люблю, как темнота любит искру

Ветер бил по щекам с замахом – резко. Он, словно мокрый кнут, обжигал щеки ледяными брызгами и забирался под одежду, вызывая табун неприятных мурашек. Матушка–природа глумилась, позволяя всем стихиям рвать и крушить хрупкий, но так старательно выстроенный человеческий мир.  Неприятно – именно так ощущалась морось и природная истерика.  Самое паршивое, что можно было почувствовать на себе в такую погоду, – это липкий слой влаги, который непозволительно быстро обволакивал и пробирал до костей. Сугуру нервно закусил изнутри щеку. Ошибочно неубранные волосы хлестали по лицу; шарф, наспех перевязанный, трепетал, как перепуганная птица. Всё это нестерпимо раздражало. Откинув свободной рукой прядь за ухо, Гето полез за телефоном, который тут же собрал на своем экране лужу. Пытаясь быстро наклацать сообщение абоненту, который по давней традиции опаздывал, Сугуру начинал брать псих из-за банального отказа устройства работать адекватно.  Гнев и раздражение, которые уже окутывали полностью, резко отпустили: на горизонте его поля зрения появилась знакомая белоснежная макушка.  «Вспомни солнце, вот и лучик.» Без зонта, весь промокший, будто подвальная крыса, Годжо интенсивно помахал рукой, попутно убирая прилипшую челку со лба, позволяя лучше разглядеть бессовестные глаза.  Посылая к черту личные границы недовольного парня, измученного ожиданием, Сатору нырнул под раскрытый зонт – достаточно большой, чтобы худо-бедно защитить от дождя владельца и его, попутно. Годжо прижался плотно, что Сугуру стало невыносимо тесно и, на одну сотую долю, раздражительно – всё оправдаемо малоприятной погодой.  — Ты опоздал.  — Я не виноват, что расписание автобусов напрочь не совпадает с тем, как они ходят на самом деле! Мне пришлось ждать минут тридцать, попутно выслушивая нотации какой-то озлобленной бабки. Представляешь?  — Позвонить или написать, предупреждая, не додумался? — Я был занят возмущением. Не до телефона было, понимаешь? Ну так вот, прикинь, она заявила, мол «волосы твои как у бабы». Я намеревался ответить, дак хамка… — Да-да, я понял. Пойдем? Сугуру перебил и нервно дёрнул плечом, задевая другого. Пространства не было совсем – стояли вплотную, как кильки в банке. От этого нос чесался, руки дрожали, так холод пробивал, а ноги, онемев от ожидания, ощущались до дури ватными. Сатору, не думая, взял Сугуру под руку, держащую зонт, и моментально поймал на себе вопросительный взгляд, отвечая глупо-невинной улыбкой.  — Подумаешь, зато удобнее? Или ты боишься своих фанаток повстречать в столь неудобном положении? — белоснежный парень чуть наклонил голову, сузив глаза до щёлочек, и сверкнул искорками. Да, так действительно было удобнее, но Сугуру отчего-то подташнивало. Нет, не потому что было противно, а из-за внутреннего сбоя и непонятного волнения.  «Какого нахер волнения? Это же Годжо. Годжо всегда так делает.»  — О каких ты, к черту, фанатках?  — О самых классических. Иначе я не пойму, чё с выражением лица? Сделай его проще, а то выглядишь, будто в говно вляпался.  — Я ждать тебя задолбался, полудурок. Лицо его не устраивает, своё-то видел?   — Видел, оно красивое. А тебе как, нравится?  Полуулыбка, которую обычно стереть кулаками хотелось с лица, обнажила край зубов и заставила чужое сердце пропустить пару ударов. Сугуру моментально поперхнулся и застыл, рассматривая морщинки вокруг до боли важных глаз, пытаясь унять свой внутренний трепет, занимаясь их пересчётом.  — Ладно, пошли давай, — дёрнув за собой на мгновение замершего Гето, Годжо шагнул вперёд. Он шёл и смотрел, казалось, сквозь прохожих, то юрко обходя, то небрежно кого-то задевая плечами. Шёл без умолку болтая и интенсивно жестикулируя свободной рукой, нарушая и без того шаткий баланс.  Сугуру слушал вполуха, стараясь попадать ногами в ритм шагов Сатору и не зацикливаться на прикосновение холодных пальцев к своему запястью. Пальцы, обычно бледные, как мрамор, сейчас казались странно нежными, слегка влажными. Обвились вокруг чувствительной кожи, создавая болезненный контраст – позволяя владельцу холодных рук и попутной нежности согреваться.  «Они всегда так ощущались?»  Пока один шел и получал удовольствие, как, впрочем, всегда по жизни, другой отчаянно отгонял нахлынувшие ощущения и мысли. Гето тяжело дышал и безмолвно умолял Сатору сделать шаг помедленне. Иначе создавалось ощущение, что прогулка превращалась в не запланированный марафон. И несмотря на отвратительную погоду, что стала соучастницей близости с тем, кто для Сугуру был воплощением самых сокровенных фантазий и недопустимой сладостью – он ей незримо был благодарен.  «Прости мне эту мелкую слабость, ладно?»  ***  Врываясь в тёмную прихожую с грохотом, Годжо смёл своими ногами, попутно разуваясь, несколько пар хозяйских ботинок, разбросав их в стороны. Гето закатил глаза, старательно притупляя желание выкинуть хулигана за шкирку из квартиры. И захлопнув за собой дверь с глухим стуком, мысленно отгородился от внешнего мира.  — Я поссать! — Сатору швырнул куртку на пол и умчался в сторону ванной комнаты, напрочь забивая на когда-то оговоренные правила порядка, установленных Гето ещё при первой ночёвки. Сугуру, снимая промокшие кроссовки, сквозь зубы пробормотал несколько проклятий и аккуратно поставил раскиданную обувь на положенное ей место. Включать свет не хотелось. Тусклый светильник из кухонной комнаты и полоска яркого света из прикрытой ванной создавали ровно столько освещения, сколько нужно было его глазам.  Сделав несколько шагов к шкафу, он услышал, как скрипнула знакомая доска паркета – та самая, что всегда выдавала любые передвижения, и достал плечики. Подобрав с пола мокрую куртку, бездумно брошенную своим владельцем, Гето повесил её на сушилку, машинально проверяя заодно состояние собственных вещей.  «Всё ещё сырые...» — А че, свет включать не будем? Годжо, как вспыхнувшая звезда, появился в дверном проеме с влажными руками. Явно ожидая подсказки, обо что их вытереть, но, не дождавшись ответа, быстро вытер их об свои и без того промокшие брюки.  — Зачем?  — Как «зачем»? Ты что, где-то прикурил и со мной не поделился? Очевидно же – чтоб пакеты разобрать. Мы вроде не слепые, чтобы всё на ощупь делать, — проходя мимо застывшего Сугуру, Сатору схватил два перегруженных пакета, из которых уже начали вываливаться продукты. Гето не стал вмешиваться, он наблюдал, как другой в его доме хозяйничал. Кажется, что это уже вошло в привычку.  Пусть и не часто, достаточно редко…Но было в этом что-то по-домашнему уютное. Это позволяло получать тепло, в котором он так отчаянно нуждался.  — Ой, я там походу огурцы и помидоры потерял. Сугуру, подбери всё, что растерялось!  — Ага.. Кухня, освещённая тусклым, но тёплым светом старого плафона, была махонькая. Пространство размером три шага в длину и два в ширину вмещало в себя всё необходимое и даже двух амбалов.  Пока Сатору, сложившись в две четверти, копался в холодильнике и напевал под нос какую-то незнакомую Гето мелодию, тот включил чайник, проживший уже неприлично долгую жизнь, и принялся намывать овощи с фруктами.  Вода из крана хлестала ледяной струёй, смывая налет и магазинную пыль. Пупырчатый огурец неприятно покалывал подушечки пальцев, а гладкая кожица помидора блестела, как мокрая галька. Руки окончательно заледенели и пальцы начинало безжалостно сводить от холода.  Сатору, собравшийся сполоснуть свою любимую кружку без ручки (разбитую прошлой зимой во время приступа смеха), протиснулся к раковине, проскользнув руками между рук Гето. — Нормально тебе под ледяной водой руки держать? — Фыркая, как недовольный кот, Годжо тут же изменил температуру на более комфортную и вынырнул обратно в просторы комнаты, грохоча дверцами шкафчиков в поиске сахара, попутно выключая засвистевший чайник.  Через несколько минут на плите появилась наполненная водой кастрюля, готовящаяся выпустить клубы пара под потолок, которые должны будут осесть на холодном окне мутными каплями.  Спины парней соприкасались в неловком танце – или борьбе за место, тут как посмотреть. Сатору занимал собой всё вокруг с избыточной экспансивностью, умудряясь делать несколько дел сразу: минуту назад он довольно жевал конфету, запивая чаем, а сейчас лихо оборудовал ножом, шинкуя овощи для салата, всё громче напевая дурацкую мелодию.  «Тесно, жарко и почему же хорошо?» Сугуру взглянул в окно, где дождь усиливался с каждым новым порывом ветра, до сих пор ощущая на себе липкость от влаги. Он терялся – между тёплым светом, что играл в волосах Сатору, и бурей внутри своей души, так похожей на разыгрывающуюся непогоду. — Посолить воду не забудь.  — Я-то? — Гето взгляд с окна переводит, нежно скользя им по бледному лицу, скривившемуся от горького привкуса огуречной кожуры. Сатору в ответ лишь кивает, задерживая две морских бездны где-то на уровне носогубки не позволительно долго.  Они почти не разговаривают. Зато их тела говорят неприлично громко.  Пока Сатору непринужденно закидывал руки на плечи Сугуру, тут же разминая их пальцами, Гето мысленно молился и пытался сосредоточиться на чём угодно, только бы не циклиться на ощущениях от рук саторовских.  Годжо неловко толкался, случайно касался пальцами где-то в районе поясницы, мельтешил длинными руками возле вздымающей груди – и всё списывал на вынужденную близость, обусловленную теснотой пространства. А потом – совсем не намеренное столкновение лбами при одновременном развороте друг к другу.  — Эй, Сатору… — собственное горячее дыхание, почти обжигающее фарфоровую кожу лица, заставляет сделать мелкий шаг назад, пытаясь создать хотя бы иллюзию личного пространства в этой тесной кухне.   — М-м?  — Как там дела у Сёки? — медленно возвращаясь в исходное положение, отворачиваясь, парень тихо вздыхает, — Она редко мне пишет, а вы вроде почаще пересекаетесь. Мне просто…ну, знаешь, важно иногда получать весточку по поводу Мимико и Нанако.. — А..Да, да нормально у них всё, не переживай, папаша, — легонько хлопнув куда-то между лопаток, Сатору задержал руку на несколько секунд, ощущая легкое потряхивание чужого тела, — Ты замёрз?  — Что?  — Тебя трясёт. Годжо резко приложил ладонь ко лбу Сугуру через спину всем телом прижимаясь, пытаясь сфокусировать внимание на температуре лба.  Сатору, что невольно зажал Гето между собой и столешницей, не подозревал, какую бурю внутри другого разжигал. Он это не специально, конечно – всё из добрых побуждений. Только вот Сугуру это не спасало. Дрожь в теле не прекращалась, а озноб, что сопутствовал еще с улицы, неминуемо приведёт к тому, что тот, кого волновать не хотелось, начнёт беспокоиться, если уже не начал. И тогда неизбежно будет гулдёж, неуместная суета, вопросы и действия, что превратят их вечер в забег под названием «Сатору проявляет заботу».  — Ты заболел? — Его голос, нежный, как опадающие лепестки с цветка, едва слышимый, вернул Сугуру с размышлений в реальность крохотной кухни с низким потолком и выцветшими обоями.   — Не, я.. — пытаясь высвободиться из окольцованных жилистых рук, Гето нервно сглотнул вязкую слюну, развернулся и, уткнувшись лицом в встревоженное лицо Сатору, выдохнул: — Не заболел.  Если до этого казалось, что штормит только на улице, то теперь ясно стало – буря окончательно бушует и в груди Сугуру. Но настоящий ураган разыгрался в голубых глазах напротив. В глазах, что небом были, пойманным в плен. Не тем утренним, бледным и робким, а тем, что раскидывается после полудня - глубоким, бездонным, лазурным, таким, в котором утонешь, не успев осознав. А губы, не менее взгляд манящие, едва дрогнули, пытаясь произнести звук, рожденный где-то в глубине души, но так и не осмелившись озвучить созревшее, скривились в тонкую напряженную линию. — Ээ… — Сатору неловко почесал затылок и сделал небольшой шаг назад, — Слушай, может, пойдёшь душ тёплый примешь? Я тут всё доделаю, а тебе бы согреться..  — Всё нормально. Закончу свою часть и схожу. Пока можешь ты сходить, чтоб потом не ждать.  — А… Да. Ладно.  Годжо, что робко уставившийся в ноги, вместо того, чтобы смотреть в лицо напротив, стремительно выскользнул с кухни, словно наэлектризованный. И Сугуру тут же смог вдохнуть полной грудью застоявшийся воздух, на мгновение закрывая тяжелые веки. Повернувшись спиной к дверному проёму, он упёрся руками в столешницу, слегка согнувшись. Спина, что была натянута, как струна от гитары, которая вот-вот лопнет и больно ударит по пальцам, начала расслабляться. Голова, правда, продолжала гудеть, а тело постепенно затекало от полусогнутой позы, превращая пребывание на кухне в настоящие испытание.  «Кого обманываю, оно и так уже было испытанием.»  *** Выйдя босыми ногами с ванной комнаты, тут же ощущая холодный воздух квартиры, Гето замер в дверном проходе, прислушиваясь к звукам дома.  Тишину нарушало едва слышное гудение холодильника и ритмичное капанье из крана. После ужина, с горем приготовленного до конца, в раковине осталась гора немытой посуды, замоченной на скорую руку. Спальня освещалась только мерцанием телевизора, работающего практически без звука – для фона.  «Неужели спит?»  Кожа, что была распарена теплыми струями воды, моментально покрылась мурашками. Сугуру чувствовал каждое дуновение воздуха вдоль всего тела: где-то щекочущее, где-то обжигающе холодное, а на сгибах локтей и под коленями – казалось, будто невидимые пальцы выводили ледяные узоры.  Крадучись, словно чужой в собственном хозяйстве, он вошёл в спальную комнату. Как оказалось, Сатору сидел на краю кровати, почти полностью высохший, лишь кончики его волос еще поблескивали от влаги. Парень, что смотрел сквозь экран телевизора, явно погруженный в свои мысли, сердце другого с ума сводил. «Прекращай.» — Еще не уснул? — нарушая тишину, привлекая так на себя внимание, Гето опустился рядом, попутно обмакивая свои волосы полотенцем.  — Да, не успел..Быстро же ты. Слабая улыбка, мгновенный взгляд друг на другу – и взаимное скрытое смущение, куда-то в экран, где проигрывалась незнакомая драма. Смысл сюжета ускользал, как и причина продолжать смотреть, вникая в это. Но отвлекаться на что-то было необходимым. — Сугуру… — голос прозвучал тихо-тихо, имя озвученное протянулось тонкой нитью, дрожащей от напряжения, — А можно я волосы твои расчешу? Вопрос повис между ними, хрупкий, как паутина. Решись вдохнуть или выдохнуть слишком резко – рассыплется, как пыльца по ветру.  Глаза Гето, что сверлили экран, метнулись к лицу Годжо. Они тёмные, глубокие, словно выточенные из старого дуба – расширились. В них только что плескался мягкий свет, как в янтарном чае, а сейчас зрачок поглощал всю радужку, как дыра – чёрная, куда попасть и пропасть навсегда.  Сатору еле дышал, наблюдая и поглощая каждую реакцию на чужом лице, как губка. А в морской бездне отражалось то дурное, что должно было оставаться под замком где-то в глубине души Сугуру – пылью покрытое и забытое.  И Годжо рассудок терял от того, что видел.  Глаза, что всегда оставались нечитаемы, всегда были недоступные, в отличие от глаз саторовских, теперь прямо спрашивали: «Действительно хочешь?»  — Сатору…  — Если нельзя, я пойму, — перебивая, от волнения, что смутил, что позволил себе лишнего. Годжо нервно запустил пальцы в собственные волосы, слегка оттягивая, пытаясь хотя бы так заглушить убогое волнение, — Я не напрашиваюсь, знаю, это может быть некомфортно. Тени от ресниц на лице Сугуру дрожали. Его взгляд скользил по чертам лица Сатору, ища какой-то подвох, намёк на шутку – любое логическое объяснение. Но до какой тут логики? Всё из побуждений чувств.  — Можно.  Лицо, что мгновение назад поникшее было, вспыхнуло жаром. Сатору, уже закрывший глаза в молчаливом поражении, резко распахнул веки – и утонул. Утонул в глазах, что стали похожим на тёмное, глубокое лесное озеро в сумерках, когда поверхность не отражала свет, а хранила его где-то в недосягаемой глубине.  И после без слов, на каком-то интуитивном уровне, каждый принял нужную для всего процесса позу. Гето растянулся на кровати, устроив голову между коленями Годжо, с закрытыми глазами, позволяя себе полное  расслабление.  Интимно.  На фоне бубнил телевизор, где разворачивался какой-то страстный скандал, оставшийся без зрителей. Тёмные волосы, тяжёлые и холодные от воды, касались бледной кожи бёдер, рассылая вдоль позвоночника мелкую дрожь и мурашки. Сатору, что крепко вцепился в данный ему деревянный гребешок, размеренно, почти механически, водил по прядям, разглаживая между зубцами чёрные шёлковые нити.  Гипнотизировало. Выцветшие пальцы нежно касались каждой пряди, осторожно разъединяя запутанные волоски, не позволяя принести этим дискомфорт. Сугуру почти отключало, но где-то глубоко внутри комком ощущалось все недосказанное. Оно всего его терзало, а чувства, что глушились и продолжали подавляться, вырывались, подобно собаке на цепи. — Длинные… Пальцы, что осторожно скользили, изредка кожи головы касаясь, с ума сводили. Сугуру хотелось оторвать Сатору от волос дурацких, поднести к губам своим его руки. Почувствовать нежность и ощутимый трепет на лице. Хотелось быть эгоистичным до боли, до спазмов в груди между легкими. Так хотелось заставить, дать почувствовать ему то, что самого терзало. Дать знать, что дрожь по телу – не от болезни, а от него. Что он причина волнения и безнадежности. Что он - его прямое проклятие. Хотелось сорвать с него очки иллюзии дружбы, что были ласково Сугуру же надеты. Разбить в труху всё то, что обманывает. Хотелось двери открыть в свой внутренний мир, давно им же самим угнетенный. Показать, что там – бескрайнее поле. Поле, что усеянно голубыми дельфиниумами без единого пятна пустоты.  Сугуру хотел всего и сразу, ему хотелось многого.  «Слышишь? Эй, ты, болезнь моя ходячая. Я схожу с ума.»  — Сугуру, слушай, — Годжо прозвучал тревожно, пока пальцы нежно продолжали перебирать концы мокрых волос, — Я правда волнуюсь, может, тебе сделать чай с мёдом?  Сатору смотрел на дрожащие веки и ждал, когда те поднимутся и откроют глаза, что могли бы заглянуть прямо в его душу.  В душу, что таит в себе ответы на не заданные вопросы, и слова, что оказались не сказанными по трусости. Он так хотел, чтобы глаза под тяжелыми веками, увидели внутри него то, что увидеть надо, что, казалось, Сугуру увидеть обязан.  Только Гето на вопрос не отвечает, глаза не открывает, а лишь недовольно морщит лоб и отворачивается, уткнувшись носом в голую кожу ноги, прячась от дурацкого самочувствия.  слишкомблизкокомнеслишкомтестноясейчасзадохнусь Горячо.  Дыхание и каждое касание кожи к кожи, оно безжалостно обжигало. А когда Сугуру посмотрел – в Сатору что-то треснуло.  Взгляд – боковой, умиротворенный, сигналов тревоги не подающий. В нём, затянутом сонной дымкой, читалась нежность.  Гето смотрел, не решаясь разрывать зрительный контакт, и медленно приподнялся на локтях, сокращая дистанцию.   Лицо, что лежало и выглядело расслабленным на позволительном расстоянии, оказалось так близко, что в груди у Сатору Годжо расцвели колючие бутоны. Ещё чуть-чуть и наружу полезут, кислорода лишая. Но дышать было уже невозможно. Особенно когда нос к носу.  И взгляд, такой, каким, казалось, Сугуру никогда на него смотрел. суманесводипрошу — Похоже и правда болен.  — Тогда…  — Но точно не простудой, Сатору. Голос, что звучал невесомо, окутывал. Он проникал под кожу и наставлял слушаться – без возможности отказа. никакихотказовтолькосогласие — А ч-чем же ты..? — сбиваясь, волнуясь, не пытаясь что-то прочитать в глазах, потому что нечитаемы были.  — Ну… — губы, что едва дрогнули – больше сотрясли воздух, чем звук, что рождался не в пространстве, а прям на тонкой и светлой коже? — Кажется – тобой.  Слова не прозвучали – они прилипли, как пар от дыхания к зеркалу. И мир, что жил, как будто – схлопнулся.  Только на кухне по-прежнему продолжал жужжать небольшой холодильник, а в спальне фоном проигрывала драма с заранее известным финалом.