Прошлое никогда не мертво

      Нет ничего постоянного. Это познают на себе абсолютно все. И не только люди. Академия оккультных наук имени Мерлина пересмотрела свои взгляды. Как бы они не враждовали с Россией, но с каждым годом детей с магическими способностями, рождённых на территории стран бывшего СССР, становилось все больше. Виновато консервативное воспитание или подавленные магические силы, которые не раскрываются, а при случайной разблокировке жёстко порицаются, не суть. Но академия не собиралась терять по-настоящему талантливых ребят. Даже с учётом того, что они русские. Врачеватели и оборонители из них выходили чуть ли не лучшие, да к тому же местных жертв ликанов нужно было уберечь от самих себя и научить жить с таким диагнозом, как оборотничество. И в 2007 конфронтовавшие организации заключают договор.       У России нет такой развитой системы магического образования. Да, якутские шаманы сильны, но они берут себе одного ученика на много долгих лет, а детей со способностями от этого не убавляется. У ВАОН по-прежнему пунктик насчёт «русской защиты». Если одни согласятся не проводить над детьми никаких экспериментов по исследованию души и феномена «русской защиты», а другие, в свою очередь, откажутся от посягательств на контроль и шпионаж за академией, то вполне возможно, что для одарённых ребят из РФ откроются двери в новый мир — их мир по праву рождения, у них появится шанс подчинить себе свои внутренние силы и стать тем, кем они действительно являются, а не просиживать потенциал в офисах, университетах и на заводах за копейки в месяц. Налаживание магического сотрудничества поможет отправить детей на практику за границу, раскрыть их таланты, подарить им шанс на счастливое будущее. Конечно, часть родителей таких «особенных» детей были против, но многие пришли к выводу, что это поможет изменить жизнь в стране к лучшему. И договор между ФСБ России и Шетландской академией наук был подписан.       Надя Еропкина не зря так любила книги о волшебнике Гарри. Ее пригласили на новый, специально разработанный для русских детей курс целительной магии одной из первых. Для русских был организован отдельный, четырнадцатый факультет. И Надя согласилась. Она пока что была не знакома с правилами, разработанными совместно ВАОН и ФСБ.       Дипломаты с обеих сторон несколько месяцев беспрестанно спорили и убеждали друг друга, пока не выдвинули основные постулаты пребывания русских в стенах академии:       Первое. Никаких крестов, распятий и прочих религиозных символов при себе учащиеся иметь не должны. Во-первых, ВАОН должна заботиться и о своих учениках, а среди них были и представители нечистой силы, для которых христианские штучки-дрючки более чем опасны. Да и по территории замка с освященными предметами передвигаться будет невозможно — в своё время замок был надежно защищен от православной и католической чумы, а потому любые кресты либо воспламенялись, либо взрывали всё вокруг себя в радиусе десяти метров.       Второе. Не больше одной религиозной книги на человека. Ученики могут взять любую, но только одну. И лучше в однотонной обложке, без крестов и прочих святых деталей. Опять же, см. правило Первое.       Третье. Ученики не совершают намазов, не ныряют в проруби, не строят церквей и алтарей для своих поклонений божеству. Праздники отмечают в своем узком кругу, в пределах собственной башни, за ее пределами навязывание христианских идей будет травмировать других обучающихся. И не факт, что только в психическом плане.       Специально для русских детей часть предметов, связанная с отречением от страны и прочими средствами для снятия русской защиты, будет упрощена либо заменена на более терпимые.       Правил, конечно, было больше, но уже первая тройка оттолкнула немало желающих. Именно поэтому на первом курсе существования Россалебского факультета было так мало учеников. Их было всего двадцать, не чета таким титанам, как Моргентиль или Дуйсбергхоф, ежегодно набирающие по 60, а то и по 80 первокурсников, но среди этой двадцатки Надя Еропкина не чувствовала себя белой вороной. Это было приятное чувство единства, осознание того, что они все — русские, и говорят на родном языке, имеют общую историю, что никого из них не смогут задеть и обидеть, пока они вместе, придавало сил.       Они так и проучились вместе до самого выпуска, не считая одной девчонки, которая на пятом курсе слишком уж отдалилась от других русских, стала считать себя русскоговорящей, а потом перевелась на Гриммельсгаусен, где залетела и родила ребёнка от потомственного колдуна из Индии, за которого прямо на предпоследнем курсе вышла замуж и сменила фамилию на Шарма. После того, как от новоиспечённой госпожи Шармы в сторону бывших одноклассников полетели всевозможные оскорбления, все россалебцы разорвали отношения с Настей. Даже Надя, которая дружила с ней, и старалась поддерживать подругу во всем, усвоила урок жестокости и после «русская свинья», брошенной ей в лицо от близкого, но теперь такого чужого человека, прекратила все свои попытки встречаться и общаться с бывшей подругой. Поэтому на вручении магических аттестатов об окончании Академии их было девятнадцать.       За те пять лет, что они провели в академии, политика принятия и смягчения правил в отношении «защищенных» студентов дошла и до высших учебных заведений мира. Приглашения приходили со всех сторон света, каждый университет старался урвать себе экзотику и хвастаться перед другими своей поддержкой «не нечестивых» учеников из ВАОН. На них открыли особого рода охоту — университеты с такими «диковинками» получали гранты на доработку программ бакалавриата. Следом за Еропкинским курсом академия Мерлина стала принимать больше учеников, такого малочисленного состава, как было в год открытия, Россалебский факультет больше не видел. А значит, и приток русских студентов в университеты магических искусств ожидался постепенный, но повышающийся с каждым годом.       В выпускной год обучения Надейта — так к ней привычно обращались учителя и иностранные ученики — при изучении факультативов, предлагаемых академией, обратила внимание на медичарский курс оказания скорой помощи магам и магическим существам. Посоветовавшись и обсудив эту тему с дедом — для этого пришлось выписывать пропуск на выход из замка в ближайший город — при всей оснащённости замка разного рода техническими и магическими новшествами, мобильная и стационарная связь для них была проблемой, а генерал Еропкин наотрез отказывался общаться с внучкой через «колдовские приблуды» типа левико́рпта или аниви́залов — она согласилась и на следующий же день записалась на интересующий ее факультатив. Наде было интересно узнать, чем отличается медицина магического мира от обычного. Что за болезни нельзя излечить чесноком и малиновым вареньем? А если все дело в использовании заклинаний, так можно выучиться на магомедика и устроиться в обычную больницу, спасать ежедневно десятки людей, исцелять страшные болезни, дарить людям возможность снова ходить, возвращать зрение, слух, отодвигать встречу со смертью, позволять им умереть не от врождённого дефекта, а жить и творить, стать знаменитыми, именитыми профессорами, учеными, докторами, писателями. Давать людям шанс. Пожалуй, сильное влияние на неё оказала бабушка, та была детским врачом, и ее профессия была для Нади самой благородной и важной на свете.       Отчасти именно поэтому после получения аттестата Надежда внимательно изучила все брошюры УМИ с направлением «Магическая медицина». Её выбор остановился на УПимПЯО — Университете Питерборо имени Про́клятой Янны О́стель. Да, не Оксфорд, даже не первая десятка по Объединенному королевству. Но Наде сильно понравились фотографии города, готические своды главного корпуса, симпатичные блоки общежития. Показалось, что там ей будет комфортно. Не как дома, безусловно, но после пяти лет в академии Надейта хотела только одного — выбраться, познать что-то новое, начать взрослую жизнь без настояний профессоров, деда, одноклассников, кого бы то ни было. И она с лёгкостью поступила.       Учиться было отнюдь не просто, но, если чему-то ВАОН и смогла научить, так это умению учиться: внимательно слушать, тщательно конспектировать, воспроизводить действия преподавателя, искать дополнительную информацию и спать по четыре часа за ночь.       Магическая медицина — крайне непростая специальность. Уже на первом курсе они знакомились с углубленным курсом зельеварения, касающимся целебных отваров, учились определять яды и проклятия по симптомам, присутствовали на вскрытиях, отрабатывали операционные заклинания на трупах, изучали анатомию и фармакологию.       После получения степени бакалавра Надежда Еропкина без колебаний пошла в ординатуру. Там их ждала практика.       А потом пришла она. Во время практики в Хорватии вспыхнула эпидемия живорадки. Заразилась группа шетландских чародеев, выпускников академии, отправленных с исследовательской миссией в леса между Хорватией и Словенией, и конечно Лео, великолепный Лео Рябиновский, заместитель магистра иностранных дел, молодой и амбициозный, отправился координировать действия и контролировать локализацию распространения новой чумы одним из первых. И, конечно, одним из первых заразился сам. Учитывая запрет на трансгрессию заражённых, его доставили специальным медбортом, прямиком в институт Кессона при Питерборском университете, где изучались самые опасные заболевания за всю историю человечества. В образовавшейся карантинной зоне катастрофически не хватало рук, поэтому студенты-практиканты работали там наравне с профессорами и магомедицинским коллективом.       Болезнь новая, лекарства нет. У неё и названия не было-то совсем недавно. Лишь по мере исследования в лабораториях Кессона установили связь между повышением температуры тела большого и его трансформациями. Потому и живорадка — животное в лихорадке. Инструкций по лечению тоже нет, куда он попёрся, этот Рябиновский. Как и остальные, он был уверен, что магические купола и барьеры их защитят.       Живорадка передается через контакт с заражёнными и посредством наложения проклятия.       Информация собирается медленно, по крупицам. Есть пострадавшие, есть погибшие. Есть карантин. А болезнь все равно уже вырвалась из Хорватии и разворачивается в марше по всей планете. Надежда только на них.       Их приходится держать в клетках.       Надя не может без боли наблюдать за пациентами. Лео не просто плохо, его буквально выворачивает. Костями, внутренностями наружу, раскрашивая ребрами тело в белые полоски. В живорадке люди не контролируют себя, а подчиняются звериным инстинктам.       В первый раз она встречает его красно-белым кроликом с налитыми кровью глазками. Он лишь прыгает по клетке, грызет прутья, хрустит листьями салата на подносе. Даже милый, если не считать абсолютно гротескного образа. И размером с козу. Изменения тела не меняют размер тела. Леонард не может выйти за грани своей оболочки, как бы ему не хотелось.       Она даже не подозревает насколько больно любому из них. Ребра впиваются в тушку крючьями от шеи до брюшины, и то, что крови на красном мясе не видно, не означает, что ее нет.       Когда трансмутация возвращает Леонарду человеческий облик и возможность говорить, он просит только об одном — обезбол. Много. Весь, который можно дать выпить, вколоть и вдохнуть, чтобы не откинуться. В такие периоды затишья в его клетке дежурят целители: забирают кровь на анализ, измеряют давление, проверяют температуру тела и пульс, расспрашивают о состоянии и внимательно записывают всё, что сообщает жертва болезни. Проектируют сценарии действий, готовят площадь для новых экспериментов. Отбирают препараты, оказывающие наиболее продолжительное действие. Лео ни разу не отвечает, что в этот раз было не больно — степень боли просто варьируется, то ее слишком много, то она собирается тугим комком в грудине, то разбегается по конечностям и вгрызается в кости.       Он неприкасаем. Магомедики заходят к нему в обычковых, человечьих костюмах химзащиты, они уже усвоили то, что барьеры и щиты здесь бессильны, а латекс, нитрил и винил — наоборот, не позволяют заразиться, при всей своей неидеальной человеческой задумке.       Людей мало, у профессоров лекции, у врачей смены, другие пациенты, операции, у магомедсестер есть перевязки, смотровые, палаты с больными. При минимальном составе им необходимо исполнять многие обязанности. Поэтому возле его клетки стараются держать хотя бы одного профессионала. Но практикантов сегодня больше.       Когда в его клетке дежурит Надя, она расстегивает на его плече манжетку тонометра и отворачивается, чтобы промаркировать сегодняшние пробы крови. Он не успевает даже крикнуть, и только по писку медицинского оборудования позади она понимает, ЧТО именно произошло.       Надя впервые наблюдает за процессом перехода вблизи. Он словно взял себя за кожу на груди и отбросил в сторону так легко, как шкурку с запеченной курицы. Его ребра подарили узор его полоскам на теле, и пред ней предстал красный тигр, и если бы не цвет свежего мяса и запах крови, его белые полосы отлично сработали бы в своей естественной цели — замаскировали его, слившись с просветами прутьев решетки. Тигр прижимает уши к голове и приседает на пружинящих лапах.       Надя бросается к двери, на ходу бросая планшетку с записями сквозь стенку клетки, другой рукой дергая с шеи пропуск от электронного замка. Тигр одним прыжком сбивает её на полпути, до темноты в глазах вмозжив головой в железные прутья. Не будь она волшебницей, Надя была бы уже мертва. Однако с ней еще не закончили.       У нее в глазах темнота, а когда начинают проступать пятна света, она видит огромные оскаленные клыки ровно перед глазами — каждый с два пальца толщиной. Не будь горло сковано липким ужасом, она бы заорала до сорванных связок. Она не видит его глаз, наоборот, она свои хочет зажмурить покрепче, но не отводит взгляд, заворожённая красотой такой доступной, такой ласковой, открывшей ей пасть смерти.       Муть пропадает и изображение проясняется. Тигр — это не галлюцинация. Однако он до сих пор не откусил ее хорошенькое личико. Он не закрывает пасть полностью, позволяя огромному языку вывалиться наружу и анализировать воздух, но к ее глазам теперь приближается огромный чёрный нос сердечком, и Надя не приглядываясь может рассмотреть каждую чешуйку, каждую канавку, пока тигр глубоко втягивает ее запах.       Следом на уровне ее лица оказываются и глаза — зрачки перетекают из звериных в человеческие прямо на глазах. Лео видит ее, возможно, не узнаёт, но изучает так, словно помнит. Он тыкается огромным носом ей в щеку и отходит в дальний угол, позволяя ей уйти. Только хвост стучит по прутьям, точно дубинка охранника. Она, опомнившись, ползёт к двери, и ее спешно вытаскивают два охранника, подоспевших не вовремя, но кстати. Сама она бы вряд ли добралась до высоко расположенного замка и разблокировала его.       Её уносят в ординаторскую, и отпускают на сегодня домой. Над ней колдует сам лектор Мосс, ученик Кессона, легкими прикосновениями он со звуком выпрямляющегося пластика восстанавливает вмятины на черепе, прикладывает палочку к вискам, и от них к затылку растекается прохлада, словно холодную тряпку повязали. Профессор Мосс достаёт из шкафа пузырёк с таблетками, вытягивает пару, и левитацией отправляет их к Наде вместе со стаканом воды.       После таблеток становится легче, не сразу, но довольно быстро.       — Так что же произошло? — пытливо заглядывает ей в лицо Карл Мосс, руководитель исследовательской группы.       У Мосса теплые карие глаза и немецкий акцент, профессору уже хорошо за сорок, но выглядит он все так же привлекательно, как и в 30. Наде нравится профессор, он всегда учтив и вежлив, и в отличии от темпоральной молодёжи, толерантной, равноправной и совершенно не привлекательной в мелочах, помнит о тех старых правилах, что в России так ценились: он протягивает девушкам руку у ступенек автобуса или трамвая, он помогает накинуть пальто, он открывает дверь что перед аристократичного вида дамой, что перед студенткой со стопками книжек. Наде очень приятно общаться с этим мужчиной, он тоже чужак в далёкой от дома стране. Ей кажется, они во многом похожи, и Еропкина втайне надеется, что когда-нибудь займёт место на его кафедре, если он её примет.       — У него резко подскочила температура, он был в порядке, но буквально за мгновение пульс поднялся до 120 ударов в минуту, температура до 39 градусов, но я видела только показатели с…       — Нет, Надин, я имею в виду другое, — профессор накрывает ее взметающиеся над столом руки, опускает их обратно на стол, с доброй улыбкой пододвигает кружку с горячим сладким чаем. — Как ты считаешь, почему ты жива? Он ведь тебя не убил.       — Но мог! — снова встрепенувшиеся руки чуть не сбивают чашку со стола, но под спокойным взглядом профессора она всё-таки делает глоток чая.       По ощущениям она догадывается, что профессор добавил туда немного Спокнастойки, и понимает, что вела себя до этого глупо и инфантильно. Она делает глубокий вдох и собирается с мыслями.       — Профессор, я никогда не видела такого. Он… просто снял с себя кожу. Как будто это была кожура апельсина. Его мышцы набухли, они словно бы наполнялись водой, надувались как воздушный шар. Он стал больше, почти занял собой клетку от потолка до пола, — Надя сделала ещё глоток и жестом попросила бумагу и карандаш. — Он упал, потому что его ступни начали трансформацию в лапы. Когда он бросился вперёд, у него уже полностью было тело и мозги зверя.       Она быстро и весьма схематично изобразила скелет тигра, особое внимание уделив задней лапе. Поверх костей она нарисовала вытянутую человеческую ногу, сильно растянутую в области предплюсны.       — Почему у них рёбра наружу, профессор?       — Пока что нам это не известно, Надин, — Мосс качает головой, пристально наблюдая за рукой девушки, выводящей силуэт человека, стоящего в животном подобии на четырёх конечностях, грудь человека пришлась ровно на ребра зверя. Последним Надя вывела сердце — одно на двоих у тигра и человека. — Почему же он остановился?       Надин оставила эскиз в покое, вместо этого она схематично набросала рядом вид тигриной морды.       — Вы видели животных в зоопарке? Смотрели им в глаза? — Надя нарисовала очертания человеческой головы так, чтобы звериные глазницы пришлись ровно на месте человеческих. — У него были человеческие глаза.       Она отложила истертый карандаш, взяла снова, покрутила между пальцев, положила обратно. Надя откинулась на стуле и посмотрела в глаза Моссу, постаравшись вложить в голос всю уверенность:       — Желтизна сначала собралась в радужку с четкой лимбой, обрамила зрачок, а потом позеленела. Он смотрел на меня как человек! И… — тут Надя запнулась, потупилась, — он обнюхал меня, словно узнал мой запах, поэтому у него изменились глаза и поведение.       — Неужели? — брови Карла Мосса взметнулись наверх, точно хищные птицы. — Вы были знакомы с ним?       — Не совсем. Он пришёл к нам в школу, был вербовщиком. Из всего класса он выбрал меня, но тогда были другие правила, и я осталась в Москве. Я поступила в Мерлин спустя три года после той встречи, когда был открыт Россалеб.       — Вот оно как… — по лицу профессора было непонятно, о чем он думает. На мгновение губы Мосса тронула слабая улыбка, впрочем, тут же сошедшая. — Спасибо, Надин. На сегодня я вас отпускаю. Отдохните, придите в себя. Вы пережили большое потрясение. Я буду ждать вас завтра в обычное время.       Надя собирает свои вещи, прихватывает сумочку и уходит, не подозревая, что из окон ординаторской за ней внимательно наблюдают.       Когда Леонард приходит в себя, он сразу говорит — эту больше к нему не пускать. В этот раз ему пришлось срочно брать ситуацию под свой контроль. И он первый, кому это удалось.       Он держал зверя недолго, но этого хватило, чтоб Надя оказалась за пределами опасности. И это вызывает взрыв в исследовательской группе. Первый человек, что смог сопротивляться живорадке. Да, недолго, но это начало пути к выздоровлению. Ученый совет делает это открытие, опираясь на все собранные материалы, спустя несколько месяцев после первой вспышки. Волшебные газеты Европы пестрят заголовками «Лекарство найдено!», «Живорадка в лихорадке!», «Первые выздоровевшие дают интервью». Газетные утки, сплошное враньё, что в мире людей, что в мире волшебников. Никто ещё не вышел из института Кессона, а те, кто покинул стены своих клеток, уходили ногами вперёд. Но Рябиновский… Это главная их зацепка, ариаднова нить в лабиринте живорадки. Пока что он первый, кто ступил на путь исцеления. Под руководством Мосса выводится теория человека-булавки: больным необходим человек, зацепившийся за жизнь заражённого, точно чертополох. Одно из ярких воспоминаний, которое найдется в памяти пациента, может привести к его исцелению. Человеку нужен человек. Поэтому в фазы покоя, когда подопечные пребывали в человеческом обличии и могли говорить, их скрупулёзно допрашивали на предмет тех самых «булавок», которые могли бы им помочь. В институт вызывали родителей, друзей, возлюбленных, переводили пачки бумаги на договоры о неразглашении информации, заключали соглашения, утешали близких и писали, писали, писали. Некоторые смогли шагнуть на «рубеж Лео», но большинство по-прежнему страдали в полузверином облике — со временем зверофазы становились всё дольше, выходить из них становилось всё труднее.       Вернувшись в человеческую форму, Леонард огрызается и грозно меряет шагами клетку. Он подпускает к себе только профессоров и дипломированных врачей. А эта девчонка и близко пускай не суется, хоть в каком состоянии, дальше плексигласового стекла не пропускать. Пускай лучше за мышами следит, она и там найдёт себе проблемы.       После трансмутации он рассказывает о переходе на ту сторону. Доктор Мосс записывает, не отвлекаясь.       Во время зверофазы он словно висит в прозрачном мешке, имея возможность лишь наблюдать из своей комнатки за тем, что происходит снаружи. Он видел лишь красные тепловые пятна, силуэты людей. Этот силуэт он узнал, он стоял ближе всех, у него был особый запах. Когда зверь совершил прыжок, Рябиновский внутри него проломил собой стекло своей камеры и на несколько минут перехватил сознание зверя. Словно под руками оказались рычаги или руль и коробка передач, и он просто был за рулём машины. Он резко вывернул руль вправо, и именно поэтому откусить практикантке голову зверюге не удалось. Когда он положил руки на приборную панель этого механизма, красный колышущийся контур поплыл, и он увидел Надю. Разве что только чёрно-белую. Но сомнения в том, кто находится перед ним, у него не возникло. Он чувствовал, что только что сделал что-то очень и очень правильное.       Конечно, он ее узнал. Она выросла с момента их первой встречи. Уже не маленькая девочка с беленьким хвостиком и огромными глазами. Хотя по-прежнему наивная и совершенно неадекватная, если полезла в камеру, зная о его болезни, и все равно повернулась спиной, потеряла бдительность. На кой хер тогда училась на волшебницу, если палочкой пользоваться не умеешь? В минуты, когда врачи от него отлипали, или же моменты перед перебросом — со временем он начал предугадывать наступление зверофаз — Леонард иногда вспоминал, что глаза у девушки в тот момент были как у косули. Влажные от боли и страха, нежные, как вода в горном озере. В их блеске он смог разглядеть себя и ужаснулся. Поэтому после возвращения второе, что он сообщил магомедикам, стал приказ об установке зеркала либо непосредственно в клетке, либо возле неё.       Надю к нему больше не пускают. А он успел поменять десятки обликов: рысь, медведь, журавль, белка, стервятник, кот и снова кролик. И это только те, о которых ей было известно. Надя расстроена, она с укором провожает Мосса, облачающегося в защитный комбинезон перед входом в помещение, где содержится Рябиновский. Она не понимает, чем так его прогневала, и очень хочет продолжать исследования в своей команде.       Лео ведет учёт свои перевоплощений. У него даже появляются любимые — в теле крокодила было не так плохо, в тот раз докторишки угадали с дозой анаболиков. Да и птица-секретарь выглядела вполне достойно, не считая того, что он проторчал в таком виде 12 часов. Зато в его распоряжении теперь было больше зеркало, широкое и высокое, до потолка. Теперь он мог наблюдать за собой. Не сказать, что самое приятное зрелище, больше похоже на анатомическое пособие из учебников биологии. Либо на фарш. Мясо на кости, только кости снаружи. Птицы ему категорически не нравились. Крыльев нет, лишь куцые огрызки без перьев. На этом фоне лишь пингвин смотрелся нормально, насколько нормальна кровяная подушка из мышц и тоненьких на этом фоне костей, ковыляющая по клетке и дурным голосом требующая рыбу.       Надя даже не подозревает, что она тоже стала подопытной. За ней наблюдают. Ее хотят подсадить в соседнюю клетку, хотят запускать ее в клетку в различные стадии и смотреть, как будет реагировать подопытный. Волшебникам плевать на этику и гуманность.       — Надин, вы ведь не обижаетесь на меня? — Карл Мосс уверенно шагает по коридору, и полы его белого халата развеваются, подобно парусам, Надя еле поспевает за ним, держа в руках медицинские карты пациентов из восьмой, девятой и тринадцатой палаты.       — Я все понимаю, профессор, но я прошу, объясните, почему меня не пускают к пациенту №34? — Надя гневно шуршит бумажками, сбоку рассматривая абсолютно невозмутимый профиль мужчины. — Я не нарушила ни одного протокола, на моём счёту нет опозданий, выговоров или предписаний, воспрещающих работу с Рябиновским. Для чего меня приставили к Робину Блэквуду? Я прекрасно справлялась с…       Жестом Карл останавливает ее, а следом останавливается и сам.       — Мы пришли.       Он прикладывает карточку красного уровня доступа, и массивная цельнометаллическая дверь щёлкает многочисленными замками.       — Понимаешь ли, Надин, я не отстранял тебя от дела пациента №34. Я просто хотел дать тебе возможность подготовиться к встрече с ним. У тебя будет время с ним поработать. Не бойся, — с ласковой улыбкой он галантно пропускает ее вперёд, жестом приглашая войти в помещение.       — Выключатель на стене слева, — когда Надя пытается рассмотреть и нащупать выключатель в свете коридорных ламп, внезапно света пропадает.       Она понимает спустя мгновение — это не неполадки со светом, лязганье двери это только подтверждает. Она врезается в холод металла всем телом.       — Профессор, что вы делаете?!       — Надин, это будет вашей исследовательской работой. Считайте, вы проводите эксперимент, — голос по ту сторону раздавался совсем глухо, приходилось прислушиваться, — советую хорошо запомнить всё происходящее, чтобы верно заполнить отчёт!       Надя слепым котёнком тычется в стену, исследует ее руками в поисках выключателя, чертыхаясь и проклиная профессора за неожиданную подлость. И она находит. Только вместе с выключателем на стене другая рука ее погружается во что-то влажное, липкое, тёплое. Неприятный стерильный свет больничных учреждений заливает комнату. Рука Нади в сангрии. Нет, в крови. Глаза, упершиеся в стену, замечают широкие борозды на белой краске. Где-то виден кирпич. По стене размазана кровь, и огромные отпечатки напоминают ей наскальную живопись в пещерах древних людей. У неё медленно начитает дрожать нижняя губа.       Тяжелое дыхание. Когда она медленно поворачивается лицом к неведомому, ожившее анатомическое пособие, а именно так выглядел фрагментированный белый медведь, встает на задние лапы. Он принюхивается, и запах ему не нравится.       Надя задирает голову высоко, но даже так не видит морды. Огромные лапы с кинжалами-когтями согнуты и чуть подрагивают, и она не знает, просто ли зверь принюхивается или же обдумывает, насколько сытно он сейчас пообедает. Она сохраняет невероятное самообладание, когда молча отступает к стене и аккуратно двигается вдоль неё к двери. За спиной медведя становится видна койка, отгороженная ширмой, приоткрытая дверь в санузел, стол… Если добраться до ванной и закрыться там, возможно, это даст ей время, чтобы оценить ситуацию. Возможно, тогда получится докричаться до медперсонала или отправить анивизала к Моссу.       Надо попробовать.       Когда она медленно отстраняется от стены, медведь грузно падает на передние лапы. Он стоит к ней боком. Она решается на рывок. Заветная дверь, осталось лишь потянуть за ручку!       — Нет! — она не успевает осознать, как уже падает лицом в пол, содрогаясь от страшной боли, поразившей спину.       Надя воет от боли, когда мощная челюсть сжимает зубы на лодыжке и тянет ее назад. Зверь жестоко волочёт её в центр, она переворачивается через силу, чтобы прикрыть шею руками, закрыть лицо от когтей, совершенно не вспоминая о волшебной палочке в кармане халата. Медведь высоко воздевает лапы, точно в молитве, обращённой к небу, собираясь обрушить всю силу и размозжить ей череп. Надя закрывает полные слёз глаза. Смерть оказалась намного страшнее и ближе, чем она могла представить.       Удар оглушает её, огромные лапы падают выше её головы, и тонкая напольная плитка разлетается осколками во все стороны, рассекая ей лицо. Зверь раскрывает пасть и рычит, обдавая смрадом тухнущего мяса и застоялой крови.       Точно отвлёкшись на что-то, медведь поворачивает громадную голову, отступает к стене, встает на задние лапы и начинает точить когти.       Окровавленная, заплаканная Надя заползает в ванную и дрожащей рукой достает палочку. Взмахом запирает дверь и правой рукой потихоньку стягивает с себя халат — левая отнялась. Первым делом она шепчет заговор на остановку крови       — Sanguinem subsisto, — и сшивает рану на ноге.       Надя повторяет заговор на затворение крови и отлипает от стены, оставив кровяной подтёк, собирающийся в лужу на полу и по канавкам между плитками текущий к витым ножкам ванны, и разодранный халат, густо пропитанный бурым.       Липкой влажной рукой Надя цепляется за край ванны, потом за раковину, оставляя кровавые следы на белой эмали. Она, наконец, видит себя и ужасается. Волосы у неё выбились из хвоста и висят красными сосульками, лицо в порезах, все щёки в кровавых разводах. Она, пошатываясь, поворачивается спиной, и не скрывает рыданий. Левое плечо торчало из разорванной блузки, кокетливо показывая то пульсирующее мясо мышц, то торчащую белизну кости.       Дрожащие губы складываются в знакомые строчки, что вышептывались на практических занятиях в морге и операционной на единственной доверенной операции.       — Ego sum… Acus mea labitur in marginibus vulneris… caro crescit retro… ossa fuse… venae conveniunt… Totum corpus sum, unus sum. Vivus sum!       Проводить операцию на живом человеке без наркоза очень тяжело, особенно без минимальных необходимых условий стерильности и подготовленных инструментов. Особенно без наркоза. Особенно себе. Надя плачет, воет, закусывает пропитанный кровью рукав блузки, скрипит зубами и медленно, постепенно сращивает кость, плоть, жилы, утрамбовывает мышцы обратно в плечо и спину и наращивает сверху кожу.       Обессиленная, она еле держится на ногах. Да, ее тело цело, но ей нужно переливание, кровь восполниться ещё очень нескоро. Колени подгибаются, и сначала Еропкина просто садится на краешек ванны, а потом ложится в неё. Она чувствует, как силы покидают ее, и на грани забытья слышит корябанье двери когтями. Она в безопасности, он до неё не доберётся. Какое-то время дверь выдержит. А медведи свежую падаль не едят.

***

      Леонард просыпается на полу, свернувшийся клубком. В боку колет, он машинально тянется и чувствует покрывшуюся коркой рваную рану. Лео шипит и морщится, а потом открывает глаза, принимая очередную передышку. Он весь измазан кровью, от одежды на нём лишь изодранные больничные штаны, тоже все в запёкшейся крови.       С неприятным чувством, будто в подреберье застрял нож, Рябиновский встаёт и, пошатываясь, двигается к комоду. Там по его распоряжению лежат несколько комплектов чистой одежды. Прихватив новый комплект в зип-пакете, он плетётся в ванную, отмечая следы когтей на стенах, пятна крови на полу и болтающуюся на одной петле дверь. После восемнадцати часов в облике медведя он не помнит ничего — с одной стороны это приятное неведение. Он знает здесь и может навредить только сам себе. С другой — ситуация выходит из-под контроля, он словно отстранён от экрана за плохое поведение и не видит, что делает. Первые часы он еще кое-как контролировал ситуацию, и был очень рад, что после случая с тигром ему выделили не клетку, а просторное помещение — есть, где разгуляться, но нет, чего ломать. И никто не может пострадать. После двух-трех часов брождений по комнате его отбрасывает от стекла, через которое он наблюдает за действиями зверя. Как будто телевизор выключили. Леонард не сильно расстраивался по этому поводу: ничего необычного приключиться в запертой комнате не могло, лишь чистая незамутнённая боль и всё, а к боли он уже привык…       — Какого хрена ты забыла в ванне?!       Увидеть такую картину он не ожидал.       Узенькая ванная была залита кровью так щедро, словно тут устроили бойню и прямо на полу разделывали тушу. Кровь была на полу, на стенах, на оставшейся части двери и дешёвом фаянсе сантехники. Интересно, однако. Девчонка-практикантка спит, свернувшись калачиком, в — и на том спасибо! — сохранившей белизну ванне.       Комплект белья летит куда-то в раковину, первым делом он проверяет пульс на шее девушки, его наличие успокаивает. Леонард слегка встряхивает её.       — Эй… Давай, просыпайся!       У Нади глаза по пять копеек, когда первое, что она видит перед собой — полуголый Рябиновский в разводах засохшей крови, трясущий ее за пле…       — НЕТ!       Он испуганно одёргивает руку, а Надя хватается за отреставрированное плечо другой рукой, проверяя его на целостность. Словно за то время, что она была в отключке, часть руки могла выпасть, как молочный зуб. Конечно, всё на месте. И даже боль, которую она спешно разгоняет Разогревающей дланью, кажется слабее вчерашней, вполне терпимой.       — Ты ведь… Надя, верно? Из Москвы, — припоминает Рябиновский, присаживаясь на край ванны и внимательно рассматривая девушку. — Ты какими судьбами здесь очутилась? Вроде как в Мерлин в своё время ты ехать отказалась. А уж тут, в самом сердце Англии оказаться чисто по приколу ты явно не могла. Так что? Неужели одумалась? — кривая усмешка ползет по его лицу.       — А Вас это не касается, пациент номер 34, — огрызается девчонка из ванны, и с оханьем поднимается на ноги. — Если интересно, как я оказалась конкретно в этом эмалированном гробу, советую вспомнить, как Вы пытались меня съесть считанные часы назад!       — Я не помню этого, — бурчит Рябиновский, вытаскивая из раковины пакет со сменой одежды, — ты на планёрках чем слушаешь? Ваш профессор прекрасно знает, что последнюю неделю я больше не контролирую ситуацию. Я не вижу и не слышу, что творит моё тело под дудку очередного зверья.       — Меня отстранили от такого важного пациента, и я даже догадываюсь, кто приложил руку к этому! — вспыхнувшая от несправедливости замечания Еропкина отвешивает лёгкий толчок мужчине в плечо и вылазит из ванны, вцепившись в качестве опоры в раковину и предплечье Лео.       Она запоздало осознает, что стоит перед ним в одном бюстгальтере и юбке, и спешно прикрывает грудь руками. Под раковиной Лео замечает обрывки халата. Он притягивает ей свой комплект одежды:       — Только давай быстро, я тоже хочу в душ. Я не извращенец, подглядывать не собираюсь. Помойся и переоденься. Поговорим в комнате, когда оба будем в состоянии вести беседу.       У Нади вариантов особо нет — можно стоять и выступать полуголой посреди собственной крови, а можно привести себя в порядок и выяснить, что изменилось в поведении живорадки за те две недели, пока ее не подпускали к нему. Она соглашается и тяжелым взглядом провожает выходящего Леонарда.       Он прихватывает с собой грязный халат и выходит. В комнате стерильно чисто, словно потрудилась бригада уборщиков, и по другую сторону ширмы стоит ещё одна кровать. Интересно. Леонард открывает шкафчик с лекарствами у двери — после каждого выхода из зверофазы пузырьки с обезболивающим пополняются. Бросает под язык пару таблеток — после выхода из медведя ломит лапы-руки, словно он разгружал вагоны. Часов и окон в комнате нет, но по его прикидкам, это пока антирекорд — почти полные сутки в зверофазе.       Лео достаёт из комода новый комплект одежды — майку и пижамные штаны, чистое бельё, и садится на застеленную кровать. Он растягивает перед собой халат — полосы от когтей в обрамлении засохшей крови выглядят достаточно жутко, чтобы поверить в слова Еропкиной. А девчонка-то не из простых, самостоятельно заштопала летальную рану. Ещё бы кровь за собой отмыла… Впрочем, он излишне придирается. Она молодец. Смелая, неглупая. Наглая. Видно, что училась на «отлично».       Щелкнули замки. В комнату легким пружинящим шагом вошел профессор Мосс.       — Леонард, как себя чувствуете? В этот раз Вы что-то совсем долго.       Заметив пострадавшую дверь, мужчина небрежно махнул в сторону палочкой. Дверь стремительно стала обрастать недостающими частями и уже спустя секунду стояла монолитом, как раньше. Шум воды стал тише.       — Паршиво, — хоть Лео и старался, скрыть недовольство не получилось. — Я действительно зацепил ту девушку? Прям сожрать пытался?       — Боюсь, что да. Вы ничего не помните? — участливо заглянул в глаза Мосс. — Мисс Еропкина кричала достаточно громко, Вы точно не слышали ее?       — Издеваетесь? — Рябиновский чувствовал, что медленно свирепеет. И это был не очередной приступ живорадки, инстинкт молчал, он выходил из себя исключительно по собственной инициативе. — Запустили ко мне человека, чтобы угробить? А если бы она не маг и не врач была! Да там вся ванная в кровищи, словно «Убить Билла» снимали!       — Леонард, прошу Вас, не надо горячиться, всё было под контролем, — профессор примирительно выставил руки вперёд.       — Под контролем?! Да ну! — Рябиновский грохнул кулаком по прикроватному столику и встал. — А то, что я уже неделю не помню ничего после выхода и в этот раз стал гребаным медведем, — это тоже у вас под контролем?       Лео вышагивает от стены к стене, удерживаясь от желания вцепиться докторишке в лицо.       — И с хера ли именно она? У вас там манекены закончились? — он всё смотрит в пол, и когда невесть как появившийся рядом профессор кладет ему руку на плечо, вздрагивает всем телом.       — Вам известен ответ, Леонард. The past is never dead, it's not even past. Она ведь не чужой для Вас человек. Не чужая.       — С чего бы? — огрызается в лицо ему мужчина. — Я видел-то её только в вашей шарашке! Сомневаюсь, что попытка съесть смахивает на родство душ!       Под спиной удачно оказывается стена, Лео упирается в неё позвоночником, съезжает вниз, закрыв глаза рукой. В голове вспыхивает образ.       — Дети, вы верите в магию?       Да ладно.       — Ты необычная девочка.       Значит, всё-таки не показалось.       — Давай встретимся после уроков?       Блять. А она не так сильно изменилась, хотя прошло лет сколько? десять? Больше, наверное. Она была первой жертвой мерлиновской заманухи. Неудачной, но это ничего, после школы на Таганке он посетил ещё штук пять, и там доверчивых фанатов Гарри Поттера было предостаточно. За первый же агитационный выход Лео привёз тридцать учеников — и стал героем. Его представили к магической награде, его восхождение на нынешний пост заммагистра иностранных дел началось именно в тот год. Не сказать, что его карьера — результат тогдашнего отказа белобрысой девчонки. Но кто знает, кто знает…       — Я знаю, Вы вспомнили Надин, — Карл присаживается на корточки возле Леонарда, — и я уверен, она тоже Вас помнит. Мне кажется, вам стоит поговорить. Впрочем, не мне указывать, что делать двум взрослым людям.       Профессор поднимается, палочкой разглаживает появившиеся складки на брюках.       — Надин обладает базовыми навыками, она сможет замерять необходимые показатели и брать образцы крови, все необходимое мои люди подготовят. Я привёл её не в качестве наживы, но как специалиста. Мы на пути к цели, и сейчас как никогда важно постоянное наблюдение. Я уверен, что вместе мы справимся.       Мосс покидает комнату, оставляя Леонарда у стены. Перед тем, как исчезнуть за белой глыбой двери, он в последний раз улыбается Рябиновскому и жестом откидывает невидимую задвижку. Двери за ним закрываются, а из ванной вываливается раскрасневшаяся Надя.       — Какого фига ты закрыл меня? — она обращает внимание на странную позу, и подходит ближе, протягивает руку, чтобы взять его за плечо.       Леонард поднимает на неё голову, и Надя отшатывается, вскрикнув — глаза у него жёлтые, с вертикальной чертой вместо зрачка, как у кошек. Лео смаргивает, и ужасающий взгляд попадает, он озадаченно смотрит на неё зелёными виноградинами глаз.       — Что? Я задремал, что-то в этом духе.       — Дверь восстановилась. И не выпускала меня. Я стучала, здесь разве не было слышно?       — Мосс заходил. Наверное, не хотел услышать претензии в свой адрес.       — А он услышит! — Надя возмущённо шлепает по направлению к койке, подтягивая на худых ногах болтающиеся на ней больничные штаны. — Я ему верила, а он — к медведю на съедение! Вот же чёрт!       Футболка ей тоже велика, смотрится это так комично в сумме с гневно сведенными бровями, что Леонард не выдерживает и расплывается в улыбке, а следом за осторожным хихиканьем приходит откровенный хохот.       — Что здесь смешного? — нахохлившись, Надя стягивает с волос полотенце, развешивает его на спинке и встряхивает влажные пряди, брызги долетают и до Лео.       — Ничего, ничего, — смахивает он с глаз выступившие от смеха слезы. — Я давно не смеялся. Повода как-то не было. Всё нормально.       — Ну-ну, — хмыкает девушка.       — Слушай, — серьезнеет вдруг мужчина, — ты зачем ко мне руку тянула? Забыла что ли? Прикосновения передают болезнь.       — Ты меня уже достаточно везде потрогал, — огрызается Надя. — Особенно за плечо, аж руки отваливаются. Так что если я должна была заразиться, то уже заражена. Сидел ты странно.       — Я уже говорил — я не помню! У меня бесконтрольная фаза, я ничего не знаю про то, что происходит в припадке. Если хочешь извинений — мне жаль! Я не предполагал, что такое может произойти. Ко мне до этого не запускали людей во время трансмутации, так что моей вины здесь нет!       — Сэр, Вы собирались идти в душ!       Надя отворачивается к нему спиной, палочкой накручивая и одновременно подсушивая кудри. Лео вспоминает, что он до сих пор в разорванных штанах со следами крови, слизи и ещё хер пойми чего. Идея хорошенько оттереть кожу губкой с каждой секундой всё соблазнительнее.       Горячая вода стала спасением. Стоя под тяжёлыми струями, Леонард ощущал, что воскрес. Каждый новый приступ живорадки отнимал изрядную долю сил, крови и желания бороться. Горящее от боли тело словно тысячей иголок истыкали, хотя ни ежом, ни дикобразом он не становился. Лео прикладывает пальцы к губам.       — Digitis haurire potest.       Подушечки пальцев начинают мягко светиться. Он прикладывает их к влажной плитке и вырисовывает силуэты своих перерождений. Кролик. Кот. Журавль. Тигр. Пауза в 30 часов. Белка. Стервятник. Крокодил. Пауза. Снова кролик. Птица-секретарь. Рысь. Медведь. Точка. Кто ещё? Леонард ставит в конце этого ряда большой вопросительный знак и растирает подушечки, смахивая с них свет.       Он выходит из душа, надев спортивные штаны и черную майку. Белое больничное однообразие порядком намозолило глаза. Пожалуй, появление человека в его одиночной камере должно пойти на пользу. Так он хотя бы говорить не разучится.       Надя приятно выделяется на фоне белых больничных стен.       — Ну, рассказывай, как сложилась твоя жизнь, — Рябиновский падает на соседнюю койку, с интересом разглядывая вынужденную соседку по палате.       Поначалу ей не очень хочется обсуждать свою жизнь с фактически незнакомым человеком, но Леонард недаром занимает пост заммагистра. Постепенно она расслабляется, напряжение сменяется взаимным интересом, ведь она не знает о нём ровно столько же, сколько и он о ней, и разговор затягивает обоих.       Надя рассказывает о присланном письме от академии спустя три года с момента его появления в школе на Таганке, Лео распаляется о том, с каким зубным скрежетом ВАОН согласилась на перемены, что именно это соглашение легло в основу его дипломной работы, после защиты которой МИД как раз-таки и заинтересовался им. Рябиновский вспоминает начало карьерного роста, а Надя — как в старших классах заговорила галстук нравившегося ей парня с генуэзского клуба, который высмеял её перед своими дружками, да так, что галстук медленно и неумолимо затягивался до того момента, пока «герой» не выдавил из себя извинения — к тому моменту удавка стянулась до размера резинки для волос.       — Я привёл в Мерлин прирождённого убийцу, нет мне прощения от профессора Сайруса! — Лео картинно заламывает руки, лёжа на кровати. — Кстати, как поживает старина Кош? Он ведь всё также преподаёт алхимию?       — Ну ещё бы профессор Кош куда-то делся, — хмыкает Надя.       Алхимия не была ее любимым предметом, куда больше она любила чароведение и историю магии, однако пару раз она участвовала в олимпиаде академии по предмету Коша, и даже заняла однажды место в тройке победителей.       — Старик очень гордится Вами, Леонард. Он Вас любит и вспоминает почти каждый день. Загляните к нему после выписки, он будет безумно рад.       Леонард даёт себе обещание непременно навестить старого учителя. Как только он выйдет из этого карцера — ноги его больше в Питерборо не будет — он закажет самый большой набор сладостей и гадостей из магазина Уинджерс, и трансгрессирует с этой коробкой на двор академии, под окна кабинета профессора.       Разговор не утихает до самой ночи, ложатся они уже далеко за полночь.       Следующее утро начинается с обследования Лео. За ночь в комнате появляется стол со всевозможными инъекторами, шприцами, наборами для забора крови, планшетками с указаниями на проведение определённых процедур и стопкой чистых листов. «Для ведения заметок» — поясняет прикрепленная записка каллиграфическим почерком Карла Мосса.       Скомканная записка летит в угол, а Надя бросает использованные шприцы в бикс и складывает образцы в специальный контейнер, протягивает Рябиновскому смоченный в спирте кусочек ваты.       — У тебя совсем нет следов от прошлых уколов. Это странно.       — Это не странно, тебе разве не го… А, ну да, — хлопает себя по лбу Лео, — отличительная черта живорадки в том, что любые раны затягиваются быстрее в разы.       — Получается, если я скажу, что на тебе всё заживает, как на собаке, ты не обидишься?       — Ты кого псиной назвала? — скептически выгибает бровь Рябиновский.       С Надей сидеть здесь стало повеселей. Все равно от работы его отстранили, а новости не проникают сквозь полуметровые кирпичные стены. В случае непредвиденных ситуаций его место должен занимать Крис Мартенс, но удастся ли Мартенсу решить тот конфликт между гаитянскими вуду-магами и алжирскими призывателями? Мартенс хорошо образован, он дипломат, но у него молоко на губах ещё не обсохло, как отец запихнул его в МИД. Если парнишку грохнут, развяжется война посерьёзнее спора, кто истинные наперстники лоа.       Чтобы не жарить непойманного зайца, он отжимается на кулаках и качает пресс, пока не начинает темнеть в глазах. Надя не вмешивается в его занятия, прихватив со стола пачку бумаги, она садится за стол рисовать. Когда несколько десятков изображений медведей и тигров скрывают под собой деревянную поверхность стола, она находит сложенный вдвое листок с крайне знакомым почерком.       «Надин, я надеюсь, вы не в обиде на меня. Записывайте всё, что с вами происходит, и ничего не забывайте. Когда ваша практика закончится, я буду рекомендовать вашу кандидатуру в Окмонтскую аспирантуру по делам целебной магии, это место идеально подходит для вас. В следующем году буду рад увидеть вас в числе их студентов. Я с удовольствием помогу вам с кандидатской и возьму под своё руководство, если изъявите желание продвигаться в научной сфере. С уважением, Карл Мосс, D. M. M.«       — Ну спасибо, доктор, — шипит Надя, оглядываясь на закрывшуюся дверь ванной, и прячет письмо в кармане штанов.       Куда прятать записи от Лео — задача интересная, со звёздочкой. Ее спасает только то, что бумагой он не интересуется вообще. Как вариант, можно складывать листы под матрас, на пружины койки. Но лучше просто запоминать, фиксировать на плёнку памяти в собственном мозгу, веря лишь в то, что такая ненадёжная вещь сможет сохранить все воспоминания до момента её выхода отсюда.       Чтобы отвлечься, Надя собирает рисунки в стопку и уходит на кровать. Она ловит рукой подлетевшую с прикроватного столика палочку и парой взмахов открывает микротеку с сохранёнными книгами. Выбор падает на сборник рассказов о животных Сеттона-Томпсона, Надя окунает руку в голубоватый экран и вытаскивает книгу за корешок. Когда Леонард выходит из душа, она уже вовсю погружена в историю койотито.       Так проходит день, потом ещё один. Они разговаривают, даже шутят, впрочем, не забывая вести учёт жизненных показателей и делая ежедневные заборы крови. Мосс действительно держал обещание — их никто не посещал, даже колбы с кровью просто растворялись в пространстве, тут же сменяясь на пустые, располагающиеся неизменно на свободном участке стола. Леонард расспрашивает ее о родной школе, о учителях, даже о кабинетах — он покинул это место довольно давно, но память всегда подкидывает ему воспоминания из детства, до Мерлина школа на Таганке и учительница английского Елена Михайловна значили для него очень много. Спрашивает он и о Мерлине, какие предметы ей нравились, чему учили на их в Россалебе, как жилось русским детям, не отказавшимся от своей религии, среди чернокнижников, вампиров и ведьм. Ему невыносимо скучно в своей камере, и Надя старается отвлечь его разговорами и настольными играми, предлагает свою микротеку. Леонарда неподдельно заинтересовывает справочник лекарственных растений Европы и он уходит с ним на свою территорию.       Надя понимает — что-то не так, когда слышит шуршание одежды за ширмой.       — Приступ, я чувствую, блять. Надя, таблетки!       Она бросается к настенному шкафчику и возвращается к Лео ровно в момент начала фазы. Леонард наспех разгрызает две розовых таблетки и падает на четвереньки. Спина его выгибается как-то слишком остро, а ноги начинают искривляться, менять пропорции, растягивая плоть. Леонард хватает себя за шкирку, как кутёнка, и сдирает кожу с хребта, отбрасывая на пол, как ненужную тряпку. Мышцы перестраиваются, бегают по телу, как огромные мерзкие насекомые, и через несколько минут всё заканчивается.       Крупный, больше любого сородича в полтора раза волкодав стоит перед ней и виляет красным хвостом. Еропкина забывает о том, что должна бежать и прятаться. Она осторожно наклоняется и протягивает псу ладонь. Глаза у животного зелёные, рябиновские.       Он неспеша подходит, обнюхивает предложенную ладонь, потом обходит её по кругу, продолжая изучать, и наконец приближается настолько, что они оказываются в паре десятков сантиметров друг от друга. Надя опускается на пол, прямо в круг из маленьких красных отпечатков.       Он льнет к ней в невыносимой собачьей радости и ласке, хвост охаживает бока, он протягивает ей лапу, потом стремится поставить обе лапы на плечи и заглянуть в лицо. Надя преодолевает отвращение и кладёт руку на выпирающие косточки позвоночника.       — Ты же сейчас узнал меня? — она гладит сочащееся кровью мясо, внимательно разглядывая выражение морды пса.       Рябиновский склоняет голову, высунув тряпочку языка. Он смотрит на неё некоторое время, а потом коротким лаем подтверждает её догадку и начинает лизать лицо.       — Да! — Надя радуется вместе с ним, как ребенок, получивший от Санты именно тот подарок, который загадал в сочельник.       Лео поддерживает её вскрик воем и начинает скакать на месте, желая поймать собственный хвост и принести в подарок девушке.       Немного погодя она вспоминает:       — Лео, таблетки успели подействовать? Тебе больно?       Он скулит в ответ, но тотчас начинает прыгать и скакать дальше, словно голос и тело его живут разными жизнями. «Ну, так и есть,» — хмыкает Надя и берёт со стола открытый пузырёк. Таблетки высыпались из него розовыми брызгами, она вчитывается в показания к применению и дозы. Не превышать четырех таблеток в день. Значит, возьмём одну.       — Кто хороший мальчик? — весело щебечет Надя, спрятав таблетку за спиной.       Пёс тут же бросается ей в ноги, заливаясь радостным лаем.       — Ты, конечно ты! Хочешь вкусняшку, Лео? Иди ко мне…       Она быстро толкает таблетку поглубже в горло и закрывает пасть, держа руками, чтобы он не выплюнул ее. Леонард неодобрительно воет, ворчание сменяется рычанием, когда она разжимает хватку и выпускает его. Ничего, главное, что таблетка уже внутри и скоро начнёт действовать.       По собачьим меркам он выдыхается довольно быстро — через пару часов, и в итоге неуклюже забирается к ней на кровать, укладываясь головой на коленях девушки и топя колени в слюне. Поглаживая между мясистыми ушами белизну черепа, Надя ненадолго засыпает.       Просыпается от скулежа. Лео ползает по комнате, он взволнован и то срывается на бег, то ложится, то начинает кружиться.       — Что? Что такое? — она подскакивает и на коленях оказывается около пса. — Больно? Ещё таблетку?       Глаза у него мокрые, и слёзы текут по морде, падая розовыми капельками на пол. Лео снова закидывает лапы на плечи и встаёт на задние лапы, разглядывая её лицо. По тому, как вдруг меняется выражение его глаз, она понимает — зверофаза закончилась. Он трансмутирует.       На глазах морда уменьшается, преобразовывается в человеческое лицо, мышцы снова открывают бег по телу, уши спускаются ниже, лапы укорачиваются и обрастают мускулами, хвост втягивается и Леонард предстаёт перед ней в той же позе, что и она, и Надя буквально ловит ослабшее тело, не давая упасть.       — Всё нормально, — в полузабытьи заверяет её Рябиновский перед тем, как провалиться в темноту окончательно.       Просыпается он в кровати, заботливо укрытый одеялом и с влажной тряпицей на лбу. На тумбочке поджидает стакан воды и пузырёк таблеток. Лео жадно прикладывается к воде и, обливаясь, пьёт.       — С возвращением, — за ширму заглядывает Надя. — Как самочувствие? Блохи не кусают?       — Смешно, — морщит улыбку Лео, — обязательно запишу в список самых удачных шуток. Долго я в отключке?       — Дай-ка подумать, — девушка оглядывается в поисках часов, потом возвращается к нему с усмешкой. — Часа два? Не очень много. Так что по самочувствию?       — На удивление неплохо. Я практически все контролировал, и даже… Постой-ка, — Лео одёргивает одеяло и поднимается, — ты серьёзно назвала меня хорошим мальчиком?       — Прокляни меня, если я не права, — умильно щурится Еропкина и обнимает его. — Я видела, что ты боролся. Ты молодец. И Леонард несмело кладет руки ей на талию, обнимая в ответ.       Дружба между ними всё крепче, они разговаривают дни напролет и связь между ними всё больше крепнет. Ещё спустя три дня Леонард обращается — в последний раз — в огромную, точно сбежавшую из фильмов ужасов мышь. Он задерживается в ней совсем ненадолго, на несколько часов, и всё это время просто спокойно сидит под кроватью Нади, а она спускает в новообразованный шредер листы с неудачными набросками Рябиновского. Лео больше не опасается и вступает в облик с холодным спокойствием. Мешка и стекла-перегородки больше нет. Он снова за рулём этого автомобиля. И теперь он все контролирует.       Единственное, что делает Леонард после выхода из трансмутации, выползая из-под койки, это отплевывается от ошмётков бумаги во рту и чихает от подкроватной пыли.       — Ты б ещё чего поумнее придумала. Серьёзно, жрать бумагу — удовольствие ниже среднего, я в тебя самолично пачку запихаю, как только выйдем.       Он еще говорит что-то про то, обратила ли она внимание на нисходящий характер зверофаз, когда Надя показывает набросок, над которым трудилась больше часа.       — Ну как? — смущённо интересуется она.       На бумаге он. У Леонарда на портрете устремленный вдаль задумчивый взгляд, надломленные в раздумьях брови, тонкие, точно лезвием вырезанные губы и растрепанные волосы. Словно в зеркало смотрится.       — Похож, — усмехается он. — А можно оставить на память? Классно рисуешь вообще-то, и далась тебе эта магомедицина, могла бы зашибать только так…       — Не в деньгах счастье, — парирует Еропкина и отдает рисунок.       Лео понимает, что, наверное, сказал не то, и принимает портрет, потирая шишку на затылке. Он уходит в душ и до вечера они молчат.       Проходит дней пять, и когда очередной зверофазы не наступает, их, наконец, выпускают. Надю отпускают домой, а Леонарда переводят в вип-палату, где еще несколько дней всячески тормошат тестами, анализами и обследованиями, прежде чем признают полностью здоровым.       Он становится феноменом. Первый выздоровевший в живорадке выходит из института Кессона в черном двубортном костюме и черных очках под конвоем двух телохранителей и садится в магистерский лимузин, вспоров полотно толкущихся у входа журналистов, телевизионщиков и родственников других заболевших. Нужно поскорее вступить в должность и разгрести накопившиеся вопросы.       Так проходит неделя, потом ещё одна. Жизнь возвращается в исходное русло. Надя досрочно закрывает практику на высший балл и выходит на каникулы. Она пакует чемодан и убирает комнату — давно пора было навестить родителей и дедушку в Москве, она слишком долго и глупо откладывала это. Возвращаясь из кампуса, где подписывала документы на выезд до следующего семестра, Надю останавливают на входе в общежитие.       — Надейта Йеропкинс, это вы? — с нескрываемым снобизмом спрашивает охранник, глядя на неё свысока и выдыхая сигаретный дым чуть ли не в лицо.       Она недоумённо кивает, и охранник вместе с ней заходит в корпус. Он просит её подождать за стойкой и исчезает в служебном помещении. Возвращается он с объёмной коробкой, перевязанной атласной лентой.       На деле посылка оказывается не такой уж и большой. Без усилий отлеветировав её в свою комнату, Надя развязывает нежно-темный бант.       Внутри — струящийся шёлк цвета кофе с молоком, черные туфли на устойчивом каблуке с шипастыми ремешками и плоский футляр с золотыми буквами Monica Vinader. Комплект из золота с аквамарином нескромно поблескивает в убогой обстановке общажных стен. В серьгах-подвесках по два камня выстраиваются в наклонённый вертикально взгляд зеленых глаз, золото-аквамариновое колье навевает воспоминания о выбегающих на песок солёных волнах, а черный браслет с умильно-затупленными золотыми шипами напоминает собачий ошейник.       Записка на платье сохранила лёгкий аромат вербены и темного шоколада. Надя подносит её к лицу и глубоко вдыхает, прежде чем развернуть и прочитать отпечатанные на машинке аккуратные строчки.       «Семёрка жезлов», 7 p.m. Скажи метрдотелю, что желаешь прикоснуться к космосу, он проведёт тебя за столик. Я буду ждать»