Что я наделал?

Кабинет Джона больше походил на поле битвы, где смешались остатки былой организованности и нарастающий беспорядок. Разбросаные бумаги — их настолько много, что аккуратно — и не очень — выложенные стопки готовы вот вот обрушится, погребя под собой стол, однако все они — нужные, и Джон отлично помнит, что написано на них, каждую цифорку, каждую запятую. Они нужны, даже если остальным кажется это нелогичным. У стены вся в неразборчивых пометках — шифр, понятный ему одному — доска. Он старается упорядочить свои мысли, протягивая красные ниточки одну за другой, соединяя их в зыбкую ненадежную сеть. На полу — полупустые чашки, которые будто множились сами по себе, кофе давно остыл оставив после себя лишь горький осадок — такой же, как надежда на решение. И несмотря на так значимый для Джона порядок, в комнате царит всепоглощающий хаос — в каждой детали, в каждом клочке бумаги, в каждой кофейной чашке чувствуется паника, отчаяние, бессилие. Хаос — лишь отражением того, что творится в его голове. Синяки под глазами предательски выдают его усталость, поэтому в вечном полумраке он все же в своих тёмных очках, не позволяя себе заметить собственное состояние. Пальцы нервно барабанят по столу, а мысли, как заедшая пластинка, крутятся вокруг одной и той же точки. Где ты, Лололошка? Дверь распахивается с резким скрипом, оповещая все об одном. Что Джодаху опять понадобилось? Тысячи глаз мельком осматривают скопившиеся бумаги, но тут же останавливаются на Джоне. Конечно, на Джоне, он же без контроля — никуда. — Ты сидишь тут, как будто время само за тебя все решит, — он шипит, а в голосе слышится скрежет металла. — Делай уже что-нибудь, пока я не сделал это что-нибудь с тобой. Джон лишь мрачно ухмыляется. Ему надоело спорить с Джодахом, надоело до тошноты. Каждый чёртов раз. Он отмахивается от него всего парой фраз, даже забывая съязвить. — Делаю, пернатый. Больше, чем ты думаешь. И видишь. Джодах что-то еще говорит, но слова теряются в воздухе. Джон снова уходит в мысли, уложив тяжёлую голову на ладонь. Что-то он упускает. Что-то в расчётах постоянно смещается. Есть какая-то переменная, ускользающая от него. И это очень раздражает. Игла в руках Свена впивается в чужую шею, а содержимое шприца быстро добирается до мишени. Внезапно, в груди что-то шевелится. Сначала легкое покалывание, потом — словно кто-то одним грубым движением вырывает из него часть души. Слишком резко, слишком быстро. Настолько, что даже шок не успевает наступить — невыносимо больно. В то же мгновение он судорожно хватается за грудь, ноги подкашиваются, и Джон падает на колени. — Джон? — он слышит только гул в ушах и отдалённое тиканье часов. — Джон! Он не может дышать. Его Искра — нет, даже не его — рассыпается, и он чувствует это каждой клеткой своего тела. Словно вонзают тысячи иголок в кожу, в сердце, в лёгкие. Словно каждый сосуд рвут, каждую кость ломают, каждую мыщцу тянут. Но в тысячу раз хуже. Где-то там, в токе времени, что-то случилось. Что-то пошло не так. И Джон точно знает, что такие ошибки исправить ему не под силу. — Что же ты наделал? — вместо слов из горла выходят лишь хрипы. И все же, Джон ещё способен мыслить, может даже здраво. Ведь винить Лололошку — это глупо, не правда ли? Что же я наделал?