Пепел на руинах Октавии

Возвращение в пепел Готье стоял перед тем, что осталось от его дома. Особняк Хитклифов, некогда величественный, с белоснежными колоннами и витражами, в которых играло солнце, теперь был черным скелетом. Огонь уже отступил, но дым всё ещё поднимался из-под обрушившихся балок, как последние хрипы умирающего зверя. Стены обуглились , потрескавшись, словно кожа после ожога. Паркет ,по которому Габи когда-то танцевала, превратился в груду углей. И запах. Горелого дерева. Расплавленного металла. **Горелой плоти.** Готье шагнул внутрь. --- Кабинет. Отец сидел в своём кресле, как всегда — спина прямая, подбородок высоко. Но глаза были пусты. Медальон с портретом мачехи он сжимал так крепко, что пальцы побелели. Даже смерть не смогла разжать их. Готье опустился перед ним на колени. — "Ты обещал…" — голос сорвался. Они только начали говорить. Только вчера отец впервые за десять лет обнял его. А теперь… Он больше никогда не услышит его голос. --- Библиотека. Гедеон лежал на полу, прикрывая собой Габи. Его спина была истыкана клинками. Его руки обвились вокруг сестры , словно даже после смерти он не позволит никому её забрать. Габи… Её балетные туфли были разорваны. Её глаза — широко раскрыты. Готье осторожно прикрыл их ладонью. — "Прости…" Она звала его в тот вечер. Хотела показать новый танец. А он отмахнулся. "Потом, Габи." "Потом" не наступит никогда. --- Один из слуг, изуродованный, но живой, схватил его за руку. — "Это… это были люди Скэриэла…" Готье не ответил. Не закричал. Не заплакал. --- Он забрался на самую высокую башню Туда, где они с Габи когда-то смотрели на звёзды. Теперь звёзд не было . Только пепел в небе. Только холод в груди. Он не дрожал. Он уже ничего не чувствовал. --- Шаг вперёд . Темнота. Белая пустота. Он стоял на гладком мраморе. Напротив — фигура. Высокая. Ледяные глаза. Те же черты, но чужие. — «Ты отдался боли. А теперь — я просыпаюсь.» — «Ты… кто ты?» — «Киллиан Парис Бёрко. Последний из крови императоров. Твоя суть. То, что ты запер глубоко. Но ты уже не можешь сдерживать меня.» В тишине подсознания, где время не имело значения, Готье и Киллиан стояли напротив друг друга. Между ними — бездна боли и горечи. — Я устал, Киллиан, — тихо сказал Готье, голос дрожал. — Я просто не могу отомстить. Это не в моём сердце. Я хочу мира, а не крови. — Ты слишком слаб, — холодно ответил Киллиан, глаза горели холодным огнём. — Эта мягкость убьёт тебя. Мир не строится на доброте. Его строят те, кто не боится проливать кровь. — Но… — Готье опустил голову. — Я боюсь стать тем, кем ты хочешь меня видеть. Я боюсь потерять себя. Киллиан сделал шаг вперёд, его голос стал мягче, но решительнее. — Тогда усни, Готье. Усни вечным сном. Позволь мне взять на себя эту боль, эту ярость, эту месть. — Но кто тогда я? — спросил Готье, и в его голосе звучала тоска. — Ты останешься в памяти, — сказал Киллиан, — а я сделаю то, что ты не смог. — Теперь всё будет по-настоящему, — прошептал он. — «Чтобы закончить это. Чтобы каждый из них — Скэриэл, грязнокровки, этот мир — поняли, кого они предали.» — «Я не хочу мстить…» — «А я — хочу, чтобы пепел их лжи стал нашим троном.» Он подошёл ближе. В его глазах не было жалости. Только холод. — «Спи, Готье. Теперь я поведу Империю.»