réminiscence

Теплые потоки ветра, разбрасывающие волосы в разные стороны, океанский бриз и шелест песчинок, царапающих кожу. Акааши прикрывает глаза, слушая всесторонний шум, ведет ладонью по песку, нащупывая руку Куроо, сплетая пальцы и вместе с ним медленно опускается на спину. Песок прохладный, солнце уходит в закат, а тело на секунду прошибает током. Вся боль, что ранее пропустила их двоих через мясорубку уже отпустила, неровные швы зажили кривыми линиями. Это ломаные, тянущиеся по всему телу от шеи до пят, иногда подающие голоса, звучащие отголосками прошлого. То прошлое — больное тело, покрытое кровоточащами ссадинами, открытыми переломами и вспоротыми легкими. Это белые тени, отпечатанные на остатках фасадов зданий.

***

Неделя выдалась дождливой, одежда промокла насквозь, а сигарета дотлела до фильтра, Акааши уже тошнит от едкого дыма. Жалеет, что вообще когда-то начал курить. Он прячется под козырек круглосуточного и выдыхает последний клубок пара. Сегодня привезли тело Бокуто, и Кейджи не осмелился явиться в морг. Это больше не Котаро, не его лучший друг, когда-то освещающий прогнивший мир ослепительной улыбкой. Это бездушные остатки тела, в которых его больше не узнать. Кейджи понимал, что война — это абсолютное дерьмо. Убедился в этом еще раз, когда прямиком из армии Бокуто забрали; еще раз, когда каждый месяц получал письма с прощаниями; и теперь, когда получил звонок, который заведомо ждал. «Тело доставят завтра, получите, распишитесь. Умер героем.» И убеждается снова, когда работу в лаборатории останавливают. Теперь, когда военные исследователи занимают места обычных рабочих. Они больше не ученые, они — рабочая сила для создания оружия массового поражения. Потому что Япония не готова проиграть.       — Ты остаешься, — Некомата тормозит Акааши у запасного выхода.       — Зачем им я? — Акааши горько усмехается, но всё-таки выходит, закуривая. — Им хватит своих умов, я не готов подписываться в свидетельствах о смерти и без вести пропавших.       — Никто не готов, но не в наших интересах уклоняться от приказов. Ты знаешь последствия. — Профессор щурится, поправляя очки на переносице. — Никакой гордости от смерти с клеймом предателя родины.       — Какой абсурд, что за древние методы наказания, — Кейджи скрипит зубами. Как бы ни было, Некомата прав, если покажешь зубы — расстреляют и никто слезы не проронит.       — Ну, так каков твой выбор?       — Как минимум, умирать я пока не готов. Бронежилет тяготит, ещё больше — цепь из гранат, которым Куроо только успевает сорвать чеку. А сил больше нет, под дождем из огнестрела остается зарыться в окопы, еще лучше — под землю, скукожиться уроборосом и застыть камнем. В ушах писк, вперемешку со взрывами и чужими криками, хотя хотелось бы оказаться в абсолютной тишине. Тецуро на мгновение вспоминает о смерти Бокуто и невольно переплывает к Акааши, которому, должно быть, невероятно больно. Сейчас он снова утонет в работе, забудет о еде — только кофе, сигареты и бущующий шторм.       — Давно ты повадился распускать сопли, Куроо? — Кричит Цукишима и скатывается по земле, напоследок закидывая гранату за спину, прямо в укрытие врага и прикрывает светлую макушку.       — С этих пор, — сипло отзывается Тецуро, смахивая одиночные слезинки. Осколки почвы летят прямо в лицо, царапают щеки и забиваются в уголки глаз. И было бы неплохо ослепнуть, чтобы не зреть этот сущий ад. Ад, который начали люди, чтобы другие люди умирали. И это ужасный парадокс. Тецуро набирает заученный номер Акааши когда темнеет, когда взрывы стихают и можно услышать окружающие звуки. Потому что там щебечат цикады, шелестит от ветра трава и Кейджи тихо всхлипывает на другом конце провода.       — Возвращайся, — он умоляет.       — Поцеловаться на прощание? — В голосе Куроо безнадега, в Акааши — беспомощность и уязвимость. — Дай мне три дня. Только будь в порядке. Отчаяние, вспоглощающее и удушающе, никто не хочет принимать участие в этом бездарном спектакле. Акааши сам себе не верит, как вообще можно быть в порядке в ужасающем хаосе. Он не спит три дня, сидит над учебниками и собственными записями, которые теперь уже никто не разберет. Уже утро, Коноха приходит раньше всех, даже не пытается отчитывать. Крепко сжимает плечо, очищает переполненную пепельницу и пытается остаться непоколебимым. Акинори тяжело дышит, скрипит зубами и впечатывается лбом в затылок Кейджи. Людей слишком просто сломать. Акааши глотает кофе, чашка за чашкой, вместе с угрызениями совести. Его пугают собственные идеи, их последствия будут необратимы, но остановить себя уже невозможно. Он стал инженером-ученым по своей прихоти, его работа — совершать открытия, совершенствовать, и Кейджи самовольно не сходит с пути. Закуривает и высчитывает нескончаемые формулы, обсуждает неясности с главными инженерами и вновь проваливается в пучину. Порой перед глазами взрывы, летящая вверх земля, громкий шум и немой вид Бокуто, обездвиженного взрывом, а дальше выстрелы и сотни отверстий в чужом теле. Навылет.       — Это ужасная идея, Акааши, — Кенма стирает пот со лба, в очередной раз отмечая съехавшую крышу Кейджи.       — В этом и суть, это то, чего они хотят. — Акааши холоден, хмурится от болей в затылке, растекающихся жгучим ядом. — Это колоссальная энергия, при освобождении — сама смерть. Вспомни Хиросиму и Нагаски.       — Ты явно бредишь. — Кенма осекается, продолжая цедить сквозь зубы. — Сам вспомни, сколько невинных людей погибло…       — В таком случае, Оппенгеймер — полный кретин, — рычит Кейджи, стягивая наработки из-под носа Козуме. Куроо правда возвращается, Акааши терпеливо пытается устоять на платформе, пока поезд пребывает. Выжидает, высматривает знакомую взъерошенную голову. Тецуро выходит практически последним, его волосы оказались намного короче, чем помнил Акааши, но сам стиль не изменит ничего. Он сильно похудел, его одежда, что раньше сидела как нужно, теперь висит и становится слишком жутко. Потому Акааши смаргивает прошлое и принимает настоящее, с этим ничего не поделать, остается только пытаться жить. Он утопает в объятиях, цепляется практически отчаянно, словно Куроо способен в один миг раствориться, стать пылью и унестись вместе с лепестками сакуры. Но он здесь, самый живой и настоящий, сжимает Акааши до белых пятен в глазах, хруста позвоночника и остановки дыхания. И Кейджи был бы не против скончаться на этих руках. И как горько, что это ненадолго, через неделю Тецуро вернется в горячую точку, проливая кровь снова и снова. После ужина они устраиваются на балконе, курят молча, хотя сейчас самое время сказать хоть что-нибудь. Акааши устраивается между ног Куроо, жмется спиной к груди, щекоча шею темными завитками. Его руки покрыты тянущимися шрамами, некоторые из них совсем свежие, но так или иначе Кейджи все-равно, это не изъян, а результат хорошей актерской игры. Правда театр этот на самом деле кукольный.       — Скоро все закончится. Мы… — Куроо склоняет голову, скользя пальцами по шее Кейджи и прикрывает его рот ладонью.       — Не нужно. — Он убирает руку, оставляя теплый поцелуй на виске.       — Прости, я посчитал, что ты должен знать. Ночью Акааши не спит, сидит рядом с кроватью, с рукой Куроо на плече. Пальцы уползли под футболку, к ключицам, он часто дёргается и бубнит нечто невнятное. После участия в войне люди меняются — неоспоримый факт, который доказали многие, кого знал Кейджи. Бокуто, ставший куском мяса; Ойкава, с лица которого ухмылка смылась навсегда, оставляя кривой шрам; стеклянный взгляд одного из близнецов Мия и сотни тысяч разрушенных судеб. Когда бойня закончится, никто не выйдет из нее прежним. Если судьба вообще позволит выйти. Цена всегда слишком высока. Следующий день они пытаются прожить спокойно: под расслабляющую, но очень тихую музыку, лежа в одной постели. И Кейджи откровенно мало, потому что это лишь легкая доза Куроо, которую он хочет заполучить целиком, полностью и навсегда, вдали от сущего кошмара. В безопасности, на берегу океана, где нет места кровопролитию, взрывам и заложенным ушам. Там, где вместо оседающего пепла — теплый, моросящий дождь. Акааши заботливо готовил завтрак, но мысли не давали покоя. Остается шесть дней и Тецуро покинет его, хотя это лучшая мотивация чтобы упорнее шевелить мозгами. Потому что иначе — Кейджи сложит все грехи на свои плечи, он не сможет принять его кончину, как до сих пор не смирился со смертью Бокуто. Кажется, что сейчас Акааши выйдет из дома и найдет очередное письмо в почтовом ящике, глупо поулыбается нескончаемому оптимизму и пустит слезу с последних строк, где Котаро обязательно напишет: «Возможно, это последнее…»       — Не думай об этом, — нет, Куроо, прижавшийся мокрой грудью к лопаткам, вовсе не умеет читать мысли, просто на лице Кейджи бегущая строка со скоростью 200 километров в час. Нескончаемая, пульсирующая и ломающая кости в крошки, где разбег и прыжок с высоты птичьего полета, прямиком в бездонную синеву. На календаре 28 сентября. Вспомнился тот же день, год назад, когда все было в порядке. Акааши помнит точно: Куроо стоял также, бессовестно целовал шею, кусал плечи и гладил бедра, отвлекая от нарезания овощей для салата, который так любил Бокуто, с кедровыми орехами. Сам Котаро расхаживал по гостиной с телефоном, Алиса наконец смогла дозвониться из Франции.       — А что насчет Рождества? — Бокуто чешет затылок, вдруг поникая и кивая самому себе. — Я понимаю. Люблю тебя. — Улыбка вновь расплывается на губах. — Нет, я сильнее.       — Как это мило, — Куроо кривит лицо в забавной гримасе, а Кейджи остается лишь дорезать салат и качать бедрами под arctic monkeys. Руки Тецуро теплые, смех Бокуто громкий, а нож катастрофически острый. Капля крови на ярко-зелёном листе салата и ядра кедрового ореха. Кровь и бессмысленная борьба были всегда и повсюду, просто Кейджи старательно делал вид, что ничего не происходит. Каждый день на его глазах вершились судьбы. Просто гораздо проще придерживаться невидения, чем осознавать весь ужас этого давно прогнившего мира. Хорошо никогда не было. Куроо крутит педали велосипеда, позади Кейджи, обвивший его торс руками. Прижимается щекой к спине, а на улице уже холодает. Тецуро не торопится, позволяет Акааши рассмотреть округу, что располагалась за городом. Точно другой мир, не похожий на имеющуюся реальность: маленькие домики, сады, медленно перетекающие в лес. Темный-темный лес, где все светлячки уже сдохли, а прямо за ним степь из бетонных плит с выгравированными именами. Акааши тяжко втягивает воздух, целует лопатку Тецуро и закрывает глаза. В кладбище нет ничего страшного, разве что сотни новых могил, большинство из которых совершенно пустые. Букет только собранных ромашек украшает еще свежее надгробие Бокуто. Кейджи не говорит с Куроо о военных действиях, они не включают телевизор, чтобы не слушать новости и старательно ограждаются от любых известий. Потому что дома хочется чувствовать умиротворение, без навязчивого желания выстрелить себе в голову или вспороть горло кухонным ножом. Три дня безмятежности, спокойствия, поцелуев и будто глупой и наивной подростковой влюбленности, как в американских ромкомах. Правда там все обычно заканчивается хорошо, а в их случае жизнь настолько несправедлива, что на четвертый день Куроо приходит вызов. Он должен вернуться.       — Нет, нет, нет, — слёзы неконтролируемо стекают по щекам, тело колотит, а пальцы Акааши крепко цепляются за плечи Тецуро. Потому что понимает, если разожмет — упустит, вероятно навсегда. Куроо тоже не рад. Он скорее согласится отрезать себе обе ноги, чем сможет добровольно вернуться в рай для самоубийц. Стирает слёзы с щёк Кейджи, не скрывая обречённой улыбки и подрагивающих губ. Акааши сползает на пол, а Куроо вместе с ним. И это точка невозврата, за которой россыпь кедровых орехов, капли крови на ещё зеленой втоптанной траве и взрывающиеся мины. Всепоглощающая ядерная война внутри каждого бойца, создание мнимого выбора в борьбе за свою правду. Но что есть правда на самом деле? Их пичкают страшными картинками, глупыми лозунгами и тонной лжи в подарочной упаковке. Кейджи предпочел бы забыть этот вокзал, перрон и уходящий поезд. Забыть, как свалился на колени, а пожилая женщина заботливо и сожалеюще гладила по голове. Все прекрасно всё понимают. Три месяца превратились в один долгий день, где пачка мятных marlborough, старый полароид счастливого момента с берегов Окинавы, где Куроо словно хищная акула вгрызается в подбородок жующего арбуз Акааши и сотни страниц расчётов и чертежей. Бьющиеся мысли о всеобщем благе и совесть, давящая в ту самую точку, где скрыта правда. Ты заботишься только о себе. Как неискренние извинения, чтобы тебе стало лучше и плевать, что там с человеком. Как и сейчас плевать на умирающих, лишь бы все закончилось, лишь бы Куроо вернулся. Стираются грани и понимание последствий, а идея согласована и подписана, пути назад нет, лишь нескончаемая работа и желаемый результат. Желудок сводит от количества кофе и нехватки еды, потому что не до этого. Времени столь мало, что трудно дышать, нет времени на истерики и панические атаки, потому что ненавистные минуты, а вслед за ними и дни утекают. Акааши плавится и чувствует, как кожа липнет к одежде, а мышцы сводит тугим узлом. Куроо ворочается на койке, стискивает зубы и прижимает подушку к ушам. Враг ближе, опаснее и разъяреннее, этой ночью взрывы не стихали. Он хочет выкопать проход ложкой, сбежать подальше и плюнуть с высокого небоскреба на сраный долг. Он должен только одному человеку — Акааши. Куроо должен вернуться домой. Тецуро вытягивает ноги и наконец вспоминает о сегодняшней ране, угодил в чертов капкан. Буквально.       — Нужно перевязать, — голос медсестры тихий, вполне соответствующий низкому росту и испуганным глазам. Куроо послушно присаживается, двигая ноги, чтобы девушка могла сесть. — Вам сильно досталось.       — Не страшно, — Тецуро усмехается, скорее сам себе, чем ситуации. — Говорят, жить буду.       — Будете, — девушка снимает окровавленную повязку, а Куроо всеми силами старается не подавать вида. Ему страшно, ей тоже страшно, поэтому достаточно кроваво-мясного месива со швами, эмоции излишни. — Неделя покоя, я передам справки командующему.       — Отдыхать, пока товарищи умирают? — Куроо издает несчастный писк, приложив ладонь ко лбу.       — Рискуете заработать инфекцию, — девушка заканчивает перевязку заботливо завязанным бантиком. — К тому же, какой прок от храмого игрока.       — Ваша правда, — соглашается Тецуро. Стопка бумаг в руках Акааши особенно ценна, потому что на этом его работа окончена. Больше, мощнее, смертоноснее. Это невероятная ответственность, а ещё неистовая надежда на то, что применять на самом деле не придется. Кейджи надеется на разумность, на тот факт, что предварительный показ откроет людям глаза. В ином случае, он действительно оставит свою витиеватую подпись под свидетельствами о смерти.       — Хорошая работа, — Некомата пробегается взглядом по расчетам, одобрительно кивая.       — Да ты настоящее чудовище, Акааши, — фыркает Кенма, он ведь и впрямь совсем не согласен. Выпустить нечто подобное в свет — считать себя богом сего мира, который способен решать жить тебе или умереть. — Не пожалей о своём решении, чертов патриот.       — Кто-то должен взять ответственность, — Кейджи непоколебим, его не задевают слова Козуме. — В любом случае, моя цель не несет идею — стереть с лица земли каждого, кто покушался на наш народ. Я рассчитываю, что небольшого запугивания будет достаточно для подписания мирного договора.       — Но это решение принимать не тебе, — Кенма сводит брови к переносице. — Никто не будет учитывать твои хотелки. Это игра двух больших детей, не поделивших игрушки.       — Козуме, — Некомата одергивает спокойно, даже монотонно, но уже и без того ясно, что стоит закрыть рот. Акааши расположился на крыльце дома, позволил себе утонуть в школьном спортивном костюме Куроо, который по-прежнему пахнет им. Долго усидеть не получилось, Кейджи вышел на дорогу и медленно побрел вдоль улицы, закапываясь в своих мыслях и свете утекающих вдаль фонарей. Они злые, вгрызаются и в без того уставший мозг, но плакать не хочется. Не получается.       — Акааши Кейджи? Голос знакомый, бархатный, но разбитый. И можно было даже не оборачиваться, чтобы понять, кто бредет следом.       — Осаму. Мия нагоняет быстро, уже стоит плечом к плечу и дальше они идут вместе. Осаму всё ещё хромает, не привык к протезу и отсутствию собственной конечности. Его лицо не излучает желания и любви к жизни.       — Знаешь, до сих пор не верю. — Саму откровенничает не стесняясь, потому что все всё прекрасно понимают. Акааши замедляет шаг. — Прошло три месяца. Я каждый день прихожу на его могилу и не верю. Я не могу смириться, что он там. Будто это чёртов сон.       — И неизвестно — сможешь ли вообще. — Акааши не умеет успокаивать, рубит правду остро-наточенным ножом. Но ведь ему правда жаль. — Будь здесь Кита, он обязательно сказал бы что-то вроде: «Его часть все ещё живет в тебе и будет с тобой весь остаток жизни, помни об этом.» — Кейджи мягко улыбнулся, взглянув на Осаму. — А я не нахожу слов, кроме как: будущее — это уравнение практически с бесконечным числом переменных. И только чертовой вселенной известны постоянные. И Осаму смеется, тихо, но искренне, потому что так может говорить только Акааши Кейджи. И он действительно искренне желает оказаться в числе постоянных вместе с Куроо, пусть неподалеку будет и Осаму, ведь у него очень вкусные онигири (не только по этому, разумеется). Только, как и сказал Кенма, решение будет принимать не Акааши. И эта мысль сжирает его без остатка.       — Испытание назначено через неделю, — Кейджи почти шепчет, сжимая мобильный. Он больше не мог оставаться с этим один на один. — Если все пройдет гладко, новости разлетятся по всему миру и тогда…       — Тогда я наконец смогу вернуться и сделать тебе предложение руки и сердца? — Куроо хохотнул в своей обычной манере, но нервозность в голосе проскользнула слишком заметно. Акааши даже упустил важные слова, зацепившись за нечто незримое.       — Тоже считаешь меня чудовищем?       — Нет, — честно отвечает Тецуро. — Тебе поставили задачу, а ты выполнил свою работу. Я понимаю, что это тяжело и груз ответственности особенно давит, но… Этого не избежать. И ты примешь итог, какой бы он ни был, потому что так сложена старушка жизнь, понимаешь? — Акааши кивает сам себе. — И вообще, ты слышал, что я сказал?       — Что-то о руке и сердце, — неуверенно тянет Акааши.       — Да, об этом. — Где-то вдали раздался взрыв, голос Куроо дрогнул. — Т-так, ты отдашь мне свою руку и сердце?       — Все, что угодно. По возможности Тецуро звонил каждый вечер, потому что так Акааши меньше волнуется. Куроо слышит, как он напряжен в начале разговора и насколько спокойнее становится под конец. Наверно стоило это делать реже, ведь стоит звонку не поступить — Кейджи не находит себе места.       — Я думаю, просто нет связи, — Суна щурится, вглядывается в бледное лицо Акааши и считывает очередную бегущую строку, где выписаны самые худшие опасения. Ринтаро без сомнений понимает его чувства, ведь тогда чувствовал с Осаму тоже самое. — Он ведь живучий.       — Конечно, точно, — Акааши заставляет себя в это верить, пытается игнорировать скручивающийся узел в горле и тяжёлое дыхание. Все нормально, нормально, нормально.       — Вчера доставили Ушиджиму и ещё нескольких ребят, не помню имён. Пытаюсь убедить себя каждый раз, что эти жертвы не напрасны, — Ринтаро упирается лбом в собственные кулаки. — Но снова и снова не нахожу весомых аргументов.       — Я тоже. Не знаю о каком всеобщем благе идёт речь. — Кейджи отставляет пустую чашку. — Видел на днях родителей Бокуто, они уничтожены.       — Слышал, им пытались предложить компенсацию.       — Ага, только его отец прямым текстом послал их в едином верном направлении.       — На хуй?       — Да, на хуй. День испытания приближался мучительно долго, Акааши почти не смыкал глаз ночами, постоянно думая о будущем, неизвестных переменных и скрытых постоянных. Они рассыпались кедровыми орехами по комнате и застревали в щелях паркета, не достать никак, только раздавить и выпустить отравляющий ядерный яд.       — Установка доставлена, — Коноха подсоединяет провода к рубильнику и пульту управления. — Буду готов к запуску через час. Час, мучительно долгий и тянущийся бесконечно, Акааши пытался найти себе место. Бумаги проверены, бомба готова, пульт управления настроен, солдаты и ученые вооружены средствами защиты, а на дворе непросветная тьма, освещаемая лишь тусклыми фонарями.       — До начала испытания двадцать минут. Акааши выходит на воздух, нервно закуривает и уничтожает сигарету за несколько долгих затяжек. Сердце отбивает в ребра, ладони потеют до стекающих капель, приходится обтирать о штанины. Он закуривает снова, чувствует, как все внутри трясется, готовое вот-вот оборваться. Все зашло слишком далеко, шаг назад — путь в пропасть, бесконечную и бездонную. Там нет света, воздуха и намека на жизнь. Черная дыра, в которой ты уже не жив, но и не мертв, где-то посередине.       — Видеозапись настроена. Груз ответственности давит, ещё больше — молчание Куроо, от которого вдвойне тяжело. Это темнота и неизвестность, неуверенность в будущем или хотя бы завтрашнем дне. Если Акааши облажается, то на этом его жизнь будет окончена.       — Возьми очки, семь минут до пуска. Кейджи сплевывает волнения в урну, следом летит и дотлевающий бычок, неизвестно какой по счету. Иногда он поражается стойкости своих легких. Когда пути назад нет, стоит ли о чем-то сожалеть. Выбор сделан, а варианты свелись к одному, как казалось, единому правильному. Точнее, так казалось самому Акааши. Сейчас, смотря на выделяющуюся алую полосу горизонта, он надевал защитные очки, пряча опустошенный взгляд.       — Две минуты. И после нажатия зеленой кнопки пуска, весь мир замер. Ни единого шума, кроме писка в ушах, абсолютная медлительность и неспособность двинуться с места. Прямо перед глазами — ядерный гриб, под ногами — дрожь земли и ни шанса двинуться с места. Акааши просыпается уже в лаборатории, в укромном уголке для отдыха. Кругом суета, точно в муравейнике и сложно что-либо разобрать. На столике пачка сигарет и стакан воды, который хотелось осушить до дна. Все получилось, устройство работает и видео файлы готовятся к обнародованию. Это тот момент, которого Акааши ждал так долго, а теперь почему-то не легче, никак не отпускает. Комок тревоги все еще сидит под адамовым яблоком, встаёт комом и давит со всей силы, становится тошно. Принимать решения никогда не было просто, а поглощать его плоды еще сложнее. И как же остаться непоколебимым, когда заглатываешь очередную порцию. И никого не волнует, что места осталось не так много. Кейджи все ещё ловил обозленные взгляды Кенмы, но кроме того — одобряющие похлопывания по плечам от рабочих. И как же сильно хотелось проснуться завтра утром и узнать, что все кончено.       — Спасибо, что зашли, — в голосе усталость, в голове шум, а на пороге Осаму и Ринтаро.       — Было бы подло бросить тебя в одиночестве с сотрясением, — Суна растягивает губы в улыбке и взмахивает пакетом из супермаркета.       — Просто Рин хотел напиться в приятной компании, — язвит Саму, скидывая кроссовки.       — И я с ним полностью согласен. Соджу оказался не таким вкусным, но с каждым глотком становилось все-равно. Суна рассказывал байки из морга, а Мия затягивался уже пятой сигаретой за час, абстрагируясь от тем смерти. Он не может заткнуть Ринтаро, потому как, вероятно — это единственное, что держит его в здравом уме. Акааши расположился на полу, пялясь в потолок пустым взглядом, но при всём ощущал невероятное спокойствие, хотя где-то глубоко колола маленькая, тонкая игла. Игла, имя которой — Куроо Тецуро. Он хотел бы вычеркнуть из своей памяти двадцать третье декабря. На утро голова раскалывалась от боли, а телефон разрывался от звонков и сообщений. И Кейджи не повезло принять этот звонок.       — Ты чертов кусок дерьма, ты слышишь? — Кенма бился в истерике, его голос больше походил на крик отчаяния. — Я бы пожелал тебе сдохнуть. Но я буду более беспощаден.       — Кенма.       — Надеюсь ты проживешь еще вечность, плавясь в муках собственной глупости! Гудки, долгие и беспощадные, ударяют по голове сильнее вчерашнего алкоголя. Акааши нервно просматривает сообщения, в основном оскорбления Кенмы, в остальном — похвала. «Поздравляю, Акааши, наконец мы закончим эту чертову мясорубку!» — пишет Сарукуй. Только легче не становится.       — Господин Некомата, что происходит?       — Как и предполагалось, — голос на том конце трубки точно насмехается. — Противник не поверил в наши сказки. Принято решение о применении бомбардировки.       — А как же предварительные переговоры, как же… Акааши уже не слышал объяснений профессора, в этот самый миг между здравым смыслом и мнимым выбором прошла глубокая трещина. Кейджи не стоял на своих двоих, он падал в темную пучину.       — Вы себя слышите? — Куроо впервые позволил повысить тон перед командующим. — И как вы планируете сказать об этом солдатам?       — Никак, — мужчина качает головой, пока на лице Тецуро вырисовывается ужасающая гримаса.       — Тогда зачем, — с губ слетел нервный смешок. Куроо не находил слов, чтобы описать происходящее, это явно шутка. — Зачем вы сообщаете об этом мне?       — Ты хороший человек…       — А они — нет?       — Тецуро, пойми меня правильно, — мужчина замялся, ему определённо было сложно говорить об этом. — У нас есть приказ. Мы не сможем вывезти всех. Куроо закусил губу, до крови, чтобы доказать самому себе, что это не чертов сон. Все это горькая правда, сжирающая без остатка. Внутри ощутимо проносится землятресение, сверху накрывает цунами с острыми осколками рвущихся надежд. Руки, спрятанные в карманы, бьются в конвульсиях, плечи дрожат, пока Тецуро пытается ухватить хоть каплю кислорода мертвыми легкими. Он уже давно не считает себя хорошим человеком, слишком много крови на его руках. Перед глазами лицо Цукишимы, на его губах ухмылка, на носу потертые старые очки с треснувшими стеклами. Он всегда был безжалостным, не испытывал ни единого чувства, либо просто пытался казаться таким. Куроо помнит, как они взяли пленного, только вот мыслил каждый по своему. Тецуро против чрезмерного насилия, но вот Кей вырывал ногти искусно, без сожалений и отвращения. Каждый раз выдавал глупые фразы по типу: «Или ты их, или они тебя». Но в данном случае — белая пелена, никаких «их», а тем более «тебя». Только остатки «мы» и обреченность с кусочками ²³⁵U. А тот самый Цукишима уже как неделю считается пропавшим без вести. И как знать, может он уже получил по заслугам. И несмотря на столь очевидную разницу, они оба захлебываются в чужой крови. Куроо многое видел, это не стереть из памяти. Каждая частица мимолетного воспоминания выстраивается в ужасающую картину. Он помнит, как при нем расстреливали женщин и детей, помнит, как и самому пришлось спустить курок. Маленькая черноволосая девочка, замотанная в серую простыню, еле перебирала ногами, шагая навстречу их группе. Куроо помнит её беспомощный взгляд, дрожащие губы и черную дыру в груди с распускающейся темно-алой розой. Еще секунда и они были бы трупами, если бы Тецуро не услышал в окружающем шуме сорванную чеку. В тот самый день, в то самое время, каждый будет в горячей точке, откуда едва ли возможно вырваться живым. Куроо предполагал такой исход, но теперь все совершенно прозрачно. Япония так сильно не желает проигрывать, что готова стереть с лица земли собственных бойцов. Страна, которая готова понести столько потерь, лишь бы доказать собственное превосходство. Самое отвратительное, что только избранные могут уйти живыми. Те люди, что принесли больше всего пользы, остальные же — расходный материал. Может ли вообще Куроо гордиться этим? Имеет ли право сейчас молчать перед товарищами, а за день до дня х сбежать, как чертова крыса? Вряд ли. Акааши стоит перед столом Некоматы с каменным лицом, за его спиной люди с автоматами, а впереди чистое поле, где дотлевает земля. Он глупо полагал, что все может решиться мирным путем, что люди способны решить проблемы по-взрослому. Вместо этого — сам выложил им в руки инструмент, решающий конфликты слишком радикально и без доли жалости. Некомата ставит галочки в местах, где должна оказаться подпись Кейджи, но он даже рук поднять не может. Изначально не было никакого выбора, изначально все было выстроено так, чтобы привести именно к этому моменту. Кенма, который теперь уже, возможно, в лучшем мире, был прав. Мнения Акааши никто не спрашивал, даже не планировал советоваться, он — инструмент, чьи инициалы теперь выгравированы на бомбах с именем «skullcrusher». Кейджи был слишком озабочен собственными мечтами, где все закончилось после обнародования, а Куроо вернулся живым. И после все было в порядке.       — Нет, — Акааши ощущает холод на собственной шее, сжимает пальцы в кулаки, лишь бы унять чертову дрожь.       — Понимаю, — Некомата улыбается отвратительно по-доброму. Кейджи знает, что будет дальше, наперед понимает, что его отказ ничего не решит, все подпишут и без него. Глупая формальность. И единственное, что сейчас подписал Акааши Кейджи на самом деле — смертный приговор. Эти методы такие же древние, как сами игры в войну. Ставить к стене, стрелять из автомата почти вплотную, лишь бы показать народу, что бывает за неповиновение власти. Система всегда подстраивается под выгодное положение, чтобы верхушка была спокойна. Стоит держать рот на замке и выполнять все, что тебе скажут. Акааши выделяют пару часов, которые он тратит на написание письма, совершенно глупого и безрассудного. Бросает его в ящик, наверняка понимания, что оно не дойдет до получателя. В последний раз пытается позвонить Куроо, но добивает себя молчаливыми гудками. Коноха почти рыдает, лупит Акааши со всей дури, трясет за плечи и покрывает оскорблениями. Кейджи его не винит, но повернуть время вспять не выйдет. После оба рыдают, сидя на холодном кафеле, а несчастные минуты бегут без остановки.       — Странные слухи ходят, — Яку обрабатывает глубокую царапину на щеке.       — Какие? — Куроо, собирающий по частям автомат, замирает. Он прекрасно знает какие, знает, что скажет Мориске.       — Говорят, принято решение о бомбардировке, — Мориске морщится, заклеивая рану и оборачивается на Тецуро. — Нас не собираются вытаскивать.       — Глупости, — он фыркает, пытаясь держать в равновесии собственное лицо. — Ты веришь всему, что говорят? Нет, нихрена не убедительно, голос предательски дрогнул, а запчасти повалились из рук. Яку кивнул, демонстративно отворачиваясь и рассмеялся. Истеричный смех звучал ужасно, отскакивал от стен, ударяясь о перепонки и резко затих, Куроо вцепился пальцами в край стола.       — Почему не уехал?       — Потому что я охренеть какой правильный падонок. — Он поднял взгляд, полный слез и отчаяния, всецело осознавая принятое решение.

***

      — Слишком жарко, — Акааши прячется в тени пляжного зонтика, игнорируя попытки Куроо вытащить его в пекло.       — Зануда, — Тецуро бросает попытки, устраиваясь рядом. Акааши укладывает голову на его плечо, прикрывает глаза, слушая шум волн. — Как я вообще мог сделать тебе предложение руки и сердца? Неподалеку слышен голос Алисы и смех Бокуто, Кейджи невольно улыбается, проваливаясь в темноту. Он чувствует, как Куроо гладит его лопатки, переходя на шею и прячет пальцы в запутанных кудряшках. Чувствует дыхание совсем рядом. Внутри что-то треснуло пополам, нити потянулись, вырисовывая странную картину. Он стоит в чистом поле, окруженный колышущимися волнами зеленой травы, его тело окутывает ветер, развевает вьющиеся волосы и объемную джинсовку. Вдали, на горизонте сверкает яркая вспышка, а вслед за ней вырастает столб, смешивающийся из дыма и пепла. Вслед за ним — расплывается облако, раскинувшись широким куполом, наполняющееся антрацитом, оранжевым и черным. Сердце Акааши замирает вместе с телом, прирастает к земле прочными корнями. Он думает о том, как хрупок мир, как тяжелы человеческие решения и насколько необратимы последствия.       — Это не мои…       — О чем ты? — Куроо склоняется, заглядывает в замершее лицо и трясет Акааши за плечо. — Ты меня пугаешь, Кейджи. Вроде на солнце не выходил.       — Прости, Тецу, мне показалось… — Он смотрит вокруг: на тихий прибой, перекатывающийся песок и шрамы от когтей их домашнего кота на руках Куроо.       — Понял, завтра останемся дома, — на голову Акааши опускается соломенная шляпа, а над ухом звучит тихий смех.