Не скучай

      Поцелуй жадный, мокрый — с волос течёт, футболка липнет к коже, — и в этом поцелуе все. Вся злость, усталость, скука, все ебаное желание, с которым он вдавливает Маккуина в стенку, задыхаясь. С которым Маршалл целует его сам, цепляя пальцами за края куртки, скидывая ее на пол, снова прижимаясь, обхватывая за затылок и целуя.       Прохладный привкус дождя на губах, абсолютный мрак в квартире и только внезапная вспышка молнии, что прорезает горизонт и на секунду ослепляет, расплываясь контурами по квартире; он целует его и пальцы тянут с него эту проклятую футболку на пол, он целует его — и Маршалл делает то же самое, прижимаясь своей обнаженной грудью, снова зарываясь пальцами во влажные волосы.       Потом поясница бьется об тумбочку, пара шагов, спальня — нахер джинсы. Нахрен вообще все — и всю эту неудавшуюся ссору на пустом месте, и горячие слова, которая прели, зудя где-то под кожей, нахрен, в общем-то, весь этот ебаный мир, когда он целует Маршалла в шею, скользит влажной ладонью по его боку, тянется выше — снова губы, сбивчивый шепот, горячая ладонь на спине. Целует здесь — в шею. Там — в ключицу. Ниже — в живот; и всё это срывается, когда Маккуин переворачивает его на спину. Нависает, скользит рукой по груди, прижимается всем телом — тяжёлым, голым, реальным. Его пальцы липнут, губы ловят каждый вздох и только лаконичное «блядь» срывается с его губ, когда Джексон накрывает его ладонью.       Блядь-блядь-блядь.       Движения быстрые, стон в губы, стон прямо в рот — он впитывает Маршалла губами, царапает свободной рукой за бедро, тянет на себя и вообще ни о чем не думает, когда Маккуин опускается на него сверху. Думает лишь о том, что ему, пожалуй, в жизни повезло всего три раза: выбраться из дыры, стать частью истории и блядь, влюбить в себя такого человека как Маршалл, не прикладывая к этому никакого ебаного усилия.       Потому что когда Маршалл двигается, когда молния снова бьет в горизонт разрывая небо пополам — он видит лишь очертания его тела, скользит пальцами по талии и бедрам, входит глубже и влюбляется во второй раз. Без сантиметров, без патетики — просто влюбляется, на секунду поймав взгляд этих голубых глаз и увидев там всю свою жизнь. Может это аффект, а может его и вправду ведет так сильно, что он готов отказаться вообще любого дерьма на свете, зашить себе рот, сжать зубы и играть роль нормального человека, лишь бы не говорить всякую обидную чушь впредь. Не говорить снова что-то резкое, что-то глупое, что-то, что вырастет в стену между ними.       — Иди сюда, — хриплый шепот касается губ, когда Маршалл тянет его на себя, заставляет сесть, обхватывает за плечи, снова целуя. — Какой же ты все таки придурок…       И улыбается, криво-косо, собирая в поцелуе все эти слова, двигаясь в ритм, обнимая, прижимая к себе, соскальзывая губами на шею, пока Маршалл едва слышно стонет — ладонь чертит от лопатки к бедру, другая — обнимает это красивое лицо в полумраке.       Гром долбит в уши. Самый настоящий ебаный шторм за окном — со всеми предупреждениями, ураганами, визгами «не выходите на улицу, если не хотите стать частью Тихого океана». И всё это — такой же ебаный шторм в постели. И это не поэтично — просто так же яростно, так же мокро, так же без шансов отдышаться.       Это, блядь, лучше всего, что между ними бывало за последние девять месяцев этого сранного целебата и тупых звонков не-по-теме-но-сука-по-теме. Потому что, оказывается, когда один из вас развлекается в компании команды НАСКАР, разъезжая по стране, а другой сидит в четырех стенах — начинается безумие. Начинается вот эта тупая недосказанность, упертое «я не скучаю» которое давило обраткой на горло и заставляло сходить с ума.       Потому что когда в один момент Маккуин пишет «не могу говорить, напишу потом» — его, уже в другой момент, разъебывало от ощущения что все это катится куда-то в пизду; потому что, когда Маршалл звонил со своим ебаным «как ты там» — он, как идиот, строил себя из занятого придурка, сбрасывая звонки через полминуты разговора.       И когда нибудь его это сожрет, конечно — но сейчас он просто целует его, плавится, впитывая всем нутром, потому что можно сколько угодно строить из себя недоступного идиота, но сейчас есть только Маршалл. Маршалл, и его ладонь в волосах, влажные губы на виске и эта сраная непогода, от которой вздрагивают стекла и взрывается небо.       Есть Маршалл — до жути сексуальный и, сука, любимый — который хрипло дышит ему в губы, когда он роняет его на спину. Есть их комната, сброшенная одежда на полу и ничего больше в общем-то и не надо.       — Надо было все-таки звонить чаще, — говорит Джексон в какой-то момент, двигаясь и чувствуя, как Маршалл под ним вздрагивает, прикусывает губы, только слабо усмехаясь. — Ты, блядь... Понятия не имеешь как я скучал.       Глаза Маршалла блестят, он смотрит на него, чуть выгнувшись, вцепившись пальцами в плечо и ничего не говорит — только тянет на себя и снова: целует, целует и целует, будто слов тут было просто недостаточно, чтобы хотя бы долю приблизиться к истине.       — Я тоже, Джекс, — говорит от тихо, прямо в губы. — Я тоже… пиздец как скучал...       Губы тянет от улыбки, от ощущения праздника внутри, будто херачит не за окном, а прямо в груди — всеми этими фейерверками, щенячьими «да — да, черт возьми», молниями, штормами и всей той прочей сопливой чушью, от которой у него сейчас плавится сердце.       — Я сдохну, если ты снова уедешь.       Маршалл ухмыляется, что-то говорит — он пропускает фразу мимо ушей, касается губами кожи, скользит пальцами по бедру, вжимаясь, двигаясь, целуя в плечо, когда Маршалл обхватывает его голову, в бледную родную кожу, которая даже во мраке контрастировала с его собственной; чувствует, как сердце бьется в горле. Как на секунду плавит особенно сильно — не от физики, а от тупого, честного ощущения: он, блядь, здесь. В этом моменте, в его руках, в этом честном и неприкрытом «скучал».       Маршалл выгибается навстречу, как будто все еще пытается доказать, показать, передать — всем телом, каждым движением, каждым ударом сердца, который Джексон ощущается под своей ладонью. Это не секс — это уже какое-то откровение, прямой эфир без прикрас, искренний и живой.       — В последний раз, — выдыхает Маршалл и смотрит прямо в глаза. — Последний раз ты пропускаешь этот чертов сезон...       Джексон смеется — хрипло, слабо, потому что дыхание сбито, слова уже еле как связаны между собой, и голова кружится от того, как отчаянно они цепляются друг за друга.       — Я бы хотел пообещать, — выдыхает он в шею, чуть царапая зубами, пальцами впиваясь в бедро Маршалла сильнее. — Ещё одна такая поездка — и я реально взломаю твою тачку, чтобы ты никуда не уехал.       Маршалл только тихо смеётся в ответ, сдавленно, срывая на хриплый стон, цепляясь пальцами за затылок, притягивая к себе, только чтобы снова поцеловать — мокро, сбивчиво, жадно.       — Это самая романтичная угроза за всю мою жизнь.       — Скажешь это, когда я вытащу из Шевроле двигатель, — улыбается он, вжимаясь, проваливаясь в его тело, в эти горячие сбивающие дыхание движения, от которых теряешь голову.       — Тогда точно никуда, — и Маршалл дышит быстро шумно, прямо в губы. — И никогда.       И снова этот поцелуй, который все «до» и «после», сбивает дыхание, выпивает последние капли мыслей, оставляя только ярость ощущений, шквал, вспышку и чертово «наконец-то», которое вонзается в самую грудь.       Ладонь — на лице Маршалла, по щеке, скулам подбородку, кончиками пальцев — по губам. Смотрит в глаза — так близко, что зрачки почти сливаются в темноте в одну черную бездну — и там, внутри, отражение такого же чувства.       — Люблю тебя, — выдыхает он вдруг, вообще не понимая, что говорит. — Люблю тебя, блядь, не могу.       И Маршалл молчит — секунду, две, десять. Молчит бесконечно, пока пальцы не касаются его губ, пока не отвечает тихо просто, без прикрас, и без попыток отшутиться. Спокойно, сука, серьезно:       — Я тоже, Джекс. Я тоже.       Он смотрит, впитывает, давится внутри этим ощущением, когда гроза в очередной раз вспыхивает, раскатывается громом прямо где-то над головой, и проваливается в это чувство целиком, поддаваясь навстречу и накрывая его губы своими.              

***

             Он просыпается от давящего ощущения будто на голову уронили камень. На глаза давит, в комнате мрачно — на секунду думает, что сейчас вечер. Теряется во времени, смотрит на часы на мобильном — семь тридцать утра, а за окном стальное небо.       Пытается осознать себя, собрать, поднять голову с подушки — и его тут же тянет обратно, с усталым вздохом и крепкой рукой поперек живота, пресекая любые попытки подняться. Маршалл, когда он оборачивается, только недовольно хмурит светлые брови, глядя на него сонно и закутавшись в одеяло.       — Спи...       — Я щас наебнусь, — и без иронии, до края кровати оставались считанные сантиметры. — У тебя целая половина кровати, Маккуин.       — Я не хочу даже слышать про половину кровати, — и поморщился, словно хотел еще что-то добавить, но сонный беспорядок в голове раскидывал мысли по сторонам. — Спи, Джекс... Семь утра. Через час сможешь начать возмущаться.       — Я не против, — голос все равно звучит слишком лениво даже для попытки сыграть в недовольство. Лениво, довольно и сонно. — Но если ты не хочешь обниматься потом со мной на полу, то подвинь задницу хотя бы на пару сантиметров.       И слышит, как Маршалл вздыхает, честно двигается, ворочается, тут же утягивая его за собой и просто не давая отлипнуть — идиллия, чтоб всегда у них так всё было...       ...и он почти засыпает обратно, проваливается в сон, когда небо за окном давится в слишком громком раскате грома.       Маршалл только прижимается теснее, практически утыкаясь носом в его затылок.       Вместе с тем мобильный гудит от какого-то уведомления, затем, кажется, гудит мобильный Маршалла откуда-то с пола, потом мир отрыгивает на них звонок и уснуть становится просто невозможно.       — Выключи, — раздается ему в спину, когда он берет телефон в ладонь. Имя Карлоса пестрило на весь экран. — Пусть катится куда хочет...       Он с тяжелым вздохом зажимает телефон в ладони, смотрит на имя Карлоса еще несколько секунд, затем коротко нажимает на боковую кнопку, сбрасывая вызов. И будто бы все — снова тишина, снова блаженное тепло тело Маршалла за спиной. Он даже успевает выдохнуть и облегчением и опустить голову обратно на подушку, как мобильный снова начинает дребезжать.       Маршалл раздраженно стонет в затылок, прижимаясь еще ближе.       — Джекс, я тебя умоляю... Выкинь его куда-нибудь.       — Это рабочий, — гудит он. — Мне вычтут из зарплаты.       — Сколько он стоит? Я лично компенсирую, только выключи уже.       Он усмехается, коротко и лениво, не поднимая головы — усталость пульсирует в висках, а Карлос все названивает и названивает, как обычно бывает только тогда, когда речь о каком-то дерьме — огромном, сложном, горящем и катящемся прямо на него. Если не взять сейчас, то будет катастрофа уже потом.       — Подожди, — выдыхает он с чувством вины, выскальзывая из рук Маршалла и кое-как поднимаясь на локоть. — Он не заткнется.       — Серьезно? — тихо и раздражённо спрашивает Маккуин, открывая глаза, чтобы посмотреть на него — тяжело, с недовольной складкой между бровей и тем самым, почти обиженным взглядом, который Джексон ненавидит видеть утром.       Он сам делает короткий вдох, скатываясь на край кровати и быстро нажимая на принятие вызова. Голос получается жёсткий, сдавленный:       — Карлос, я тебе клянусь, если это не что-то, что могло подождать хотя бы полчаса...       — Красавица моя, как приятно тебя слышать! Знаю, в межсезонье ты у нас очень занятая: спишь, ешь, игнорируешь СМС-ки, — по тону это вообще не звучало так, что его ожидал пиздец мирового масштаба. — Но вот, с четырёх утра я смотрю новости и вижу, как Лос-Анджелес смывает к херам. Поэтому я, конечно, все понимаю: дождь, романтика, одеяло, но может дашь знать, что ты всё еще жив, а не плывёшь к Малибу на капоте? — и тут же добавляет:       — Обычно тебя прям прёт, когда я волнуюсь, а в этот раз решил загадочно проигнорировать все мои СМС — я даже переживать начал.       Он поднимает глаза. Маршалл лежит на боку, молча смотрит на него, с тяжелым, почти понимающим взглядом. Джексон только вздыхает:       — Я сплю, Карлос. Если меня смоет — я первым делом пришлю тебе открытку.       — Ага, вот ты и ожил. Кофе ты выпил или все еще залипаешь в потолок?       — В семь утра? Ты как думаешь?       — Ладно-ладно, солнышко, просто проверяю, — он явно что-то где-то на оживленной улице, в динамик прямо прорываются гудки машин. — Просто не оставляй меня в следующий раз в неведении. У меня, знаешь ли, уже возраст — сердечко ёкает, когда мой драгоценный клиент исчезает.       — «Драгоценный» ключевое слово.       — Не без этого. Все, спи дальше. Только если тебя смоет — отправь мне хотя бы точку, чтобы я заранее придумал, что сказать твоим прекрасным спонсорам.       Он отключает звонок, даже не прощаясь. Несколько секунд смотрит в экран, потом медленно поворачивается к Маршаллу — лениво, устало, — подтягивается ближе, колени соприкасаются под одеялом, рука ложится поперек — и Маршалл выдыхает с таким удовольствием, что все внутри приятно расплывается.       Ни слова, ни звука — он готов проваляться так целые сутки, тем более, когда за окном льет как из ведра; чувствует, как губы расплываются в слабой улыбке, когда Маршалл прижимается теснее, почти утыкается губами в его висок, обнимает за плечи... Чувствует себя почти прирученным в этот момент — снова, во второй раз. Потому что, оказывается, нет ни черта приятного в том, чтобы на протяжении девяти месяцев существовать как отдельный организм. Ни черта приятного, когда проходит месяц и ты уже готов лезть на стенку, потому что слишком привык к наличию Маршалла рядом: бросаешься на людей, цапаешься со всеми подряд, не дружишь с головой, когда вы доходите до этих редких звонков, потому что оба слишком заняты, чтобы выдавить из себя хотя бы пару слов. Через полгода походишь уже на откровенного психа, у которого отобрали таблетки. У Маршалла сезон, Рамирез под боком, куча дерьма, с которым нужно разбираться, у него — куча рекламных проектов, контракты тут, контракты там, обозленные на Red Bull юристы IGNTR, когда те подсовывают свое предложение о сотрудничестве.       Карлос тогда выпрыгнул на него с лаем из мобильного:              — Ты, конечно, можешь дальше пить свою воду с электролитами и делать вид, что это не ты вчера мило болтал с представителем Red Bull, но у нас тут, между прочим, юристы услышали ту самую команду «ФАС». И теперь с утра разбирают, на каком основании гонщик IGNTR собирался светиться с банкой конкурента в руке.       У него тогда был особенно дерьмовый день, вообще забыл о всей этой ситуации, сходил с ума в подземном гараже и готов был расшибить себе голову об поцарапанное крыло Мустанга, лишь бы выкинуть неудачный разговор с Маршаллом из головы.       Сказал просто:       — Я ничего не подписывал, — и отхлебнул из банки энергетика.       — О, конечно. Просто постоял, послушал, покивал, а потом, наверное, забыл, что у нас действующий контракт с Monster на два с половиной миллиона в год. Ты не подписывал — но забыл, что даже твое «давай обсудим» — это уже, прости, основание, чтобы нас начали закапывать в грязь.       Он слушал и чувствовал, как от каждого слова Карлоса будто что-то зудит под кожей — не потому что тот неправ, а потому что он сам слишком задолбался, чтобы сейчас вникать.       — Я не говорил «давай обсудим».       — Хорошо, тогда я надеюсь, что это слышала огромная куча людей. Потому что иначе мы завтра будем объясняться с маркетингами IGNTR и Monster о том, как так вообще вышло. И я не хочу потом снова читать эти твои «это был просто разговор» в интервью у ESPN.       — Успокойся, Карлос. Мы просто поболтали, — он даже не особо думал, что говорит. По правде, его больше интересовала эта жирная царапина что тянулась вдоль всего крыла. И, конечно же, терзания: не стоило отвечать Маккуину так резко, не стоило говорить «отъебись» в ответ. Не стоило так дёргаться на его «не пропадай», как будто тот просит слишком многого. Как будто быть рядом — это роскошь. — Они спросили, я сказал «нет», в чем проблема?       Карлос вздохнул.       — Ты, наверное, даже не представляешь, насколько ты лакомый кусочек для таких парней, как Red Bull, Джексон. Будь их воля, они бы уже скормили твой контракт своему генеральному юристу и оторвали бы тебя с руками — потому что у тебя лицо, цифры, охваты. Как они там говорили? — он на секунду замялся, на фоне послышался чей-то мат на испанском. Или это выдал сам Карлос? Он не вникал.— «Молодой, агрессивный, быстрый, неудобный — не просто вписывается в Red Bull, а выглядит так, будто вырос в нём», как-то так там было? Так вот, солнышко, Red Bull не переманивает, Red Bull — выдирают с корнями!       — Если ты переживаешь, что я свалю — расслабься, мне сейчас вообще не до этого.       — Отрадно слышать, конечно.              Он поморщился, едва не провалившись обратно в сон. Маршалл повернулся, лежал, прижавшись широкой спиной к его груди — ложка к ложке, все дела. Тепло, уютно, неебически приятно — он вздыхает, проходясь пальцами по горячей коже живота, обнимает поперек и в очередной раз плавится в этом ощущении абсолютного покоя и... счастья, наверное. В том, как Маршалл сам накрывает его ладонь своею, сам прижимается теснее, будто и вправду соскучился.              ...              — Что вообще за пиздец с погодой? — он пролистал прогноз, который прямо обещал, что так будет всю ближайшую неделю. — Мы такими темпами станем частью океана, блядь.       Маршалл стоял рядом, пил кофе другую руку держал у него на плече, заглядывая к Джексону в мобильным. За окном полыхнуло — резко, с белым ударом в глаза, от которого он машинально щурится. На коже пробежал глухой холод. Казалось, что даже вчера вечером всё было не настолько дерьмово: да, дождь стеной, гроза, которая в декабре практически редкость, но в целом не критично, а теперь к этому добавился ебанутой силы ветер, а сводка практически визжала:              «Синоптики предупреждают о ночных ливнях, ветре и грозах в западных районах Лос-Анджелеса — включая Сенчури Сити, Беверли-Хиллз и Вествуд. Местами ожидаются подтопления и перебои с электричеством. Не рекомендуется находиться на дороге после десяти вечера. Будьте осторожны».              Маршалл только усмехнулся, выпрямляясь и пальцами разглаживая какие-то складки на его спине.       — А в Авондейле сейчас, наверное, тепло и сухо...       — Это намек?       — Констатация факта, — ответил Маккуин, лишь невинно улыбнувшись, когда он оглянулся на него. — В пустыне сухо, солнечно и — о, чудо, — никто не рискует стать частью Тихого океана.       Он ничего толком не ответил, только выдохнул что-то неразборчивое, а Маршалл все лип и лип — ладонь на плече, ладонью по волосам, прижаться бедром к спине... И в воздухе есть это легкая неловкость, почти недосказанность — в конце концов, когда вы находитесь почти год в разных частях страны, со временем возникает легкое чувство... потерянности. И не то чтобы всё пошло вразнос — наоборот, всё вроде бы было нормально. Шикарно, если по бумажкам. Только вот по ощущениям… не хватало чего-то живого. Надо было снова настраиваться на одну волну, вспоминать, что такое отношения не на расстоянии, говорить ртом, а не отписываться шаблонами в редких СМС; Маршалл, вопреки всему, читает его с полуслова, прокатывая ладонь по его голове:       — Выглядишь уставшим...       — Пройдет, — он говорит это, чувствуя, как внутри что-то едва заметно скребётся — не больно, просто не на месте. Потому что «привыкнуть» — это сложнее, чем звучит. — Просто надо привыкнуть, что ты снова здесь.       — Это вообще было твое самое идиотское решение — пропустить сезон.       — Я честно пытался отдохнуть.       — О да, я прямо слышал по звонку как ты отдыхаешь — спасибо, что Лос-Анджелес еще стоит. А то я был уверен, что вернусь и тут ничего не останется.       — Ты драматизируешь. Надпись «Голливуд» еще на месте.       — М-м, — красноречиво промычал Маршалл, соскальзывая пальцами на затылок. — Спасибо, наверное, — он говорит это легко, с полутоном, усмешкой. А потом вдруг, едва слышно добавляет:       — Знаешь, я просто ужасно соскучился.       И губы сама дергает слабая улыбка, даже не нахальная — простая, идиотская, которую он даже не пытается скрыть.       — Тише, Маккуин. Скажешь что-нибудь еще и я совсем раскисну.       — И что страшного?       — Я и так кое-как держу лицо, — он прикрыл глаза, прокатив ладонь по лицу. — Щас еще расклеюсь окончательно.       Маршалл только что-то задумчиво мычит, продолжая медленно гладить пальцами затылок, мягко и успокаивающе, будто распутывал все эти идиотские и тревожные мысли, засевшие в голове. И Джексон сам себе удивляется, когда вдруг добавляет:       — Я вообще не понимаю, как мне раньше хватало терпения для всех этих отношений на расстоянии. Я тут чуть крышей не поехал.       Маршалл фыркает, почти облегченно, с легком выдохом.       — Господи, да. Я в какой-то момент почувствовал себя подростком, который постоянно проверяет телефон. Как мы вообще раньше справлялись?       — Наверное, были либо слишком тупыми, либо слишком самостоятельными, чтобы признать, что это полная хуйня, — ловит его смех, как Маршалл отстраняется, исчезая у раковины и ставя кружку внутрь. — Тебе ж еще раньше хватало мозгов говорить, что «нет, это херня идея, я не буду к тебе переезжать, отцепись, Джексон, отцепись». И где ты теперь, Маккуин?       — Ты мне весь остаток жизни собираешься это припоминать?       — Нет, только сегодня.       Маршалл притворно облегченно выдохнул, открывая кран.       — Спасибо.       — И если хочешь знать — я тоже как придурок постоянно проверял мобильный. Рекорд был: пять раз за одну минуту, можешь меня поздравить — я тут чуть не сошел с ума без тебя.       — Приятно знать, что я имею в твоей жизни такое значение.       И на губах слишком много тепла, когда он оборачивается, а Маккуин смотрит на него искрящимся довольным взглядом. — Мягко говоря, Маршалл. Это еще мягко говоря.