успевают — организаторша утягивает их в актовый зал раньше. Сынмин, ловя чужой рассеянный взгляд, думает, что теперь садиться на чужие коленки в отсутствии стульев будет чуточку спокойнее.