Метонимия

      Готем. Однажды Брюс сказал, что этот город словно живой: давит и терзает тебя, заставляет карабкаться по его исписанным граффити стенам, пока, после очередного падения, ты наконец не заметишь сломанных о камень рук. И он прав, что ж, Готем – это дикость. Однажды, во время эпизода очередной игры в ассоциации в кабинете доктора Томпкинс, Джейсон связал это место с матерью; нечто темпераментное, прижимающее тебя к теплому телу, пропахшему терпким дымом и пресноводной рыбой, чуть скрытой дешевым пищевым ароматизатором. Она роняет горячие слезы на твою макушку, щекоча соломенными волосами лицо и моля о прощении за что-то отдаленное, но только пройдет секунда – и тебя отбрасывают холодные мокрые руки, готовые разодрать бетонный пол от ужаса и боли абстиненции. А потом приходится сидеть тихо, жаться к холодной батарее, становясь свидетелем очередной пущенной в нос грязно-розовой дороги, в надежде, что эта женщина, только что бывшая твоей мамой, успокоиться и уснет, прежде чем в очередной раз схватится за уже затупившийся шприц, покрытый коричневым налетом. Он был слишком мал, чтобы понимать. Он стал слишком большим, чтобы обвинять.       Но Тодд не вырос. Будучи сыном преступника, стелящегося под самого неоднозначного и непредсказуемого криминального авторитета, Джейсон научился ‘играть во взрослого’, особенно во время очередных арестов отца: брать ответственность за мать, попеременно находящуюся в сознании, добывать еду, воруя сначала в одиночку, а потом с группой таких же беспризорников, разбираться с налоговиками, прижимая старую тумбу к входной двери, как будто этот картонный ящик был способен защитить их от коллекторов, цепных псов капитала. Но все это лишь игра, перфоманс, тривилизация. Тогда казалось, что никакой разницы в этом нет, но сейчас, когда каждый шорох в огромном поместье Уэйнов заставлял сердце подпрыгивать, сжиматься в грудной клетке, Тодд чувствовал, каким маленьким он был в собственном теле, что он вновь стоит закутанный в отцовскую куртку авиатор, ощупывая уже начавшую коченеть шею матери, ища течение застывшей в венах крови. Джейсон хватается глазами за плакат ‘Летающие Грейсоны’ над кроватью, запоминает царапины, потертости на выцветающей бумаге, пытается отвлечься, усмирить агонию. Стук. Он поворачивает голову, видя в дверном проеме внушительную фигуру Бэтмена, Брюса Уэйна, разочарованного и разочаровавшего отца.       – Не собирался приходить сюда, – выговаривает Тодд, стыдливо отводя взгляд.       – Ты сможешь простить меня? – Голос Брюса медленный, не зная его достаточно хорошо, можно было бы сказать, что мужчина спокоен. Джейсон молчит, вздыхает, слегка кивая головой. Слова кажутся лезвиями, крадущимися вверх по разорванному горлу, воспаленному после ингаляторов Крейна.       – А ты меня не сможешь.       – Когда-то это было правдой, но Джейсон, все мы заходили слишком далеко, начиная с меня, – голос мистера Уэйна дрогнул, лишь секундный треск льда, за усталой хрипотой.       – Я столько натворил, что прошлое не вернуть, – нужно быть дураком, чтобы не признать этого, нужно быть родителем, видящим перед собой своего ребенка.       – Ты хочешь вернуться?       – Сюда? – Тодд прячет руки в карманы, он смотрит на комнату, шагая вперед, как если бы правда не боялся того, что ждет его за терракотовой дверью. В этом помещении жил кто-то другой, кто-то погибший в аллее Преступлений; ребенок с неостанавливающимся сердцем, младший сын Брюса Уэйна. Это был не он, не дворняга Джейсон Питер Тодд, трупом вставший перед вратами Аркхема, но Робин, символ, яркостью которого подчеркивалась тьма Бэтмена. – Нет, эта жизнь окончена.       – И какая ждет впереди?       – Пока не знаю.       – Я отказывался видеть страх, который мучал тебя, потому что это наша общая слабость, он овладел нами, но страх - плохой учитель… Мне жаль, что я не помог тебе победить его.       Массивный часовой шкаф внизу отсчитывал секунды, его тихое дыхание доносилось до загустевшей тишины, повисшей в четырех стенах, хранивших слишком многое для бесчувственных досок. Не хотелось уходить, но чем дольше Джейсон стоял здесь, тем сильнее его отторгало это место. Касаться этих вещей было больно, не вышло сложить в спортивную сумку и пары кроссовок, он вновь почувствовал себя беспризорником, крадущим чужую одежду с бельевой веревки. Каждая фотография на виниловых пластинках прогоняла его острым вниманием и призрением, сокрытым в напечатанных улыбках, подчеркнутых яркой красной помадой, за которой обнажается ряд хищных зубов… Они пугают, они так похожи…       – Когда ты убил Джокера, ты сделал это ради меня?.. …       – Да, ради тебя.       – Спасибо.       И Тодд ушел. Он больше ничего не мог получить, ничего не мог отдать, это было бы нечестно, ни по отношению к Брюсу, ни к нему самому. Он двигался вдоль побережья Бернли, когда на город начало опускаться ночное покрывало, бережно согревающее каждую выпущенную пулю, попадающую в напряженную плоть, сквозь обожжённую пороховым огнем кожу; чем ближе подходишь к Ист-Энду, тем отчетливее слышаться характерный запах, и пусть Бэтмен хоть кровью омывает каждый камень на сбитом тротуаре – он не уйдет, призраком останется в вечно влажном воздухе, сковывая плечи своим могильным веянием.       Несмотря на время года, в Готеме быстро темнело, рано, многие говорили, что это из-за смога от коррумпированных полулегальных заводов, сбивавшегося с низколетящими облаками, характерными для местности. Сквозь эту дымовую завесу порой и днем попадало не больше света, чем из-за зашторенных окон в дождливый день. Кэтрин, приемная мать Джейсона, часто шептала своим птичьим голосом, что городу просто стыдно, что он старается прикрыться, скрывая наготу развращенных человеческих душ, танцующих с лязгом холодного металла. Но она ошибалась. Даже сейчас, когда Джейсон готовится уезжать настолько далеко, насколько хватит бензина, он мог заметить, как бережно тени обращаются с людьми на этих улицах, не стыдятся, но защищают. Вот крадется мальчишка, лет восьми, со спутанными темными волосами, припорошенными строительной пылью, он опасливо озирается, прижимаясь к зеленой стене продуктового магазина, сквозь решетки на окнах которого падает синий свет. А темная ткань сумерек следует за ним, подначивая сильнее сжать украденную буханку хлеба, узорами на асфальте подсказывая, куда бежать, если кассир резко вынырнет из-за двери, на которой все еще остались следы уличных беспорядков. Или вот, женщина, лицо которой уже облюбовали возрастные морщины, стоящая с группой молодых девчонок на углу улицы, прямо перед поворотом на Нарроу. Умудренная опытом, она не спешит подходить к мужчинам, сначала осматривает их – ищет укрытия в тени, если в заднем кармане просиженных джинов выпирает твердая деревянная рукоять. И тень ей позволяет, прикрывает густо накрашенные глаза, когда этот человек уводит под руку блондинку с озорной улыбкой на лоснящимся жиром желтоватом лице.       – Джей? – голос заставляет дернуться, вспомнить о потребности дышать, вопреки страху вместо воздуха заполнить легкие дозой Крейновской дряни.       – Молли? Что ты здесь делаешь? Ты должна была бежать отсюда вместе с Диего!       Дженсен напрягается, прислушивается к дыханию, будто бы пытаясь понять, тот ли перед ней человек, которого она знала; что-то поменялось в глазах Джейсона, появилась тусклая зеленая искра, обтекающая стеклянный, словно у мертвого зрачок. Тодд сильнее вжимает голову в капюшон красной толстовки, упираясь левой щекой в грубую синтетику, вызывая неприятное покалывание узловых стежков. Молли сомневается, можно ли доверять ему? Тому, чей знак соскребают вместе с густым бордовым пятном позади них. Вечное напряжение – инстинкт, вбитый под кожу с осколками искаженного нечто, которое в их окружении принято назвать детством, к нему быстро привыкаешь. Но все же, Дженсен доверяла Джею, и смотреть на него сейчас, словно впервые видишь – непривычно.       – Я не могла уехать. Оскар и Руби, когда Красный К… –, Молли запнулась, заметив дрогнувший глаз собеседника. – Когда начался весь этот кошмар, я сказала им залечь в квартире в Отисбурге, потому что Оскар – упертый баран, считающий эту географическую помойку своим домом. А потом они просто перестали отвечать на звонки, я слышала, что в том районе было несколько взрывов.       Молли говорила сбивчиво, то и дело хмурясь или сильнее прижимая скрещенные руки к принту The Smiths на темном свитшоте, каждое ее движение выдавало упрек. Джейсон чувствовал две оперативные кобуры, утяжеленные парными M1911 под укороченным бежевым бомбером, но все равно был уязвимым перед ней, как будто эти пистолеты – лишь игрушки, складные ножи, которыми он выпендривался перед сверстниками когда-то давно. Слишком давно, чтобы быть взрослым. Между тем Молли продолжала, соблюдая дистанцию и не выходя из-под света уличного фонаря, чудом сохранившего нетронутой гудящую лампу, теперь стеной очерчивающую островок ‘безопасности’ под ее кроссовками.       – Я купила билеты в Балтимор, мне и Диего, планировали пожить у знакомых, только хотели сесть в автобус, как я увидела поток дыма над Ботаническими Садами. Сначала подумала, что там взорвалось что-то горючее, потому что этот сраный черный столб был таким блядь густым. Тогда связи уже не было, я отправила Диего одного, а сама свалила с вокзала и побежала туда.       – Да, я знаю, когда мои… Знакомые перечисляли нанесенный мной ущерб, они упомянули разрушенную улицу чуть ниже Отис. Почти сразу же подумал о квартире, но ее не должны были использовать с тех пор, как копы накрыли варщика Марони на перекрестке!       Это он виноват, его ярость была столь обширна, что, когда наркотик Пугала забрал ее, внутри обосновалась дыра, затянувшая в себя пол города словно безумное торнадо. Но все же было одно различие: торнадо не хотело убивать, оно было лишь случайностью, трагичными погодными обстоятельствами, а не человеком, желающим почувствовать вращение мира вокруг личной боли. Джейсон сжал руки, непроизвольно наклонив голову, сам не заметив момента, когда полностью развернул осунувшееся лицо к Молли. Прошло не менее четырех секунд, за это время он мог выпустить минимум две пули, забрать жизнь двух человек, когда Тодд наконец заметил округлившиеся карие глаза, чьи зрачки расширил приглушенный закат убегающего солнца.       – Ти Джей, что это? Джейсон отвернулся, вновь кутая щеку в ткань, уже покрытую мелкими крапинками выступившей крови, чуть смазанной вблизи швов.       – Ничего.       – Джей, ты же знаешь, ты можешь мне до-       – Нет, Молли, я блядь не знаю! Я больше не знаю кто я такой, откуда бы мне знать, кто ты и могу ли я тебе доверять?! А ты мне?       Дженсен промолчала, выражение ее лица было похоже на выражения тех, кто просыпался глубокой ночью от пущенного под ребра ножа, проворачивавшегося меж мягкими тканями. Голос Джейсона начал надламываться, и он ненавидел это, всегда старался подражать Брюсу, скрывая слезы за холодными тонами. У него никогда не получалось: Джейсон буквально пылал изнутри, раскалял каждую искру до яростных пожаров, порой оставляющих импульсивные следы на плечах от побелевших рук. Как же льду удержаться там?       – Прошу, не смотри на меня так, ты сама знаешь это. Все изменилось, не так ли? – Тодд буквально не умел, принимать последствия; вспыльчивый ребенок, бей-беги, как еще он мог относиться к тому, что заставляло застывать на месте словно камню. Его основой была взрывоопасная смесь, обложенная впитанным пренебрежением и хрупкой показной самостоятельностью.       – Хорошо, Джейсон, – Молли отступила. – Взрыв обрушил часть дома, я поднялась на этаж по пожарной лестнице, там был жуткий беспорядок из бетона и пыли, но ни Оскара, ни Руби. Я шла в опорку на аллее, они часто прячутся там, еще с тех времен, когда ты был с нами.       – Тогда вперед.       До Аллеи Преступлений оставалась минут десять ходьбы, пространство между ними твердело от напряжения, заставляя время растягиваться в неловкую вечность, возрастающую и требующую все больше пространства между ними. Вскоре за углом начал обрисовываться силуэт здания, казалось, что в нем начало плесневеть даже потертое стекло. Ну, по крайней мере те его части, которые все еще держались в пластиковых рамах.       Молли и Джейсон переглянулись, Дженсен пошла первой. Входная дверь, припорошенная облетевшей зеленой краской, была плотно заколочена изнутри, как это обычно бывает с ‘бесхозными’ домами в таких районах. Чтобы попасть внутрь нужно было зайти в узкий переулок с помятыми мусорными баками, обставленными железными бочками, около которых порой грелись смелейшие и отчаяннейшие из бродяг, позволивших себе ночевать в этом месте. За небольшой кирпичной кладкой, увенчанной колючей проволокой, таилась длинная арматура с грубой петлей на конце, а в окно на втором этаже был вставлен небольшой деревянный брусок. Молли встала на бак, потянувшись ржавым железом к окну, немного сноровки – и обломок скользил вниз, таща за собой пыльную веревку, осталось только подняться наверх, добраться до пролета пожарной лестницы, не доходящей до первого этажа. Само окно было перевернуто: замок на нем выходил наружу, а не внутрь как должен был, Джейсон помнил, как старшие ребята мучались с его установкой, Джонни, высокий тощий парнишка с вечно чумазым лицом, отбил себе фалангу мизинца, он тогда жутко ругался, казалось, каждый ребенок в радиусе десяти метров пополнил свой словарный запас. Не то что бы хоть кто-нибудь вспомнил об этом через неделю, когда семья Джонни скромно хоронила его в закрытом гробу, после нападения семьи Марони с их коронной плавиковой кислотой.       – Твою мать, у тебя есть невидимки?       Молли мучалась с замком, опираясь животом на перила, вставив небольшой балисонг в узкую скважину. Секрет заключался в том, что замок был сломан, его нельзя было открыть оригинальным ключом, только взломать, что доставляло огромные проблемы для тех, кто не знал о повреждённом механизме, незваных гостей. Это не мешало особо упорным разбивать стекло, которое в худшие времена сначала менялось дважды в неделю, а потом было просто заменено куском срезанной откуда-то фанеры, но все же отсеивало некоторую часть желающих.       – Теряешь хватку?       – Кто бы говорил, когда ты в последний раз держал в руках отмычку? В особняке размером с чертово футбольное поле.       – Дай сюда, щас будет мастер-класс. Не успел Тодд потянуться за ножом, как окно открылось, обдав улицу жалобным скрипом.       –Тут открыто, гении.       На встречу руку протянул рыжий подросток со спускающимся от выступающего надбровного выступа носом, на серые глаза густо падали пушащиеся пряди чуть недостающих до плечей волос. Молли приняла помощь, схватившись за рукав бордовой парки, ловко взбираясь в уютно обустроенную комнату, забитую коробками с кассетами, очевидно, купленными за бесплатно, и увешанную плакатами рок групп, большую часть которых перенес Джейсон из коллекции своего отца, после его смерти. Здесь пахло особенно, как в магазинах возле касс, окруженных разными конфетами и пачками чипсов – дофамином в дешевых ярких упаковках. Раньше здесь кипела жизнь, пока сначала Ма Ганн не пересадила часть детей в колонии (или больницы, если те слишком бурно сопротивлялись Бэтмену), попавшись на ограблении ювелирки, а потом уже и социальные службы не устроили несколько облав. Меньше беспризорников от этого не стало, но от идеи держаться большими группами отказались, явно доставив удовольствие администрации города, глаза которых больше не мозолили стаями помойные крысы. Тодд так же быстро оказался внутри здания.       –Оскар! Боги, я чуть с ума не сошла, пока искала вас около Отис. Ты в порядке? Как Руби?       –Джейсон, – Тодд обернулся на голос друга, только что-то смущало в стальных нотках, иначе отражавшихся от бетонных стен.       – Йо, Брок, че ка-       Удар.       Кулак попал прямо в челюсть, вызвав тупую боль, пульсацией отдавшуюся вверх по черепу. Не больше секунды на оценку ситуации, еще четверть на принятие правильной стойки – дальше Джейсон повели механические рефлексы, которые с потом и кровью вбивал в него Брюс, день за днем клином сеча остроугольный камень, придавая ему форму, форму солдата. Первый ответный удар – джеб – и он вновь Робин, всесильный чудо-мальчик в желтом плаще, продолжает серию ложным выбросом руки в свинг, тут же с размаха ударяет коленом по носу увернувшегося Оскара, слышит хруст сломанной переносицы.       – Какого хрена?! – Молли пытается схватить Джейсона за подол бомбера, насмешливо ускользающий из ее рук в последний миг, будто птичье оперенье.       Тодд хватает друга за загривок, чуть надавливая, чтобы следующий апперкот вновь упал на окровавленный нос. Слышится свирепый стон, но Робин не обращает внимания, осыпая противника ударами по корпусу, получая в ответ по коленному суставу, после чего вынужденно опуститься на пол. Он упирается ладонями в деревянные доски, отталкивается, резкий пинок в нижнее ребро неповрежденной ногой, очередная трещина в чужих сокрытых теплой плотью костях, и Джейсон – Красный Колпак – ощущает знакомое жжение под руками, сковывающих все тело, стучащееся в легкие; подначивающий металл оттягивает кожаные ремни: «Колпак, Колпак! Возьми нас, прогони страх прочь, покажи, кого тут действительно не стоит злить!». И руки сам тянутся под куртку, полированный блеск молнией проходит по лицу Брока, его догоняет щелчок предохранителя, и теперь в глаза Оскара смотрит не плотоядная зеленая искра в чужой радужке, костром зажегшаяся в ночной темноте, а дуло кольта, готовое выпустить пулю, похоронить его, здесь, среди воспоминаний и отголосков не прекращающей играть музыки, среди подростковых речей о бессмертии и самонадеянных амбициях, полноценной жизни, очерненных взрослением и треснувшими розовыми стеклами на погнутой оправе. На секунду кажется, что они все должны были уйти вслед за тем временем, но вот они: стоят перед друг другом, в догадках кого больше пугает зажатое в руке оружие.       –Джей! – Дженсен бросается вперед, вставая прямо перед пистолетом, твердо обхватывая ствол руками.       Она не встречает почти никакого сопротивления, когда отдергивает еще холодный метал от ладоней Тодда и бросает его в угол комнаты, сбивая покрытую пылью паутину. Глаза Оскара все сильнее наливаются кровью, а ногти продавливают кожу ладоней.       – Это все из-за тебя, ублюдок, из-за тебя все превратилось в чертовы руины! И ты смеешь стоять тут на горе трупов и улыбаться? Меня тошнит от тебя, ты как паразит, цепляешься и медленно убиваешь, а потом, когда все наконец увидят твою прогнившую душонку, просто сваливаешь в другое место! Ты поступил с нами также! Это ведь ты притащил Бэтмена на то дело Ма Ганн, из-за него Джерри проведет остаток жизнь в инвалидном кресле, с трубками во всех блядь дырках! И самое забавно, ты решил оставить это при себе! Мое горе – твой грязный секретик? А теперь ты, похоже, собираешься валить из Готема?       – Иди ты к черту, Брок! Это была случайность! Рано или поздно сами бы спалились. Не думаю, что кучка малолеток, пишущих придурок через ‘е’, охренеть какие гении конспирации!       Оскар бросается вперед, но останавливается перед расправившей плечи Молли, стоящей словно маяк среди бурлящих волн, неистово стучащих по прибрежным скалам, пытающихся погасить друг друга. Никто из них не может прости сквозь ее тонкие руки. Ее голос звучит мягко, как будто убаюкивает малолетних детей, отказывающихся ложится в поздний час.       – Послушай, Ос, я знаю, что последняя неделя была адской, у нас сейчас просто немного поехала крыша, ладно? Мы обязательно со всем разберемся, погоди ты чуть-чуть, – Молли устало накрыла пальцами глаза, под которыми залегли коричневые тени, цветущие на смуглой коже. Вздох. – Так, где Руби? Она наверняка испугалась, вы двое ужасно громкие.       – Я не знаю где она, мы разошлись почти сразу после твоего звонка, она сказала, что у нее остались дела дома. Последнее сообщение было прямо перед блэкаутом, написала, что в безопасности.       –Замечательно, отправить двенадцатилетку ходить по Готэму одной, когда в окно стучится гражданская война. – У Дженсен задергалось нижнее веко.       – Она не маленькая, мы в ее возрасте спокойно обходились без нянек. Тогда по улицам тоже гуляла война, между Марони и Фальконе, псих с токсикоманией не страшнее двух мафиозных кланов.       – Да, и насколько ты помнишь, нам буквально пришлось отменить правило: ’Нельзя включать музыку в течении двух дней после похорон союзника’ из-за того, что никто полтора месяца не мог притронутся ни к магнитофону, ни к проигрывателю! Мы не успевали собрать деньги на надгробие для одного, когда на порог подкидывали еще двух.       – О, если ты так волнуешься – иди и поищи ее. К слову, классный шрам Джейсон, не думал, что ты фанат, – рявкнул Оскар и обошел Молли, торопливо засеменив по лестнице, отзываясь лишь ахами старых половиц, заканчивая разговор хлопком крепкой двери об криво вырезанный проем.       Его место заполнила тишина, позволяя услышать тревожную песню отходящего ко сну города. Джейсон накинул на голову капюшон, слетевший во время боя. Было странно надеяться, что как только он вернется, его примут словно бы он ушел всего на пару дней, а не прожил несколько новых жизней. Он переступил с ноги на ногу, ожидая гноя, который вот-вот польется из вскрытой старой раны, почерневшие струпья которой едва заросли молочной кожей. Тодд почувствовал под подошвами щепки от свежевыструганных гробов, которые приходилось хранить прямо здесь, ведь иногда дома, в которых жили погибшие, исчезали вместе с ними. Раньше никто не решался вымести древесную стружку, позволяя беспорядку быть свидетелем скорби – маленькая горстка свежей земли на далеком кладбище была слишком малым признаком некогда громкого смеха захороненного в ней тела. Теперь всем стало плевать.       – Это правда? – Наконец сказал Дженсен, буквально шепча, боясь, что старая краска впитает ее голос и сохранит обрывки в своих многочисленных трещинах.       – Что именно? Часть про фаната?       – Джей-       – Да, – Молли рвано вздохнула, что-то в ее глазах потемнело, будто укрепилось, стало плотнее обволакивать ее разум, и это был упрек, тот самый, которым она обдала Джейсона чуть раньше, который заставлял его уменьшиться в размерах, вновь впервые оказаться на улице средь огромных гротескных зданий, обвиняющих в рождении, не физическом, но ментальном, сжимающих и топчущих: ныне и впредь взросление - излишек. – О боже, Фэй была сумасшедшей старухой, я блядь даже не думал, что Бэт мне поверит. Они крали ту чёртову ювелирку для Джокера!       – Тебе-то какая разница для кого?! Ма Ганн была из тех немногих, которые правда давали детям что-то! Не подбери ребенка она – он шел к Двуликому, и это заканчивалось куда хуже пары лет в колонии. И она не брала на ‘прогулки’ младших! В отличие от сраного Бэтмена с его Робином.       – О, ладно, я проебался в тринадцать, жаль, что у Руби не будет такой возможности, под землей она перегниет до следующего дня рождения.       – Не смей прикрываться Руби!       – Да без проблем, подождем пока ты еще раз прочтешь мне лекцию о том, что я все отравляю, как будто я до сих пор не понял этого.       – Молли! – Оскар ворвался в комнату, теперь полностью игнорируя существование Джейсона, и подбежал к Дженсен, показывая разбитый экран. – Это Вуд, у нее проблемы, просит забрать от доков. Чайнатаун перекрыт от побережья, придется идти через Треугольник.       – Вот черт, у тебя есть машина? Мою отогнали пару дней назад.       – Твою мать, ладно, подберем с улицы – Брок и раньше угонял машины, но перестал после неудачного сбыта. Если поискать, у него наверняка осталось пару грабберов с несильно замороченной пайкой, но закинуть руку ближе к центру – кто-нибудь попадется в течении получаса. Более того, им все равно на востребованность и возможность подогнать автодилеру, главное – доехать, а значит круг претендентов расширяется. Или, если Молли доберется до своего ноута, можно будет настроить пейджер под частоту на месте, не пытаясь поймать водителя, Оскар все еще помнит базовые протоколы некоторых марок…       – Я подвезу, у меня мотик через квартал.       – Заткнись, богатенький мальчик, почему ты еще здесь вообще? Думаешь, твои прятки за юбкой Молли уберегут от того, что я тебе череп на двое расколю?       – Нет, меня уберегут твои оторванные руки, – Оскар встал в опасной близости от Джейсона, практически касаясь его лба своим, он был высоким, ненамного слабее тренированного Тодда, вкупе с его частым глубоким дыханием он мог напомнить молодого быка, которого впервые выгнали на шумную арену. Но все же Оскар не бросался в омут с головой – помнил о заряженных пистолетах в руках, которые смогли погрузить его город в хаос, погрузить Готем в хаос, место, где люди в костюмах летучих мышей и птиц на джетах и танках, развивающих 300 км/ч за 10 секунд – будни.       – Мотоцикл? Замечательно, веди, – Молли быстро переключилась на пропавшую подругу, однако за фарфоровой маской ее выдавал чуть менее поворотливый язык, словно онемевший от слишком кислой конфеты из магазинчиков чайнатауна, легким прищуром она давала понять, что разговор не окончен.       Но, как ни странно, группа, ведомая Джейсоном, торопливо пошла по промозглым улицам, то и дело заворачивая и срезая по крысиным тропам, пронизывающим остров словно капилляры, порой незаметная, но в них текла жизнь не менее бурная, чем на автострадах.       Подходя к Нортвуд, цветущей улочке, разбросавшей по себе рестораны среднего класса, магазины не только продуктовые, но и семейные, небольшие, скромные, но тепло приветствующие вывесками без решеток, можно было представить каким был Парк-Роу до рождения Бэтмена, до смерти Уэйнов, обратить внимание на умеренно ухоженные дома; спокойно дышащие здания, укрывающие детский смех, ссоры из-за оценок, телефонные пустые сплетни. Такая глупость, и на что люди тратят свои жизни? Ведь борьба с преступлениями в зеленых мини шортах, вынужденное воскрешение, братоубийство, вес застывающей на руках крови, кандалы прошлых ошибок, которые казались такими легкими, пока не защелкнулся замок на натертых после похищения наемным генномодифицированным убийцей веревками запястьях – то, чем должен быть забит разум подростка, не так ли?       – Вот и она, моя красавица, – Джейсон выбежал на пару шагов вперед, разворачиваясь и показывая рукой на Kawasaki Z900 ABS, стоящий между машинами. Мотоцикл отражал свет фонарей со всей улицы, собирая на своем черном корпусе звездную россыпь, которую не могло открыть облачное Готемское небо. Настоящий монстр с шестиступенчатой коробкой передач, четырьмя тактами и баком почти в 0,95 литра. И это еще без учета игрушек WayneTech, на которые Брюс был весьма щедр.       – И ты оставил это на улице?! – Оскар обожал машины, еще с самого детства часами наблюдая за работай своего отца механика.       – Там есть пару модернизаций, кто попробует угнать – закончит свою жизнь стейком well done. Электрошокер в лучших традициях Первого Ро-берта Банди.       – Первым был Кеммлер.       – Неважно. Мы втроем поместимся. Нет, Брок, ты не умеешь водить, и я просто не пущу никого из вас за руль, – Парировал Тодд еще до того, как Оскар начал тираду о потерянном доверии и о Молли, единственной обладательнице легальных прав на месте.       Он привычно сел на кожаное сиденье, заводя мотоцикл с мощным рычанием, спугнувшим небольшую стайку птиц, щебечущих на мокрых проводах. Краем глаза ему показалось, что за его спиной мелькнула ярко-желтая ткань. Почему сердце забилось чаще? Странное чувство дежавю зубами впилось в шею, требуя повернуться и проверить, на месте ли его плащ, ведь Робин без плаща – словно птица без крыльев. Дышать становилось все больнее, воздух выскакивал из груди, как если бы его выбивало ломом. В последний раз он касался этой рамы в прошлой жизни, до дурного сна, пронзающего его мозг в качестве предсмертной агонии – прощального подарка Джокера. Интересно, по пробуждению, когда все наконец закончится, сможет ли он еще раз позавтракать с Хенком и Донной, у которой получаются, наверное, лучшие блины во всем чертовом мире? Было бы здорово.       – Да ты можешь хоть до конца своих дней работать нашим личным водилой, меньшим мудаком не станешь, – Рев мотора заглушил слова Оскара, вместе с шумными попытками втянуть в свои легкие что-то кроме воды, почему-то пузырем окружившей голову Джейсона. Он ни разу не повернулся, пока его спутники садились на вытянутый корпус, тихо споря о чем-то, что казалось Тодду слишком далеким, чтобы пробиться сквозь окружающую его толщу.       Весьма быстро, нарушив меньше двадцати пдд, они подъехали к причалу, как обычно огражденному целым лабиринтом из ребристых контейнеров. За низкой оградой играло черное море, качающее на своих волнах суды, маленькими точками плывущие по глубоким атласным лентам.       – Руби не сказала, где именно во всем этом Лего-Сити ее искать? – Джейсон старался звучать непринужденно.       – На юге, там есть небольшой брошенный контейнер, на нем сломали замок, поэтому несколько ребят соорудили в задней части небольшую опорку, на ночь, в основном для ребят Фальконе, ждущих ночные грузы.       – Наркотики? Ты уверен, что Руби там? – Дженсен искренне презирала любые связи с веществами, почти у каждого из их окружения были в примерах жизни, загубленные порошком или шприцами, жестоко и извращенно сломанные люди, с несмываемыми следами рвоты вокруг рта.       – Не обязательно, может оружие или что-то типа контрабандных картин, Римлянин старается взять под крыло все культурное подполье, но да, Вуд просила по-тихому вывести ее отсюда, – Оскар слез с сиденья, убирая телефон в карман и прислушиваясь к старому скрипу пропитанных солью и грязью замков. Джейсон подогнал Kawasaki к брезенту, кроющему небольшой погрузчик, смиренно ждущий следующей смены.       Они крались по теням, прижимаясь к контейнерам, то и дело ускоряя шаг, когда пробегали мимо открытых участков. Конечно, были камеры, механически вращающиеся под лампами фонарей, манящих ночных мотыльков на обманчиво теплый свет, но ребят волновало отнюдь не это; даже если кто-то из дежурящих заметит их на дешевом экране, охрана – пару мужичков с помповыми ружьями, сбросить такой хвост дело не хитрое, но вот если сегодня был завоз для Мафии – на встречу выйдет группа психопатов с заряженными HK MP5 и кучей магазинов на поясе. Фальконе не заморачивался с нарушителями, даже если это дети, проходящие мимо. Раньше все было по-другому, но война с Марони, которого потом заменил Пингвин, хоть и остановив кровопролитие, но не перестав все большими частями подгребать под себя черные рыночные узлы, заставила пересмотреть приоритеты и допустимую лояльность к случайным свидетелям. Более того все чаще в разговорах всплывало имя Сиониса, старой лошадки под новым номером, пока он был скорее мифом, но подозрительно много свободного места на торговой арене, к которому не могли подступиться ни Кобблпот, ни Кармайн, намекало на сгущающиеся тучи.       – Вот он, – сказал Оскар, указывая наверх. – Видишь, там белый символ, это метка.       На шестом с низу ящике действительно был грубо нацарапан треугольник, мелькающий сталью под содранной ножом краской. Джейсон развернулся, подошел к контейнеру и, отталкиваясь от дверцей, то и дело цепляясь за карманы для погрузчика, вскочил на самый вверх за пару секунд. Брок зашипел, когда его оттолкнули, и вздернул руку, пытаясь поспеть за ускользающей фигурой в красном.       – Эй, ты правда думаешь, что зашуганные мафиозным контингентом подростки жаждут видеть тебя там? – и он был прав, стоило проигнорировавшему его слова Джейсону нырнуть в узкую щель, очерченную синим алюминием, на него направили револьвер, неуклюже держащийся в загорелых руках с парой сломанных ногтей. Раздался хриплый от вязкой влажности голос, сильный бразильский акцент которого подчеркивало полое железо.       – Пошел прочь!       – Воу! Парень, все в порядке, я тебя не обижу, – Тодд вскинул руки, почему-то в этот раз направленное на него дуло не произвело впечатления. Теперь попытки запугивания начали казаться странными: если бы они только знали, с какими галлюцинациями ему приходилось совладать, пока он пытался воссоздать криво нацарапанную на блокнотном листе формулу Крейна. Иной раз, лежа с густой желтой пеной у рта и сорванным от ужаса голосом, Джейсон начинал считать его эпизоды с Дефстроуком неудачными семейными посиделками, он переставал воспринимать привязанного к стулу мальчика как часть себя, но только лишь как что-то неживое, что-то, что не могло сохранить воспоминания о пережитом. Правда эффект быстро проходил, возвращая страх на почетное место, армейским ножом вырезанное в его сознании.       Карие глаза напротив напряглись еще сильнее, резанув по зудящему на щеке шраму. Интересно, отныне эти взгляды всегда будут преследовать его? В голове всплывает образ школьного психолога в кабинете, где солнечный свет, пробивающийся сквозь пластиковые цветы на усеянный мертвыми мухами подоконнике, заливался в горло тягучей патокой; женщина со сладкими духами также смотрела на очередной синяк по глазом, подарок на рождество от чудом вышедшего под залог отца. Ее глаза прикрывали линзы, обрамленные толстой линией черного пластика, однако это не мешало вымученному сочувствию, которое окутывала эта вуаль фальши, какая присуща только учителям и соцработникам. Там читалось пренебрежение, то редкое предвкушение разочарования в собеседнике, что-то вроде: «От тебя явно не следует ожидать ничего, кроме проблем, не так ли?»       – Какого черта тебе надо?       – Просто поговорить, я ищу свою подругу. Светлое каре, темные корни, выглядит лет на одиннадцать, метр сорок. Руби, знаешь такую?       – Нет, проваливай, – Брюс учил Джейсона читать людей, месяцами тренируя сквозь ужасного качества записи с самый примитивных устройств получать информацию. Лжет ли человек, устал он или раздражен, с помощью речи заставлял определять происхождение, порой с точностью до района, как будто он был чертовым Генри Хиггинсом. Тодду это казалось странным: зачем так заморачиваться, легче ведь спросить напрямую, имея достаточно сноровки и паяльник, можно было заставить правду литься из человека настолько быстро, что струящая артериальная кровь покажется застывшим сиропом. Как же Джейсон был рад, что Уэйн был неумолим в вопросах обучения.       Парень лгал. Он дернулся на фразе: «я ищу свою подругу», очевидно, он знал о ком пойдет речь еще до того, как услышал описание.       За спиной взвизгнула ржавая дверь, и без того напряженные руки подростка затряслись сильнее, а когда рыжая макушка мелькнула в свете наружного фонаря – мозолистый палец спустил курок, заставив британца Webley выстрелить, выпустив запах пороха под сопровождение громкого хлопка, эхом отскочившего от стен. Пуля вошла в потолок, пропорхав в десяти сантиметрах над головой Джейсона. Ему понадобилось три секунды, чтобы выхватить у ребенка оружие, резко завернув запястье до неприятного хруста, прижав его к спине подростка, которого все сильнее впечатывал в холодный пол импровизированной комнаты. Целых три секунды, один выстрел. Похоже, что Тодд теряет хватку, после ямы Лазаря его суставы потеряли прежнюю гибкость, либо из-за самого воскрешения, либо из-за того, что Джокер перемолол их в кровавую кашу еще при жизни.       Или это был возраст – семнадцать лет, в их сфере считай предпенсионный. – Ну а теперь, можем поиграть: до скольки ты умеешь считать? – Краем глаза Джейсон уловил свое отражение на влажном полу, его лицо было алым, но отнюдь не от прилившей к сосудам крови, оно выглядело слишком гладким, свирепым, с белыми сетками, скрывающими глаза, словно красный колпак у палача, продавшего душу во имя короля, восседающего перед эшафотом, готового съесть свой город на завтрак.       Тодд знал, что будет дальше.       – Пошел ты, ублюдок!       – Надеюсь хотя бы до десяти, тебе это понадобится. Где девочка? Раз, – треск. Парень завопил. Джейсон не собирался строить из себя хорошего мальчика, ограничиваясь безобидными вывихами, как это делал Грейсон, чтобы вправить и при необходимости начать сначала. Он ломал, скручивая треснувшую кость, зажимая мышцы трещиной и давя, пока не начинал ощущать стремительно растущую опухоль под синеющей кожей, порой разрезаемой острыми осколками фаланги.       – Прости, не понял ничего из твоего визга, давай еще раз, где девочка? Два, – треск.       – Прошу, прекрати! Нет, нет! Я не знаю!       К едва осевшему запаху сожженного пороха прибавился резкий запах аммиака, мерзкой лужей расплываясь по полу, делая отражение фантасмагоричного палача все четче, белая ярость его глаз в желтой жидкости смешивалась с синей краской покрытия, становясь грязно-зеленой. Словно подергивающиеся в такт взмахам руки волосы, которые уже не пытаются скрыть неестественно бледную кожу лысеющей головы, слоями отходящей и обнажающей бескровное серое мясо, растянутое гримасой, которую даже безнадежно сумасшедший в самых смелых грезах не сможет сравнить с улыбкой, но гримаса все равно смеется. И эти пряди качаются, удар за ударом, удар за ударом, удар за ударом, удар за ударом, удар за ударом, удар за ударом, удар за ударом, удар за ударом, удар за ударом, удар за ударом, удар за ударом, удар за ударом, удар за ударом, удар за ударом, удар за ударом, удар за ударом, удар за ударом, удар за ударом, удар за ударом, удар за ударом, удар за ударом, удар за ударом, удар за ударом, удар за ударом, удар за ударом, удар за ударом, удар за ударом, удар за ударом, удар за ударом, удар за ударом, удар за ударом, удар за ударом, удар за ударом, удар за ударом, удар за ударом, удар за ударом, удар за ударом, удар за ударом, удар за ударом, удар за ударом, удар за ударом, удар за ударом, удар за ударом, удар за ударом, удар за ударом, удар за ударом, удар…       Джейсона оттаскивает пара рук.       – Ты ебнулся!?       – Что? – Тодд осмотрелся, шумно вдыхая, словно впервые за долгое время обрел эту способность. У стены лежал тощий мальчик с загорелой кожей, вся его футболка была пропитала потом, как и черные вьющиеся волосы, густыми волнами облепляющие потерянное лицо, залитое соплями и слезами, не прекращающими течь из опухших багровых глаз, капилляры которых, казалось, лопнули по три раза. Четыре пальца на его правой руке были изогнуты словно помятые бумажные трубочки, которые используются в некоторых косящих под ‘эко’ фудкортах, почерневшие, опухшие как перезрелые сливы, готовые разорваться от переполняющей их мякоти. Он не издавал звуков, даже поверхностное дыхание словно бы угасало, не успевая вырваться из легких, но тогда откуда этот плачь? Такой громкий. Джейсон повернул окоченевшую шею, на другом краю контейнера, вжавшись в помятую футболку с The Smiths, заходился в истерике еще один ребенок, на пару лет моложе, с еще не засоленными прибоем кудрями, точь-в-точь копия лежащего подростка, который, вероятно, больше никогда не сможет взять пистолет в руки. Молли прижимала мальчика к себе, поглаживая по спине, стараясь выткать иллюзию, будто бы и вправду могла что-то исправить этим движением, так она делала в детстве со всеми ними, так ей всегда удавалось обманывать их, не произнося и слова. Дженсен и мальчик смотрели на Тодда со смесью цветущего страха и загнивающей ярости, они оба были убеждены, что видели его впервые. Хенк смотрел на него так, с тем же выражением лица, лишенным осуждения или сочувствия, только этот жгучий коктейль: ярость и страх, страх и ярость, особенно после того, как Крейн прикрутил к нему бомбу WayneTech. Он сделал что-то не то, что-то плохое. Что-то, что они считали плохим.       – Тодд, какого черта? – Оскар держал револьвер, подобранный им с пола, направив прицел на Джейсона.       Под ребрами вновь защекотали его собственные пистолеты, им не было страшно, и они были правы: Брюс презирал огнестрельное оружие, говорил, что им пользуются слабаки и трусы, однако это не мешало ему держать в пещере надежно спрятанный в оружейной арсенал с полными обоймами, а программа тренировок Робина включала в себя навыки стрельбы, работы с пушками или против них. Тодд превосходил своего друга во всем, скорость, сила, техника. M1911 хихикали все громче. Но что произошло? Смех заглушал мысли, призывая отдаться порыву, мышечной памяти, которая давала ему ощущение свободного падения сквозь этажи, птица с подрезанными крыльями, забывшая обернуться назад. Джейсон не мог вспомнить, когда успел сломать еще два пальца, когда появился этот ребенок, он был тут изначально? Когда тот человек со снятым предохранителем стать таким беззащитным, тонким, как обугленная спичка, за мгновения сгоревшая и затухнувшая в Готемских лужах.       – Ос, что происходит? Почему ты целишься в меня?       – Джей? Ты серьезно сейчас? – Взволнованность случайно пробравшаяся в голос Молли казалась абсурдной, неверно повернувшимся калейдоскопом, чьи зеркала побил неуклюжий ребенок, дав повод красивому узору стать сливающимся в цветную крошку пустую россыпь.       С каждым словом голос Молли становился острее, как строгий ошейник с заточенными шипами, медленно затягивающийся на дрожащей шее – Он сказал тебе все, что мог; Руби забрали люди в ободранной одежде минут за пять до нашего приезда, он не видел их лиц, только слышал голоса внизу. Но ты не прекращал, продолжал выкручивать ему руки, даже когда мальчишка отрубился от шока. И молчал, у тебя лицо вообще не двигалось, ты блядь не моргал.       – Entsu, irmão! O que é que ele te fez? És um animal! – ребенок успокоился ровно настолько, чтобы пробормотать пару фраз, прежде чем его плечи опять начали содрогаться, а колени с силой давить на ребра. Каждому в комнате было знакомо его невысказанное желание, которое чумным вихрем гуляло среди пыльных улиц, заплывших жиром, стекающим из людского мусора, плодящегося среди избитых машинами крыс. Оно настигает, раньше или позже, особенно в Готеме, в месте, которое рождает отверженных: желание коллапсировать и исчезнуть, буквально замкнувшись на себе, сжаться в безразмерную точку.       И Джейсон понимал его, видеть, как твой близкий человек находится в состоянии безвольного мешка, протертой до дыр оболочки, тряпкой валящейся на полу – больно. Примитивно больно, так бывает, когда тебя растягивают на дыбе, а ты пытаешься сохранить изломанное тело, пока не начинает рваться кожа, следуя за давно вывернутыми суставами. И ты выглядишь неправильно, так, как не должен выглядеть человек. Биение твоего сердца гоняет давно застывшую кровь, которая песком трется о вены, а каждый вдох ощущается избытком: словно пытаться выпить несколько литров воды за раз – это разрывает изнутри. Начинает казаться, что стоит кому-то увидеть тебя – они все узнают, похоронят тебя заживо, под землю, где ты и должен быть, но никто не замечает. Никогда.       – Тодд, ты опять под чем-то? – Брок знает, что нет. Молли знает, что нет.       – Я не знаю.       Из-за дверей доносились звуки, крики охраны, под мелодичное звучание полицейских сирен, в этом городе приобретающих колорит под покровом попеременно освещаемого смога, прогоняющего тень, брезгливо обходящую красно-синюю мигалку, оборачиваясь на оживающий порт, печально избегая первого света, неизбежно извещающего о взойдущем через пару часов солнце.