Любимое стихотворение графа А.Х. Бенкендорфа

Я вас любил: любовь еще, быть может, В душе моей угасла не совсем;       Когда это все началось? Год назад? Два? А может с первого пересечения взглядов? Да, вероятно, так, - размышлял Александр Христофорович, корпя над очередным произведением либерального поэта. Отнюдь строки Пушкина никак не хотели поддаваться цензуре, а лишь нагнетали тяжелые, как грозовое небо, воспоминания.       Коронация. Взгляд Николая Павловича сильно отличался от оного же Его старшего брата. В нем не было лицемерного упоения властью. Это был взгляд человека, обремененного взволившимся на его плечи титулом. Этот момент стал отравной точкой конца для будущего графа, по его собственным убеждениям.       С Императором было на удивление легко работать - к мнению Бенкендорфа Николай прислушивался. Это льстило. Все чаще Правителя можно было заметить в компании Александра, а после основания третьего отделения Собственной Его Императорского Величества канцелярии чуть ли не постоянно.       Человек раскрывается в мелочах: в том, как он сидит, тяжело облокотившись на локти нахмурив светлые брови, по многу раз пролистывая отчеты; в том, как светлеет его лицо, когда он берется за кисть; в том, как он начинает увлеченно жестикулировать, обсуждая очередную гениальную военную стратегию. Эти мелочи уже исчислялись тысячами в голове Бенкендорфа и каждая из них была дорога сердцу. Но пусть она вас больше не тревожит; Я не хочу печалить вас ничем.       Светлый облик Властителя навсегда обосновался в просветленной голове шефа жандармов. С мыслями о Нем Александр Христофорович начинает свой день, с ними же и заканчивает.       Каждый взгляд на Николая Павловича отдается теплом в, по заверениям многих, отсутствующей душе. В жандармии даже пошло поверие: если шеф ни разу за день не обмолвился словом с Императором - жди бури. Я вас любил безмолвно, безнадежно, То робостью, то ревностью томим;       Странно чувствовать болезненный укол в сердце, стыдливо отводя глаза, при взгляде на счастливую супружескую пару, и это при живой-то жене! Тошно даже допускать мысль о ревности Его Величества к Его собственной супруге.       Главным страхом Александра Бенкендорфа была мысль о том, что он мог своими неосторожными взглядами или высказываниями выдать свои греховные чувства.       Он не боялся казни или ссылки, хотя своих жену и дочерей предпочел бы не вмешивать в собственные ошибки. Страшился он опалы. Увидеть презрение и отвращение в глазах его дорого Николая вместо привычных теплоты и расположения - вон он, главный ночной кошмар Александра Христофоровича.       Поэтому его маска напускного хладнокровия и строгости должна идеально прикрывать личину живого человека. Она должна быть без единого изъяна. Маскировка так прочно срослалась с обликом Бенкендорфа, что даже он сам начал считать ее своим истинным лицом. Она проявлялась во всем: в идеально сидящем черном мундире, гладко выбритом лице, выверенных движениях, хлестких высказываниях и пронизывающе холодном взгляде.       Таким человеком его видели все, с кем Александру приходилось контактировать - жестким и даже жестоким, лишенным всего человеческого.       Все, но не Его Императорское Величество. Казалось, никакая, даже самая уродливая маска не отпугнет Николая Павловича от своего верного слуги. Его лицо и голос всегда оставались мягкими, словно заморские перины, когда он обращался к Бенкендорфу, будто и не существовало никогда этих идеально сидящих масок на личине Александра Христофоровича. Я вас любил так искренно, так нежно, Как дай вам Бог любимой быть другим.       Надежда - это то, что испытывает Бенкендорф слыша тягучее "Alexandre" из уст Императора и чувствуя его мягкое и ненавязчивое присутствие у себя за спиной. Надежда - это видеть Николая в минуты слабости, когда в порыве тот горячо обнимает шефа жандармов, лицом утыкаясь в плечо и приглушенно бормоча: "Саша, как же так?"       А еще надежда - самый страшный яд, который отравляет Александра Бенкендорфа. Отравляет, а может уже и безвозвратно отравил, в этот самый момент, когда шеф жандармов складывает произведение Александра Пушкина в конверт с личной пометкой:

"Ваше Императорское Величество, Прошу не обделить вниманием сие произведение опального поэта Пушкина. Ваш верный и безнадежно влюбленный слуга, А.Х. Бенкендорф"