Танец по краю Луны

      Сейчас       Зеркальная стена делала Ван Ибо невидимым для зала, но для него весь клуб был как на ладони. В «Луне» начинался очередной жаркий вечер, насыщенный дорогим парфюмом, алкоголем, желанием и страстью. Хотя билет сюда стоил немало, в зале почти не было свободных мест.       Бармены за полукруглыми вогнутыми стойками трудились вовсю — это было их время. Перед выступлением «звёзд» клуба гостей нужно было как следует «разогреть» — тогда те становились свободными, раскрепощенными, шумными, а, значит, и более щедрыми.       Шейкеры гигантскими серебряными пулями взлетали вверх, крутились в ловких руках, встречались с лучами подсветки и отбрасывали на ряды разноцветных бутылок, на подвешенные за тонкие ножки бокалы, словно летучие мыши застывшие вниз головой, острые серебряные искры. К барам стекался народ, руки то и дело протягивали телефоны для оплаты.       Все барные стулья у стоек были заняты — раскрепощенно стреляющие глазами девушки в вечерних платьях, коротких и открытых настолько, что казалось, их можно было и вовсе не надевать; мужчины, только что закончившие свои серьёзные рабочие переговоры пока ещё напряжены и деловиты: застегнутые до последней верхней пуговицы, с тугими поблескивающими узлами дорогих шёлковых галстуков, они ещё были оценивающе-скованны, выжидательно-терпеливы, ещё думали, ещё считали… Но это только пока… и стоило паре тройке коктейлей упасть в эти закутанные, словно в панцири, приличием и пиджаками тела, как узлы на галстуках сначала ослабевали, спустя несколько минут сползали вниз, а пиджаки, вспорхнув полами, распахивались сами собой.       Ищущий взгляд Ван Ибо скользнул по залу — по изогнутым ковровым лентам, огибающим неровную зеркальную каплю сцены: ярусами поднимающимися от неё. Почти все столики на этих подиумах-лентах были заняты; свободными оставалось лишь несколько, да и те были давно забронированы: рядом с подрагивающими неровным светом светильниками в форме лотоса стояли латунные таблички с надписью «Резерв».       Рассеянный свет падал на уже расслабленные лица гостей клуба, уже занявших свои места. В ожидании шоу они потягивали алкоголь и заинтересованно переговаривались между собой. Зал был спроектирован таким образом, что каждый следующий ряд столиков был приподнят, что позволяло зрителям с любого места прекрасно видеть артистов.       Медленная, чувственная музыка наполняла зал: басы вибрацией отдавались в позвоночнике, а женский голос, глубокий, с хрипотцой будто чего-то обещал. Публику уже разогревали полуобнаженные девушки, танцующие в клетках, в каждой из которых был установлен светящийся неоном пилон. Их костюмы в основном состояли из разноцветных перьев и лент, что придавало танцовщицам сходство с экзотическими яркими птицами, запертыми за жесткими металлическими прутьями клеток. Совсем скоро эти клетки сами собой взлетят вверх и подвиснут под зеркальным же потолком, а девушки, уже почти полностью скинувшие перья начнут ходить по длинным лентам подиумов и танцевать непосредственно перед посетителями, но лишь теми, кто готов быть щедрее, кто готов платить. Сейчас они ещё синхронно и мягко покачивали бедрами, оглаживая себя руками, маняще раскручивались на пилонах, соблазнительно изгибались и грациозно приседали, удерживая тела на высоченных платформах сияющих серебром туфель.       Ван Ибо прекрасно понимал, что после того, как он вернулся в «Луну» и они с Сун Хуа стали работать вместе, зрители в основном ходили смотреть на них; понимал, что именно их танец был способен по-настоящему возбудить, пощекотать нервы.       И если бы только смотреть…       После каждого номера в гримерку двух звезд спешили официанты с записками, в которых за приватный танец предлагались суммы настолько щедрые, что протанцевав в отдельной комнате за сценой час можно было спокойно и сыто жить неделю, а если не только протанцевав, то и на месяц хватило бы с лихвой. Это девчонки с подтанцовки выбирать не могли и если им поступало предложение, отказать они не имели права, и после шоу продолжали свою работу в комнатах за сценой, а Ван Ибо и Сун Хуа, главные звезды «Луны», были вольны выбирать.       Однажды он принял приглашение. Ровно через месяц после того, как Сяо Чжань ушел, оставив на кровати от руки написанную записку, в которой объявил, что они расстаются, что он просит Ван Ибо его не искать, что эти отношения засасывают его в воронку из которой не выбраться, и портят ему жизнь; когда он пропал и из жизни Ван Ибо, и из университета. Ровно спустя месяц с того дня, когда душа Ван Ибо разорвалась пополам…       Он попробовал — а потом его долго тошнило в туалете, пропахшем потом, застарелым сигаретным дымом и духами девчонок из подтанцовки. Попробовал — в попытке заглушить душащую его обиду, липкое, как болото, непонимание и съедающую душу злость… в попытке хоть как-то начать жить без него. Вот только попытка оказалась тщетной — жить без него было невыносимо, а обида и тоска сковали ещё плотнее и туже.       Сун Хуа, отыскав Ван Ибо в туалете, когда тот, в глупой попытке очиститься, брызгал в раскрасневшееся лицо холодной водой, больно ударил острым локтем под дых, а потом долго матерился, обзывая Ван Ибо так, что у него в трубочку складывались уши. Сун Хуа был из балетных, а там, как известно, без мата нельзя.       На такой вид заработка Ван Ибо больше не шёл, но от приватных танцев всё же не отказывался. После защиты диплома прошёл уже месяц, а нормальную работу он так и не нашёл. Да и надежда на неё, прямо скажем, была весьма сомнительной. Закончить университет он смог, но его показатели за последние полгода были настолько плохими, что Ван Ибо до сих пор удивлялся, что его допустили до сдачи диплома.       Столик в третьем ряду до сих пор пустовал и Ван Ибо постоянно упирался в него взглядом, с надеждой ожидая появление знакомой фигуры — самого любимого, самого желанного на свете человека. Человека, который в один «прекрасный» день просто пропал. Без всяких, как казалось, на то причин и оснований. Исчез, оставив короткую записку.        Конечно, Ван Ибо искал — искал как помешанный, но телефон Сяо Чжаня был заблокирован, менеджер дома, в котором они снимали квартиру сказал, что аренда оплачена ещё на полгода, но никаких контактов у него, конечно, нет. В деканате на Ван Ибо смотрели настолько странно, что казалось: задай он ещё хоть один вопрос — и секретарь просто вызовет охрану.       Из квартиры Ван Ибо, конечно, сразу же съехал. Он просто не мог жить в месте, которое каждой мелочью напоминало ему о Сяо Чжане, о полутора годах, проведённых вместе. Общежитие в середине учебного года найти не удалось, поэтому пришлось возвращаться в «Луну» — только там была возможность быстро заработать на аренду небольшой студии недалеко от университета.       Теперь он танцевал исключительно с Сун Хуа. Они поставили вместе несколько номеров; их танцы стали более откровенными, более страстными — не оставляющими возможности зрителям остаться равнодушными. Сун Хуа трепетал и прогибался в руках Ван Ибо, гнулся под ним гибкой ивовой веткой. Между завсегдатаями клуба скоро поползли слухи, что два топовых танцора «Луны» находятся в отношениях. Менеджеру Си это был выгодно, и этот слух она, как могла, подогревала. Ведь всем известно: когда знаешь, что страсть подлинная — наблюдать за ней интереснее, горячей.       Ван Ибо разрывался между учебой и работой, тонул в написании диплома и своей съедающей душу тоске, выбраться из которой казалось невозможным. Сун Хуа только качал головой, видя состояние своего партнера и давно уже друга. Зная, что когда-то тот был влюблен в него, предлагал близость, но Ван Ибо только качал головой: «Нет… Как я могу сделать тебя счастливым, если у меня выгорело сердце…»       Всю свою боль он вкладывал в танец. Специально придумал номер, где на глазах у него была черная повязка — так он мог представлять, что вместо Сун Хуа в его руках опять Сяо Чжань и от этой лжи самому себе, пусть на секунду, но становилось легче.       А три дня назад, в кульминационной сцене, когда они танцевали уже почти полностью обнаженные, Сун Хуа вдруг застыл, зло выругался и странно дернулся. А потом, неожиданно, вовсе не тогда, когда это было нужно, сдернул с глаз Ван Ибо повязку. Тот зажмурился — после темноты свет софитов, направленных на танцующую пару, ослеплял. Сун Хуа помог. Соблазнительным движением провел рукой по его голой груди, подкачнул бедром, разворачивая в нужную сторону.       Ван Ибо скользнул взглядом по беснующемуся залу и увидел… его. Сяо Чжань сидел за столиком в третьем ряду, в самом углу зала, и не сводил со сцены самых прекрасных, наполненных слезами глаз. Ван Ибо вздрогнул — кажется, он даже увидел застывшие на его ресницах слезы, почувствовал, как гулко колотится чужое сердце, ведь его всегда колотилось с ним в такт.       Тело сковало неподвижностью. Для Ван Ибо больше не существовало переполненного зала, он не слышал музыки, бьющей из колонок тяжелыми, пульсирующими басами, он не чувствовал рук Сун Хуа, скользящих по его обнаженному телу — для него существовал только один человек, притягивающий к себе магнитом, только его глаза, утаскивающие в горячую, чёрную бездну.       Сун Хуа с силой ущипнул его за сосок. Ван Ибо дернулся — боль отрезвила, окружающий мир опять вернулся запахами и звуками. Номер нужно было доработать… Он перевел невидящий взгляд на партнера: Сун Хуа уже сидел перед ним на корточках, его руки скользили по груди и прессу, а лицо упиралось в тяжелый, наполненный кровью пах. Зал гудел и стонал в нетерпении, зрителям этого было мало, они хотели, требовали продолжения…       А Ван Ибо зажмурился от горячего, липкого стыда и больше не поднимал глаз на столик в углу третьего ряда — коснуться взглядом Сяо Чжаня, его Чжань-гэ, который спустя полгода вдруг появился из ниоткуда… Коснуться его взглядом в такой ситуации было невыносимо. Он попытался сосредоточиться на работе, на темпе и ритме грохочущей музыки, но ничего не получалось — он чувствовал на себе только напряженный, прожигающий душу взгляд. Он забирался под кожу, сковывал легкие, колол прямо в сердце.       Вряд ли Ван Ибо смог бы дотанцевать, но на сцену опустилось облако густого дыма, и ослепляющий свет софитов стал направлен именно на артистов, зал стал темным, будто невидимым, да еще и Сун Хуа больно двинул локтем в бок. Ван Ибо охнул, в каком-то диком порыве притянул Сун Хуа к себе, подбросил на бедра… подсказывать тому, что делать, было не нужно. Пластичными балетными ногами тот оплёл спину Ван Ибо и начал плавно раскачиваться на нем, имитирую соитие. Злость и возбуждение, любовь и оторопь, надежда и отчаяние — все сейчас смешалось в голове, а облако тумана не позволяло увидеть реакцию любимых глаз…       Когда дым рассеялся и они с Сун Хуа, слившись в объятиях, обессиленно рухнули на пол, а музыка стихла, Ван Ибо набрался смелости и посмотрел в зал. За столиком в третьем ряду Сяо Чжаня не было.       Чувствуя, что сердце вот-вот выпрыгнет наружу, Ван Ибо быстро осмотрел зал. Какая разница — зал стрип-шоу или заполненные шумными студентами университетские коридоры… он мгновенно нашел бы его из тысячи лиц. Но зал не освещала магическая улыбка, Сяо Чжаня в нём не было, лишь на столике стоял нетронутый стакан с двойным виски.       Всё это уже было когда-то.       Тогда Сяо Чжань решился — сейчас, видимо, нет.       Едва появившись, он пропал снова…       Теперь каждый вечер Ван Ибо ждал. И это ожидание было ещё более мучительно, ведь в сердце замаячила дурацкая, призрачная надежда. Внутри, где-то под ребрами бился нетерпеливый, мучительный нерв ожидания и перед каждым выходом на сцену, Ван Ибо, скрываясь за зеркалами, сканировал взглядом зал.       Прошло уже несколько дней, но Сяо Чжань больше не появлялся, но на столике в третьем ряду стояла табличка «Резерв». Зачем? Это давало надежду или наоборот, полностью убивало её?..       Время выхода на сцену неуклонно приближалось, пора было поправить костюм и повязать на глаза чёрную повязку. Сун Хуа подошел сзади и положил на плечи горячие цепкие ладони:       — Ибо, прекрати мучать себя, — прошептал он, согревая дыханием основание шеи. — Я понимаю, полтора года, но… ты же знаешь, что он просто играл с тобой.       — Тебе-то откуда знать? — сквозь зубы процедил Ван Ибо и спрятал глаза за черной шёлковой лентой…              Тогда. Два года назад              Часы показывали половину девятого, до закрытия библиотеки оставалось ещё два часа и все столики в зоне совместной работы были заняты — студенты готовились к зачетам. В зале стояла напряженная тишина, нарушаемая лишь шелестом страниц и монотонным, чуть слышным жужжанием робота — уборщика, скользящего между рядами и оставляющего после себя влажные, пахнущие дезинфекцией дорожки.       Ван Ибо сидел у самого входа. Место было неудобное, проходное, но ничего лучше занять он не успел. Пока выпросил у Чжао Лиин нужную тетрадку с конспектами в обмен на поход в кино, пока из кампуса прибежал в библиотеку, где переписывать недостающие лекции можно было на ровной поверхности стола, а не «на коленке», удобных мест уже не осталось.       Вообще это было издевательством и чистым анахронизмом. Уже давно никто из преподавателей не требовал у студентов на экзамене продемонстрировать рукописную тетрадь с лекциями и даже старый профессор Ли, над предметом которого и корпел сейчас Ван Ибо, этого не просил: знаешь предмет — приходи и сдавай, не знаешь — добро пожаловать на пересдачу.       Профессор Ли уже год боролся с болезнью и принимал зачеты спустя рукава, поэтому студенты особо не переживали. Чтобы уйти с зачета по китайской поэзии без оценки, нужно быть совсем уж деревянным, а к третьему курсу таковых не осталось, они, пусть даже по ошибке и попавшие когда-то в университет, уже давно были выдворены за его пределы. Да и с древней китайской поэзией каждый студент был худо-бедно знаком ещё с детства, её преподавали и в школе, и на двух предыдущих курсах, поэтому какие-то знания в головах студентов засели. Их требовалось только собрать, и быстро, не давая профессору Ли опомниться и задуматься над услышанным, протараторить свой билет. Поэтому никто особо и не заморачивался, на лекции к профессору Ли ходили самые старательные и ответственные, к числу коих и относилась Чжао Лиин, еще с первого курса влюбленная в Ван Ибо.       Он положил пальцы на переносицу и зажмурился — вытребованное Чжао Лиин обещание, что в субботу вечером они вместе сходят в кино воспринималось девушкой как свидание. Ван Ибо как свидание этот предполагаемый поход рассматривать не собирался, да и вообще в кино, а может быть даже и на свидание он бы с удовольствием пригласил Сун Хуа. Если бы решился, конечно…       Причиной переполоха с переписыванием лекций послужило известие о том, что состояние профессора Ли стало хуже, он уехал на лечение за границу и на работу в этом семестре точно не вернётся, а на его место приглашён молодой преподаватель, которого и в глаза-то никто не видел, потому что тот спешил к ним в университет аж из Европы, а именно из Англии, прямиком из Кембриджского университета, где он то ли доучивался, то ли преподавал.       Понятно, что по кампусу тут же поползли слухи: кто-то был уверен, что новый преподаватель учился у профессора Ли и очень трепетно относится к предмету, кто-то утверждал, что смог найти нового препода в социальных сетях — что он зол как демон и красив, как ангел; нашелся даже тот, кто отыскал какого-то английского приятеля, который сообщил, что сдать экзамен по китайской поэзии у нового преподавателя возможно, только имея в тетради конспекты всех лекций профессора Ли и цитируя его высказывания.       Поэтому тетради ответственных и старательных имели сейчас большую ценность и за немалые деньги ходили по рукам. Ван Ибо выискиванием информации о новом преподе не занимался и дотянул с переписыванием лекций почти до самого зачета, и теперь очень торопился. Он хоть и получил тетрадь на вечер бесплатно, но от довольной улыбки Чжао Лиин, видимо в красках представлявшей предстоящее свидание, ему становилось не по себе. Хотя сейчас думать о расплате было рано: он заполнял страницы торопливыми рядами иероглифов в единственной надежде успеть да закрытия библиотеки.       В зале становилось холодно; в уставших от напряжения глазах иногда мелькали противные чёрные мушки, а пальцы, непривычные к столь долгому письму, скрючились и застыли, но Ван Ибо не обращал на неудобства никакого внимания — нужно было поскорей закончить со скучными конспектами.       Материал он, в процессе переписывания, конечно, повторил, мало того, почерпнул для себя много нового и, наверное, важного. Это хоть и примиряло с мыслью, что время было потрачено не зря, но раздражение на нового препода меньше не становилось, а с каждой переписанной страницей только росло. Ведь если бы не эти дурацкие слухи, не эти идиотские конспекты, Ван Ибо провел бы вечер в клубе, куда совсем недавно устроился артистом подтанцовки, и смог бы, танцуя, обнимать почти полностью обнаженного Сун Хуа, ощущать, как под ладонями соблазнительно изгибается стройное, пластичное тело, да ещё и неплохо при этом заработать.       Всё чаще слышался грохот отодвигаемых стульев и облегченные перешептывания — студенты, сдав книги, подхватывали свои рюкзаки и тянулись к выходу. Ван Ибо оторвал взгляд от тетради и посмотрел на часы — время близилось к половине одиннадцатого и зал постепенно пустел. Перелистнув несколько последних страниц он задумался — оставалось переписать совсем немного, до закрытия библиотеки он бы как раз успел и даже смог бы сегодня вернуть тетрадку Чжао Лиин, чтобы ей не казалось, что Ван Ибо уж очень ей должен.       Но можно было захлопнуть надоевший конспект, сунуть его в рюкзак и дописать завтра перед первой парой, а сейчас бегом нестись в клуб и еще успеть занять свое место на высокой тумбе, на которой Ван Ибо танцевал в «Луне». Танцевал, сказано конечно громко, потому что танцев от него требовалось мало, скорее их можно было назвать плавными покачиваниями с игрой в раздевания, где первую часть трека Ван Ибо кого-то раздевал, а следующую раздевали уже его. Занятие это было прикольное и денежное, правда времени на эту подработку было совсем мало, поэтому при каждом удобном случае он мчался в клуб. Менеджер Си ставила его в пару то с парнями, то с девчонками — ясное дело, на предпочтения молодых танцоров никто не смотрел. Иногда к нему в пару вставал блистательный, тонкий и звонкий Сун Хуа — он был звездой клуба и сам мог выбирать, с кем ему танцевать. К его плавным покачиваниям и настойчивым притираниям Ван Ибо равнодушным не оставался: молодое голодное тело реагировало слишком явно и… это делало танец еще зрелищнее, что, в свою очередь не могло оставить равнодушными гостей…       Он так и сидел, раздумывая, зацепившись взглядом за мигающий зеленым глазок робота-уборщика, шуршащего между рядов. На него вдруг напало странное оцепенение — видимо усталость и бессонные ночи давали о себе знать. Тело будто само требовало у Ван Ибо замереть, остановиться, подождать.        — Фиг с ними, с деньгами, — со вздохом пробормотал Ван Ибо, протягивая руку к небольшому термосу с кофе, стоящему на краю стола. Он развернул завинчивающуюся крышку и сделал щедрый глоток уже остывшего напитка. Показалось странным, что кофе еще остался, видимо Ван Ибо настолько увлекся писаниной, что вовсе о нем забыл. — Лучше закончу с конспектом и пойду спать.       Вернув термос на край стола, он опять погрузился в работу. Студенты, спешившие на свободу, обходили его неудобно стоящий стол, как вода обтекает огромный валун, лежащий на пути её течения: невозмутимо и равнодушно. Пока в зале было тихо и неподвижно, своего неудачного местоположения Ван Ибо не осознавал, а сейчас, когда и справа, и слева, мимо него проходили и шептались люди, это отвлекало и не давало сосредоточиться.       Места освободились и можно было бы пересесть, но Ван Ибо решил, что допишет конспект и тут — было слишком лениво перетаскивать вещи, опять усаживаться и раскладывать тетради.       И только он сам себе это сказал, только нашел глазами нужную строчку, как его с обеих сторон окружила новая толпа: локти и рюкзаки снова замелькали перед глазами. И один из таких рюкзаков задел термос, стоящий на углу стола.       Термос покачнулся и, конечно, стал заваливаться набок. Ван Ибо кожей почувствовал, как в его блестящем нутре шевельнулось и встревожилось кофе, как оно уже было готово выплеснуться прямо на конспект Чжао Лиин. Чем ему придётся расплачиваться, если её драгоценная тетрадь пострадает — страшно было даже представить, поэтому рефлексы оказались быстрее и мозга, и законов физики.       Падающий термос Ван Ибо успел перехватить, вот только на место вернуть его не получилось. От резкого движения ладонью сосуд швырнуло в другую сторону. Он чудом удержал термос в руке, вот только жидкость, выплескивающуюся из него, остановить был уже не в силах — чёрное кофейное пятно оказалось на розовой толстовке проходящего мимо парня, прямо на его животе.       Тот остановился и растерянно наблюдал, как черная клякса растекается по ткани, как она становится все больше и больше, как пачкает не только толстовку, но и светло-голубые джинсы, в которые были спрятаны его какие-то бесконечные ноги.       На всё это ушло несколько секунд, но Ван Ибо видел их и осознавал будто в замедленной съемке. Причем, интересно, он видел как-то сразу всё: и розовую толстовку с красным сердечком и латинской буквой «А» на груди, и голубые джинсы. А самое главное он видел недоуменный, рассеянный, растерянный и совершенно неземной взгляд парня.       Трудно сказать, что послужило причиной, этот ли взгляд, а может руки, которые как-то трогательно пытались закрыть расползавшееся на розовом пятно, чувство вины или еще что-то…, но Ван Ибо мгновенно вскочил и, безостановочно шепча извинения, зачем-то начал усаживать парня на свое место. Странно, но на такую фамильярность тот отреагировал совсем уж неожиданно и вместо того, чтобы оттолкнуть потерявшего всякий рассудок Ван Ибо и разозлиться, он повиновался, сел на стул, куда Ван Ибо его так настойчиво усаживал, скользнул взглядом по спасенному конспекту, вдруг поднял голову…       И улыбнулся…       Ван Ибо почувствовал, что он летит…       В бездну. Потому что земля из-под ног неожиданно ушла, а ещё нечем стало дышать — в бездне, очевидно, кислород не водился.       Бездна, очевидно, состояла только из этой сияющей, лучисто, невероятной улыбки.       — Извини, за пятно, — пробормотал Ван Ибо потерянно. — Я… куплю тебе новую толстовку. Я… конспекты спасал. Извини…       — Да все нормально, — отмахнулся парень и опять уставился в конспект. — Хм… В разборе вот этой строчки у тебя допущена ошибка: тут речь не о расставании, а о внезапном прозрении. Видишь, — его палец качнулся вверх, на пятистишие, написанное вверху страницы. — Здесь стоит иероглиф 梧 (осознавать), а не 别 (покидать). Поэт понимает, что все это время смотрел на гору, но истинной сути её не понимал…       — Ты тоже готовишься к экзамену по танской поэзии, да? — рассеянно спросил Ван Ибо, чуть не усилием воли пытаясь опустить взгляд на то место, на которое указывал парень, но как не пытался, сделать этого не мог — глаза не желали смотреть на иероглифы, глаза впились в небольшую и какую-то совершенно идеальную руку с тонкими длинными пальцами и матово-поблескивающими лунками ногтей.       — Ну… можно сказать и так, — парень опять улыбнулся и Ван Ибо опять уронило в бездну. — Меня Сяо Чжань зовут.       — Ван Ибо…? — он мотнул головой, почему-то это прозвучало с легким оттенком вопроса, будто бы он сам был не уверен в правильности своего имени.       — Ван Ибо? — с улыбкой повторил парень.       Сяо Чжань. Его звали Сяо Чжань.       — Ага. Ибо. А ты… с какого курса? Я раньше тебя не встречал.       Хвала небесам в руки взять себя получилось, но вместо ответа на вопрос Ван Ибо услышал мелодичный звон, предупреждающий о том, что библиотека через десять минут закроется и всем оставшимся нужно срочно сдать книги и отправиться восвояси.       — Это? — Сяо Чжань вопросительно поднял на Ван Ибо свои невероятные глаза. — Я новенький. Еще не знаю местных правил.       — Предупреждают о закрытии. Надо книги сдать, — пробормотал Ван Ибо, утопая как муха в меду в этом совершенно колдовском взгляде.       — Иди… сдавай, — улыбнулся Сяо Чжань, и от его глаз в стороны побежали сияющие золотистые искры.       — У меня нет…, — Ван Ибо судорожно глотнул воздух. — Я не брал, то есть. Я конспект весь вечер переписывал. Не соображаю уже ничего.       — А зачем переписывал? — Сяо Чжань поднялся со стула и опустил взгляд на пятно, темной кляксой застывшее на бледно-розовом хлопке.       — Извини, — потупился Ван Ибо.       — Не страшно. Конспект и правда важнее, — тихонько хохотнул Сяо Чжань, а Ван Ибо ощутил, что внутри совершенно неожиданно разлилось приятное и какое-то нежное тепло. — Ну так зачем переписывал-то?       — Ты же новенький, — улыбнулся Ван Ибо указывая на тетрадку. — У нас препод новый по поэтам. Никто не знает, кто, откуда… Одни догадки и слухи. Говорят, что без конспектов старого профессора Ли, который у нас до этого вёл, сдать ему невозможно.       — А-а-а, — многозначительно протянул неземной Сяо Чжань и закусил губу.       Это было так… горячо. Просто обжигающе горячо. Ван Ибо был большим мальчиком, и давно имел сексуальные отношения, он, на минутку, был танцором в стриптиз-клубе, где ему по статусу полагалось это «горячо» …       Но сейчас он мог поклясться, что настолько «горячо» ему не было никогда. А причиной стала только закушенная губа и взгляд… то ли лукавый, то ли виноватый, то ли ироничный, а может манящий…       Не разобрать.       — Я только приехал, — немного насмешливый голос помог выйти из оцепенения. — И… мне наплевать на толстовку, отстирается хорошо, нет — просто выкину. В качестве компенсации, покажи мне, где пожрать можно неподалеку, а то в кампусе сейчас, наверное, уже все закрыто, а я не ел часов двенадцать уже. И как-то ведь держался, но теперь на мне аромат твоего кофе и держаться нету больше сил… Ну как? Или ты не свободен?       — У меня никого нет… Ой, прости. Я… свободен. Вообще. До послезавтра. У меня экзамен… да…. По поэзии. И завтра четыре пары, но я могу прогулять. Там ничего такого, чтобы… — Ван Ибо растерялся. У него немного подпрыгивали мозги, они отказывались думать.       — Ну-у-у, прогуливать не надо, — мягко протянул Сяо Чжань и опять из его глаз разбежались золотые нити. — Я тебя украду только на ужин, кстати, оплачу тоже я, в качестве благодарности. Я… никого и ничего тут не знаю. У меня вот, — он залез в карман джинсов и достал пластиковую карточку ключа с уродливым пеликаном на обороте — точно такой же был и у Ван Ибо — ключ от комнаты в общежитии. Ван Ибо уже третий год удивлялся полету дизайнерской мысли, которая смогла увидеть связь между общежитием и пеликаном. — У меня комната в восемнадцатом общежитии, а я его даже ещё не искал — вещи оставил на охране. Но на общежитие сейчас мне, вообще-то, пофиг. Сейчас самое главное — пожрать. Лучше хого. Поострее. Но если ты против острого, то можно и вонтоны, главное — поскорее.       — Я… не против, ни хого, ни вонтонов… Пойдем, есть рядом место: там быстро, недорого, и работает оно круглосуточно, — Ван Ибо почувствовал, что у него закружилась голова, а внутри заплескались брызги какого-то необъяснимого восторга...              ***              Когда Ван Ибо вернулся в свою комнату в общежитии, на часах была половина второго. Он поднялся на свой этаж, тихо открыл дверь, неслышно разулся, пытаясь не потревожить спящих соседей и все это время на его лице блуждала счастливая улыбка. Он даже пытался удержать её, закусив губу, но через мгновение на лице она появлялась снова и объяснить её можно было только одним…       Зайдя в крошечную душевую кабинку, он прислонился спиной к мокрой стене и закрыл глаза. Под веками тут же вспыхнули образы этого короткого, но волшебного вечера.       Сяо Чжань…       Этот вечер сделал для него таким Сяо Чжань: как он замер в легком шоке, наблюдая как на толстовке расползается кофейное пятно; как тревожно заморгал, когда Ван Ибо закашлялся от слишком острого хого, и его ресницы затрепетали, словно крылышки пойманной бабочки; как их пальцы случайно соприкоснулись и Сяо Чжань вздрогнул, а Ван Ибо обдало тяжелой волной. И его улыбка, всегда разная — будто в его лице затаились все улыбки мира, но всегда совершенная…       Ван Ибо провел ладонью по лицу, но глупое выражение никуда не исчезло. Он чувствовал себя подростком, впервые познавшим это странное, всепоглощающее и обволакивающее чувство, когда сердце колотится даже без нагрузок, когда любая мелочь, связанная с понравившимся человеком кажется невероятно значимой, а его улыбка — единственным источником света на земле.       Быстро приняв душ он забрался на свой второй ярус кровати, привычно сунул в телефон провод зарядки, прикрепленный к изголовью уродливой пластиковой прищепкой, задвинул его под подушку и закрыл глаза.       — Я влюблен, — выдохнул он в темноту, и слова растворились в спёртом воздухе маленькой комнаты. — Глупо… но так прекрасно…       — Ибо, спи уже, — донеслось недовольное ворчание снизу.       И только сознание начало тонуть в вязких волнах сна, как под подушкой загудел телефон. Ван Ибо недовольно фыркнул — в ночи хватило бы наглости писать только Чжао Лиин, ведь тетрадку, хоть и обещал, он до нее так и не донес. Слепящий свет экрана в темноте заставил зажмуриться. Когда зрение адаптировалось, сообщение на дисплее заставило сердце сделать сальто: «Спасибо за вечер, Бо-ди. Без тебя я бы не справился. Если не передумал насчет прогула пар, то завтра в четыре у главного корпуса. С тебя культурная программа, ну и небольшая экскурсия. С меня — ужин, и да, я угощаю.»       Ван Ибо счастливо зажмурился и прижал телефон к груди.       ***       Он в десятый раз за утро перечитывал сообщение — всего несколько слов, совершенно обычный текст, без всякого намека на флирт, но Ван Ибо видел в нем почти приглашение на свидание и воображение рисовало несмелые, подёрнутые дымкой мечты. Ван Ибо и сам на себя удивлялся — он никогда не замечал за собой склонности к романтике.       Пары тянулись слишком медленно и Ван Ибо, торопя время, постоянно смотрел на часы. На первой паре он бестолково пялился в конспект и вместо формул видел улыбку Сяо Чжаня. На второй — как-то совершенно машинально сдал зачет. Настроение было настолько возвышенным и благостным, что на обеде он даже сжалился над Чжао Лиин и купил ей кофе, в качестве извинения за задержанную тетрадь. На третьей его нетерпение достигло предела — он достал переписанный вчера конспект и уставился на иероглифы, которых касалась рука Сяо Чжаня.       — Ибо, ты сегодня вообще где? — шепнул Лу Хань, сосед и по общежитию и по парте. Он кивнул на раскрытый конспект. — Неужели так боишься завтрашнего зачёта?       — Чёрт! Точно, — пробормотал Ван Ибо. О предстоящем зачёте он совсем забыл.       — Пойдем в библиотеку готовиться? — не отставал Лу Хань.       — Нет, иди один, — он коротко махнул головой.       — А ты?       — У меня… свидание, — совсем тихо прошептал Ван Ибо, но от профессора Чжана безобразие не укрылось. Он недовольно посмотрел в их сторону и предостерегающе покачал головой. Поделиться с Лу Ханем хотелось необычайно и, в ответ на его удивленно расширившиеся глаза, Ван Ибо кивнул на телефон, а потом спрятав руки под парту быстро набрал сообщение:       Ван Ибо: «Вчера в библиотеке познакомились, я на него кофе вылил…»       Лу Хань: «И прямо сразу свидание? Может, он натурал…»       Ван Ибо: «Может, но мне кажется, нет. И не свидание, конечно, просто мне хочется так думать. Он крышесносный вообще. А улыбка!       Лу Хань: «А кто он? Может я знаю?»       Ван Ибо: «Не знаешь. Он приезжий. Просил город показать. Но я сделаю все возможное, чтобы это было свиданием».       Лу Хань: «Ты танцуешь сегодня?»       Ван Ибо: «Сегодня придется идти. Вчера пропустил из-за конспектов»       Лу Хань: «Ну вот. В клуб его своди. После твоих танцев даже я, натуральный натурал, в себе засомневался. По его реакции сразу поймешь».       Мысль о том, что Сяо Чжань сможет увидеть его в «Луне» внезапно разожгла внутри что-то новое — дерзкое, почти вызывающее. А ведь точно! Нужно как-то затащить Сяо Чжаня в клуб и там…       В «Луне» Ван Ибо был совсем другим. Танцуя, он сбрасывал с себя образ примерного студента и раскрывался. Сексуальность, необузданность, почти животная страстность, скрытая от глаз в обычной жизни в танце выстреливали из него вспышками фейерверков. В танце он отпускал себя, позволял себе, давил своей внутренней силой. Он знал это, понимал, что и зрители чувствуют страсть и силу, идущую от него. Хоть он и работал в «Луне» совсем недавно, но с каждым выходом у него становилось все больше поклонников, а на своей светящейся тумбе он чувствовал себя всё раскованнее и смелей. Что будет, если Сяо Чжань увидит, как он раздевается перед всеми, как и женщины, и мужчины, краснея, суют в его кожаные джокстрапы свернутые в трубочки купюры? Как завизжат и возбужденно засвистят, когда к нему на тумбу, эротично покачивая бедрами, поднимется Сун Хуа, как он будет извивается и биться в его руках? Что будет? Как он отреагирует?       Странно, но мысль о недавнем объекте своей страсти, не вызывала ровным счетом никаких эмоций, а сам Сун Хуа воспринимался теперь скорее как инструмент воздействия на Сяо Чжаня.       Прогуливать пары не пришлось — последней стояла подготовка к зачету по китайской поэзии, но в расписании, вместо номера аудитории, стояло слово «самостоятельно». Видимо таинственный кембриджский преподаватель к работе ещё не приступил, но в завтрашнем расписании зачёт стоял, но был назначен на вторую половину дня.       Едва дождавшись окончания пары, Ван Ибо сгреб тетради в рюкзак и бегом припустил к выходу, но был остановлен окриком профессора Чжана — тому зачем-то понадобилось разобрать результаты последней лабораторной работы, которую Ван Ибо, надо сказать, сделал очень посредственно.       В итоге, когда он освободился, на часах было уже пять минут пятого, а чтобы добежать через весь кампус к главному корпусу тоже нужно было потратить порядка десяти минут. Он справился за пять. И когда увидел Сяо Чжаня, остановился и облегченно выдохнул. Тот сидел на лавочке и сосредоточенно заполнял какие-то документы. Хотелось закричать ему издалека, а лучше подкрасться сзади, закрыть глаза руками и коснуться губами волос. Но от такой глупости он, все же, смог удержаться и решил появиться перед ним, как взрослый человек, спокойно и расслаблено. Вот только счастливая улыбка и бешено колотящееся сердце, расслабиться не давали, а просто несли и гнали Ван Ибо вперед.       — Привет, — стараясь, чтобы голос звучал как можно более непринужденно, выдохнул он.       Сяо Чжань вздрогнул, поднял голову и его лицо озарилось — Ван Ибо увидел, почувствовал, понял, что тот и правда рад его видеть. Солнечный свет играл в волосах, шёлковая чёлка прядками спадала на светлый лоб, в улыбке глаза сузились, превратившись в сияющие полумесяцы, и россыпь родинок на лице, и мягкие, чувственные губы… Ван Ибо зажмурился и облизнулся, чувствуя, как по телу разливается приятная теплая волна. Сегодня, в лучах солнечного света глаза Сяо Чжаня были еще прекраснее и если вчера казалось, что Ван Ибо, глядя в эти глаза, проваливается в бездну, то сегодня его словно подбрасывало в облака и мягко на них качало… Да и сам Сяо Чжань выглядел так потрясающе, что Ван Ибо растерянно замер перед ним, не смея отвести взгляда. Вчера Ван Ибо показалось, что Сяо Чжань его немного старше, но сегодня он видел перед собой своего ровесника. Вполне возможно, тот был даже младше.       — Ты так смотришь… Ошалело… Что-то не так? — Сяо Чжань слегка склонил голову и тень от его ресниц кружевом упала на щеки, лизнула скулы, спряталась в волосах.       — Нет. Ты просто… ослепляешь, — Ван Ибо поспешно опустил глаза, чувствуя, как краска заливает уши.       — Ослепляю? Хорошо… А ты совсем красный, — засмеялся Сяо Чжань, перекладывая рюкзак и освобождая для Ван Ибо место рядом с собой. — Садись, отдышись. За тобой гнались?       — Ага, — ответил Ван Ибо, устраиваясь рядом. — За мной гналось время. Оно меня почти перегнало, но если наградой будет твоя улыбка, то я согласен даже на марафон и клянусь, к финишу приду первым. Прости за опоздание.       Улыбка Сяо Чжаня неуловимо изменилась. Ван Ибо мог бы поклясться, что увидел в ней нежность. Хотя клясться было бы глупо — вряд ли он сейчас мог быть объективным, его влюбленный мозг, наверняка, считывал всё так, как хотелось именно ему.       — Не страшно, — мягко качнулся в его сторону Сяо Чжань. — У меня вот тоже…, — он потряс в ладони пачку каких-то университетский бланков, которые он заполнял до прихода Ван Ибо. — Подождешь? Мне надо заполнить и отнести на подпись в HR.       — В HR? — удивленно вскинул брови Ван Ибо. — Так ты не студент?       — Я… нет. Я — лаборант. Буду у вас тут работать. Уже несколько дней как должен был начать, но с документами какая-то задержка произошла. Теперь вот надо срочно…       — Вау! Лаборант… Я думал, мы с тобой ровесники.       — Ну если тебе двадцать семь, то — да, — засмеялся Сяо Чжань.       — Нет, мне… двадцать один, — как-то сразу поник Ван Ибо. — В августе будет двадцать два… Ты… доделывай. Я подожду. Почитаю пока, у меня зачет завтра.       — Ага, — кивнул Сяо Чжань и углубился в свои бумаги.       Через полчаса Ван Ибо казалось, что он знает всю китайскую поэзию эпохи Тан наизусть — почему-то в присутствии Сяо Чжаня стихи Ли Бо и Ван Вэя читать было даже приятно, они как-то сами собой укладывались в памяти и даже нудные разборы не казались совсем уж невыносимыми.       — Всё, Бо-ди, — Сяо Чжань отложил ручку и легонько навалился плечом. — Надеюсь ты тоже расправился с Ван Вэем и Ду Фу. Кстати, тебе кто из них нравится больше?       Ван Ибо дёрнулся и ошарашенно замер — поэзия эпохи Тан вовсе не то, что он готов бы был обсуждать на своем, пусть даже и выдуманном, свидании.       — Э-э-э. Не знаю, Ли Бо, наверное. Он более знаменитый, — пробормотал он.       — Ладно, что-то я…, — Сяо Чжань встал с лавочки, положил свои листы в файл, а ван Ибо замер, глядя как в его волосах прячется солнце. — Сейчас быстро занесу документы в офис и я весь твой. А ты — мой. Будем много есть, а потом много гулять. Согласен? — он хитро улыбнулся и быстро зашагал к зданию университетского офиса.       — Я весь твой… А ты — мой, — ошарашенно повторил Ван Ибо в быстро удаляющуюся спину и захлопнул надоевшую тетрадь.       Они шли по осенним улицам, еще хранившим дневное тепло, и смеялись — без причины, без повода, просто потому, что не могли остановиться, просто потому, что им было хорошо.       «Где ты учился?», «Почему перевелся?», «Нравится-ли тебе город?» — на языке у Ван Ибо крутились десятки вопросов, но ни один из них так и не сорвался с губ.       Отчего-то казалось, начни он спрашивать — Сяо Чжань тут же закроется и вместо сияющей улыбки Ван Ибо увидит на его лице недовольство или, что хуже, вежливую отстраненность. А еще Сяо Чжань был просто фантастически красив. У Ван Ибо замирало сердце, когда ветер играл прядками его волос; немели кончики пальцев, когда его лицо купал мягкий закатный солнечный лучик; останавливалось дыхание, когда Сяо Чжань облизывал нежные, чувственные губы; тяжелело в паху, когда пальцы случайно касались пальцев. В нем было прекрасно всё и наверное… такой потрясающий человек просто не мог быть одинок. Задумавшись, Ван Ибо глубоко вздохнул, но тут же поймал на себе его внимательный взгляд.       — Переживаешь за зачет?       — Да, немного…, — кивнул головой Ван Ибо — зачёт сейчас был, наверное, последним, за что Ван Ибо переживал.       — Все будет хорошо, поверь, — улыбнулся Сяо Чжань и подтолкнул его к украшенной красными фонариками двери ресторанчика. Ван Ибо оставалось только завороженно кивнуть и последовать за этой улыбкой.       Раньше Ван Ибо казалось, что Сун Хуа похож на прекрасный цветок, теперь же гладя на Сяо Чжаня, он понял: это он — истинная драгоценность… Глядя на него и правда хотелось думать, что все будет хорошо и хотелось улыбаться в ответ, а ещё… его очень хотелось защищать, оберегать, заботиться.       Сяо Чжань никак, ровным счетом никак — кроме той странной фразы, произнесенной у главного корпуса университета, — себя не выдавал. Обычное общение двух приятелей, которым хорошо вместе. Он смеялся над шутками, которыми сыпал Ван Ибо (и откуда они только всплывали в памяти?), фыркал над мемами, аппетитно уплетая острую лапшу, на которую Ван Ибо и смотреть-то было страшно, с интересом слушал рассказы Ван Ибо о своих соседях по комнате и о университетской жизни.       Но ни слова не говорил о себе.       А Ван Ибо боялся. Боялся спугнуть, боялся быть осмеянным, боялся все испортить… Ведь даже разница в возрасте и их такой разный статус, окажись всё же Сяо Чжань геем, могли стать преградой для отношений. А статус и правда был разный. Видя с какой легкостью Сяо Чжань расстается с деньгами он понимал, что недостатка в средствах у него нет. Когда Ван Ибо пытался разделить счет хотя бы напополам, Сяо Чжань недовольно нахмурил брови:       — Я же говорил, что я угощаю. Ты показываешь мне город, тратишь свое время, почему я не могу хоть что-то дать в ответ?       — Можешь, — вдруг решился Ван Ибо. — Знаешь, Чжань-гэ, я… танцую сегодня в клубе, мне уже через час надо быть там и я… хотел бы тебя пригласить. Вернее… Мне было бы очень приятно, если бы ты меня поддержал. Если ты свободен…       — Я свободен. Я же сказал, что на весь вечер я твой. И да, я хочу посмотреть, как ты танцуешь…       Спустя час они были в «Луне». Вечер только начинался, а зал уже гудел, как растревоженный улей. На трех небольших тумбах, окружающих небольшую зеркальную сцену, в пятнах света танцевали девчонки, и скоро, когда зал уже будет достаточно разогрет, настанет время тяжелой артиллерии, как любила говорить менеджер Си. В ряды этой самой артиллерии и входил Ван Ибо.       Девчонки синхронно вращались на пилонах, их ноги, обутые в сияющие туфли на высоченных платформах, раскрывались в шпагаты, а гибкие, уже порядком обнаженные тела, выгибаясь скользили и тёрлись о гладкий металл, заставляя зал трепетать. Музыка пульсировала басами в ребра, рассыпая мурашки по ждущим удовольствий телам, струи дыма вились в лучах прожекторов, барная стойка нетерпеливо стучала стеклом, шипела шампанским, золотилась виски, просаливалась текилой.       Разгоряченные алкоголем гости тянули к танцовщицам руки, сжимая в пальцах свернутые в трубочки купюры. Девушки плавно подходили, разворачивались спиной — и с вызовом опускались в глубокий присед, демонстрируя упругие округлости в блестящих стрингах. Ловкие пальцы клиентов оттягивали кружевные резинки, засовывали деньги под тонкие ткани, а затем небрежно оглаживали или звонко шлёпали по плоти — будто ставили печать одобрения. Они только что купили себе это право. Они могли.       Ван Ибо специально повел Сяо Чжаня через главный зал — нужно было сразу дать понять, какого рода танец он будет сейчас танцевать. Менеджер Си указала на свободный столик в третьем ряду, и Ван Ибо, наверное, сильнее чем нужно сжимая утонувшее в его ладони запястье, боясь повернуться и наткнуться на полный непонимания, а может и отвращения, взгляд, протискиваясь сквозь толпу у стойки, потащил его за собой.       — Двойной виски, — коротко бросил он знакомому официанту. — За столик «3б». Заплачу.       Наконец он остановился у указанного места и мягко усадил Сяо Чжаня на единственное кресло. Так же, как вчера, да и время было примерно то же… Только вот это была не библиотека. Это место было совсем другим.       — Вот, — чтобы не пришлось перекрикивать музыку он наклонился к самому уху — носа коснулся непривычный здесь аромат — свежий, с нотками зеленого чая и полыни, что-то чистое, травяное. Этот клуб… и Сяо Чжань в нем… Сейчас это показалось самой большой ошибкой. — Я… не знаю. Понравится ли…       — Ван Ибо! — выдохнул Сяо Чжань, поднимая на него ставшие вдруг черными, как бездна глаза. — Я представляю, куда ты привел меня и… я же сказал, что хочу посмотреть, как ты танцуешь.       Ван Ибо кивнул, но внутри, отчего-то все сжалось.       — Чжань-гэ, мой выход через пятнадцать минут, надо переодеться… Я постараюсь не разочаровать, — и он побежал за кулисы, краем глаза замечая, как официант ставит перед Сяо Чжанем тяжелый хрустальный стакан.       Свет софитов ударил в лицо. Музыка — тягучий, но чувственный блюз, только помогала войти в образ. Этот номер Ван Ибо любил и сам. В нем была не только эротика, в нем была эстетика. Именно его Ван Ибо показывал на пробах и менеджер Си тут же подписала с ним контракт. Он появлялся в пятне света полностью одетый: узкие строгие брюки, белоснежная рубашка и жилетка с атласной спинкой подчеркивали фигуру и заставляли разыгрываться воображение, но самой удачной находкой он считал шляпу, которую или он сам, а иногда Сун Хуа (когда тому хотелось разделить танец с Ван Ибо), бросал в зал. Этот нехитрый трюк почему-то всегда приводил публику в полный восторг. Шляпу назад никто не отдавал, поэтому менеджер Си заказала их достаточно много. По бюджету клуба это вряд ли било — качество головного убора было отвратительным, хоть и сидел он на голове Ван Ибо очень хорошо.       Тело включилось в танец на автомате, мышцы помнили каждое движение, каждый взгляд был отрепетирован и точен. Сначала Ван Ибо просто танцевал. Ему не нужно было использовать пилон, он и без посторонних снарядов уже научился приводить зал в нужное состояние и трепет. Начинал он всегда медленно и чувственно, постепенно распаляясь, словно дразня и себя, и зал. Совсем скоро каждый из сидящих в нем видел, что сдерживаться танцору приходится через силу, что энергия, бурлящая в нем, вот-вот выплеснется наружу, вот-вот заставит зал вздрогнуть и в восхищении замереть.       Но сегодня он танцевал не для толпы. Он хотел поразить, он мечтал заставить захотеть себя только одного человека. Он танцевал только для него.       Первым на зеркальный пол упал атласный жилет — Ван Ибо подцепил его носком туфли и кусок ткани полетел точно в руки поджидавшего у тумбы ассистента — всё-таки бюджет у шоу был не резиновым и костюм необходимо было сохранить. Затем руки Ван Ибо медленно прошлись по рубашке, опустились на пах, а бедра сами—собой приняли эту подачу, включаясь в игру. Отбросив на плечо галстук, ловкими пальцами он прошелся по пуговицам рубашки, но время, чтобы она упала с плеч, ещё не пришло. В повороте он привычно посмотрел за кулисы и нашел взглядом Сун Хуа — тот кивнул. Это означало, что когда будет нужно, он подключится к танцу. Обычно у Ван Ибо от одного ожидания, что тот скоро окажется рядом, привставал. Сейчас же его появление скорее пугало… С одной стороны номер от его появления только выигрывал, а значит и заработок был больше, с другой… Ведь на это будет смотреть Сяо Чжань!       Глаза выхватили его из множества чужих лиц. Сяо Чжань сидел за столиком в третьем ряду и смотрел на сцену. Казалось, тот выглядел невозмутимым, но Ван Ибо успел заметить удивление в приподнятой брови, разгорающийся огонь в глазах, а в легкой улыбке, тронувшей уголки губ было что-то нечитаемое… Приглашение? Вызов?       Ван Ибо про себя усмехнулся и усложнил движения, позволив брюкам съехать чуть ниже талии. И тут музыка сменилась. Из-за кулис на сцену выплыл Сун Хуа — лёгкий, как перышко, с томным взглядом и губами, намеренно приоткрытыми в соблазнительной, зовущей полуулыбке. Раньше Ван Ибо мечтал об этом моменте — теперь он мог бы отдать всё, чтобы на месте Сун Хуа оказался Сяо Чжань.       Смотреть в зал было страшно — там можно было увидеть вовсе не то, чего бы хотелось. Но Сун Хуа не было никакого дела до бушевавших внутри Ван Ибо чувств: он подошел вплотную, затянутыми в кружева руками обвил его шею, притерся телом о тело, закручивая Ван Ибо в отточенный, слишком жаркий и слишком откровенный танец. Его ладони скользили по груди Ван Ибо, выплетая его из рубашки, он терся бедрами, обнимая, а взгляд манил за собой…       Они танцевали этот номер на сцене уже больше десятка раз, да и репетиций было примерно столько же, но никогда Сун Хуа не был так настойчив, как сегодня. Намотав оставшийся висеть на голом торсе галстук на свою руку он скользил по телу Ван Ибо вниз, а потом терся и терся об него, не оставляя никакой возможности не реагировать. Его напряженные соски, выступающие из-под кружев комбинезона, касались то уже вздыбленного паха, то пресса, то беззастенчиво льнули к груди. Сун Хуа пришел в стриптиз из балета, его пластика была на уровне. Запрыгнув на Ван Ибо и, обхватив его спину крепкими ногами, он прогнулся назад, волосами касаясь пола. Зал застонал. Люди требовали большего. Грациозной кошкой выскользнув из державших его рук он стал медленно покачиваясь, стаскивать с себя узкие черные кружева, одновременно задницей потираясь о пах Ван Ибо.       Каждый раз на этом моменте Ван Ибо мечтал замедлить время, сегодня он ловил себя на мысли, что считает секунды до окончания трека. Его взгляд снова рванулся к Сяо Чжаню. Тот больше не улыбался. Сидел неподвижно, сжав в пальцах стакан, в котором остался последний глоток, и смотрел прямо на него: не мигая, темно, жгуче.       Сун Хуа, приспустив свой комбинезон так низко, что открылась ягодичная впадина, мягко опустился на колени. Он широко развёл их в стороны, настолько широко, что и смотреть на это было больно, и стал колдовать над застежкой брюк Ван Ибо. По зеркальному полу пополз дымный туман, а Сун Хуа, плавно покачиваясь медленно расстегивал ширинку… Слишком медленно, слишком плавно, словно нарочно постоянно надавливая на возбужденный член Ван Ибо… Что может почувствовать глядя на это Сяо Чжань? Куда, к чертям, это может его подтолкнуть? Даже если он гей… Ван Ибо затащил его клуб, где он работает стриптизером и где у него стоит на других парней? Ну… прямо совсем плохо…       Привычно выполняя заученные движения, Ван Ибо обреченно вздохнул и закрыл глаза, обреченно понимая, что наверное, этим идиотским приглашением в «Луну» все только испортил. Но бросив в сторону Сяо Чжаня быстрый взгляд, он вдруг понял, что тот, как и весь зал, тоже ждет; что ему, так же как и всему залу, нужно продолжение; что он отдал бы сейчас многое, чтобы пара на сцене продолжала танцевать… Для понимания этого не нужны были ни слова, ни жесты — хватало магнитом притягивающего взгляда, хватало напряженной позы, ненароком облизанных губ. Сун Хуа так не мог. Ему, чтобы возбудить и возбудиться нужно было касаться, нужно было прямое взаимодействие. Поэтому и движения Сун Хуа становились все откровенней, все бесстыднее, а музыка нарастала, зал гудел…       И Ван Ибо сорвало…       Он резким движением развернул Сун Хуа, притянул к себе, сковывая ладонями запястья, прижал его ягодицы к паху и стал двигаться грубо и четко, ощущая как Сун Хуа возбужден, а еще больше растерян. Ведь он, хоть и был в их танцевальном дуэте вроде как ведомым, но верховодил и властвовал, позволяя, а Ван Ибо был этаким зверем, которого умелые руки держали на галстуке-поводке, но сейчас зверь вырвался на свободу, он рвался к столику в третьем ряду и никакому Сун Хуа его уже было не удержать. В какой-то момент танца Ван Ибо полностью перехватил инициативу. Своим взаимодействием с Сун Хуа, ставшим сейчас для Ван Ибо всего лишь инструментом, он рассказывал Сяо Чжаню, о том, чего действительно хотел бы, показывая — как… И когда шляпа Ван Ибо оказалась в руках Сун Хуа и тот уже замахнулся в сторону зрителей, он быстро её перехватил и сам бросил туда, куда рвалось его сердце, в руки Сяо Чжаня…       Зал засвистел, когда свет на несколько секунд погас. Менеджер Си была человеком опытным, в «Луне» работала давно и всегда очень точно улавливала момент, когда стриптиз мог перейти в что-то такое, что показывать посетителям в главном зале было опасно, да и невыгодно — для этого и существовали приватные комнаты за сценой. Поэтому свет погас и, судя по реакции на это зала, менеджер Си могла быть довольна. Ведь сейчас, когда на тумбах опять окажутся привычные, менее шокирующие, а значит и менее опасные девочки, резинки их кружевных трусиков будут топорщиться от хрустких, свернутых в трубочки купюр.       Шум клуба приглушился за тяжелым бархатным занавесом, но кровь в висках Ван Ибо всё ещё стучала. Он вытер ладонью шею, чувствуя, как кожу холодят дорожки от капелек пота, стекающих по ней.       — Неплохо сегодня.       Сун Хуа, обычно сразу же после танца скрывающийся в своей гримерке, сегодня туда не спешил. Он прислонился к стене и тяжело дышал, выжидательно глядя на Ван Ибо, его пальцы нервно мяли наполовину опустошенную бутылку с водой. Снисходительный, немного надменный взгляд вдруг куда-то исчез. Ван Ибо мог бы поклясться, что сейчас в нем горел совсем не наигранный огонь желания.       — Спасибо, — буркнул Ван Ибо и опустил глаза — после того, что только что было на сцене встречаться с Сун Хуа взглядом не хотелось. Сердце Ван Ибо тревожно билось, по венам бежал нетерпеливый, нервный ток ожидания. Хотелось побыстрее избавиться от внимания Сун Хуа и найти Сяо Чжаня. Обычно Ван Ибо так себя не вёл. Да что говорить, ещё два дня назад за такой вот взгляд Сун Хуа он готов был драться, а сейчас тот поднимал в душе только легкое раздражение.       Из гримерок стайкой бабочек выпорхнули девчонки — сейчас было их время, можно было, как говорила менеджер Си, «собирать урожай». Они быстро проскользнул за занавес и скрылись в зале — из-за тяжелой портьеры за кулисы ворвался шум гуляющего зала — звуки музыки, звон бокалов, разговоры, выкрики, смех.       Ван Ибо нервно озирался, ищущий взгляд всё время упирался в тяжелую портьеру, в голове тревожно билось: «Ты где? Почему не идешь?».       Ещё при входе в «Луну», пока они пробирались к свободному столику в третьем ряду, он успел шепнуть на ухо тому самому официанту: «После выступления — за кулисы. Проводи». Но проходили тягучие минуты, а в зеркальном коридоре оставались они вдвоем с Сун Хуа. «Наверное, ты шокирован, а я всё испортил...», — пальцы сжались в кулак, короткие ногти кольнули ладони.       — Ты что-то нервничаешь, Бо-бо, — Сун Хуа оторвался от стены и, плавно покачивая бедрами подошел ближе, соблазняюще заглянул в глаза, провел пальцами по галстуку, так и оставшемуся на теле вторым предметом одежды, после джокстрапов, обтягивающих пах и ягодицы, коснулся чуть влажными пальцам кожи. — Если ты не занят, может расслабимся после шоу?       Ван Ибо не успел ответить. Тяжелая бархатная портьера колыхнулась, впуская музыку и кондиционированную прохладу зала, и за кулисы «Луны» вошёл Сяо Чжань. Он шёл решительно и быстро, руки держал в карманах, а на лице играла легкая, почти невинная улыбка. Но хоть лицо и улыбалось, но брови сдвинулись, а взгляд чуть прищуренных глаз, недобрый, острый, темный делал эту улыбку совсем другой. Ван Ибо не в силах был разобрать, он только и мог, что с восторгом смотреть на него, вязко и заторможенно осознавая, что Сяо Чжань идет к нему, а не сбегает прочь…       — Занят, — выплюнул он.       И не дал и секунды — не дал рассмотреть реакцию, не разрешил упасть в бездну его колдовских глаз.       — Ты кто? — первым опомнился Сун Хуа. — Сюда нельзя посторонним! Или ты в комнату и уже заплатил…?       — Заплачу, — небрежно бросил Сяо Чжань в его сторону, не сводя взгляда с Ван Ибо. — Он — мой.       Ван Ибо не успел опомниться.       Сяо Чжань подошел вплотную, толкнул его к стене так, что лопатки больно царапнула шершавая поверхность. Одна его руку замерла в сантиметре от галстука — пальцы дрогнули, будто боялись запачкаться, но вторая уже вцепилась с голодной жадностью: ладонь скользнула по плечу, обвила шею, утонула в слегка влажных от пота волосах. Пальцы сжались с такой силой, словно Сяо Чжань, наконец, нашел то, что искал всю жизнь, и теперь ни за что не готов отпустить.       И поцеловал. Горячо, глубоко, без спроса.       Ван Ибо остолбенел. Тело, ещё возбужденное от чужих ненужных рук дернулось навстречу, но руки повисли в воздухе, не веря, не решаясь обнять. Сердце стучало как сумасшедшее, в висках пульсировало почти болью. Губы ответили сами, вцепились в желанные губы, язык требовательно проник в горячий рот. Но Сяо Чжань оттолкнул, не давая перенять инициативу.       — Ты танцевал так, как будто хотел выебать каждого, кто смотрел на тебя, — вдруг оторвавшись, невозмутимо четко сказал Сяо Чжань, прожигая взглядом. Ван Ибо забыл как дышать. На губах остался терпкий вкус виски и запах Сяо Чжаня, что-то травяное и свежее… Так мало… Мало…       — Не каждого. «Только тебя», —прошептал ему в губы Ван Ибо и с силой прижал к себе, одной рукой скользнул к шее, другой обхватил поясницу. Сяо Чжань вздрогнул, притерся возбужденным пахом, горячим даже сквозь несколько слоев ткани. Зубы царапнули нижнюю губу, языки столкнулись вместе. Ван Ибо с жадностью целовал, он вылизывал самые желанные на свете губы, с восторгом осознавая, что Сяо Чжань все понял правильно, чувствуя, что тот принимает его роль, его игру. Член ныл от тяжести, пальцы кололо от желания, обнаженную кожу царапала ткань одежды, в которую был замотан Сяо Чжань. Хотелось немедленно сорвать её, а Сяо Чжаня нагнуть прямо здесь, в коридоре, взять прямо под камерами, на глазах обескураженного Сун Хуа. В жаре желания он не мог осознать, что это он сейчас ведомый, что Сяо Чжань просто позволяет ему забирать, сам укладывается в его руки.       Но Сяо Чжань отстранился от него так же внезапно, как и приблизился. Его кипящий взгляд скользнул по галстуку, пальцы вновь на секунду застыли над ним, и опять не решились, не тронули его, а скользнули левее, где сердце, и надавили на сосок, оставляя на нем то ли печать, то ли отметину.       — До завтра, — прошептал он в губы и, развернувшись, быстро пошёл к выходу. Ван Ибо рванул за ним, но был остановлен цепкой и удивительно сильной рукой Сун Хуа:       — Блядь, Ибо, очнись! Ты на работе! Без оплаты мы не можем ни с кем взаимодействовать. А он поцеловал… прямо под камерами. Менеджер Си это так не оставит, выпишет штраф…       — Пофиг. Главное… Он мой!       ***       Аудитория напоминала потревоженный пчелиный улей. Тридцать пар глаз, перешептываясь, метались между бланками зачетного теста, который лежал перед каждым студентом, и пустующим преподавательским столом у доски — до начала зачета осталась минута, но таинственный «кембриджский лаоши» так и не появился.        Наконец минута истекла и в аудиторию, уверенной походкой начальника вошел декан факультета, остановился у того самого стола и обвел вмиг замолчавшую аудиторию строгим, холодным взглядом. Студенты замерли. Тишина стала такой густой, что было слышно, как за приоткрытым окном шелестит рубиновый клён.       — Добрый день, студенты, — голос декана Цзю, всегда ледяной и надменный, прозвучал неожиданно мягко, почти виновато. Он стоял у пустующего преподавательского стола, нервно теребя в пальцах край зачетной ведомости, которая была у него в руках. — Мы понимаем, что заставили вас понервничать, но зачет решили не отменять — курс по поэзии эпохи Тан вами прослушан и должен быть усвоен, — он положил ведомость на преподавательский стол и вновь обвел взглядом аудиторию. — Университет очень сожалеет о болезни профессора Ли. Он всей душой предан китайской поэзии и является, не побоюсь этого слова, одним из лучших специалистов в мире, — его голос заметно дрогнул. Все знали, что декана и профессора связывает многолетняя дружба, начавшаяся еще в студенческие времена. — Конечно, болезнь меняет людей… Но сам профессор перед отъездом рекомендовал нам своего лучшего ученика, — глаза декана внезапно вспыхнули гордостью, а в голосе появились знакомые стальные нотки. — Нашего бывшего студента. Закончившего университет с красным дипломом, а затем прошедшего магистратуру в Кембридже..., — аудиторию качнуло от гула. «Я так и знал», «Я же говорила» ... — что-то подобное неслось со всех сторон, но декан поднял руку, прося тишины. — Мы долго вели с ним переговоры и, наконец, он вернулся, чтобы занять кафедру профессора Ли. — Декан сделал пару шагов в сторону приоткрытой двери. — Сегодня зачет вы уже будете сдавать вашему новому педагогу. Встречайте. Прошу Вас, учитель Сяо…       Дверь резко распахнулась. Ван Ибо показалось, что у него из-под ног выбили почву, выдернули стул, на котором он сидел, окатили ледяной водой, а потом мгновенно окунули в раскалённую лаву. Он побледнел и пальцами вцепился в край стола — так сильно, что побелели костяшки. Потому что поверить в происходящее было нельзя… Но и не верить собственным глазам было невозможно: уверенной походкой знающего себе цену человека, в прекрасно сидящем костюме, подчеркивающем стройность и изящество фигуры, с едва намечающейся полуулыбкой на губах в аудиторию вошел… Сяо Чжань.       — Добрый вечер, — голос, такой же изменчивый, как и улыбка, сегодня отдавал металлом, а взгляд, казалось, мог резать без ножа.       Аудитория замерла. Студенты во все глаза смотрела на нового учителя, даже слухи о котором заставили понервничать многих.       — Надеюсь, вы готовы к зачету, — Сяо Чжань положил на стол черную кожаную папку, медленно провел пальцем по её краю, внимательно обвел аудиторию взглядом, проскальзывая мимо Ван Ибо, словно тот вдруг стал невидимкой, пустым местом, пылью под его ногами. — Прошу прощения за моё столь внезапное и эффектное появление, — он едва наклонил голову и развел руками. — Это правда не моя вина. У вас есть три минуты, чтобы обсудить меня — я чувствую, напряжение без этого скинуть невозможно, а нам с вами до вечера нужно быть сосредоточенными только на литературе. Три минуты, — в его голосе был слышен металл. — Я провожу уважаемого декана Цзю, — он направился к двери и даже декану ничего не оставалось, как послушно последовать за ним, но почти у выхода вдруг резко остановился и не оборачиваясь отрезал:        — Итак, время пошло…       Ван Ибо замер — вчерашний вечер яркой картинкой стоял перед глазами: его почти полное обнажение — вряд ли можно было считать за одежду кожаные джокстрапы и скользящий по груди галстук, свой танец, полный сексуального агрессивного желания, направленного только на одного человека. А потом поцелуй: горячий, горящий, говорящий и… принимающий. Поцелуй, который до сих пор горел на губах…       Мир вдруг сжался до узкого тоннеля, перед глазами задергалось и поплыло — пришлось плотно закрыть их, попытаться собрать расплескивающиеся мысли… Сейчас он всё равно был не в состоянии ни выяснить что-то, ни изменить. Всё это уже случилось. Факты оставались фактами. Он влюбился в Сяо Чжаня. В учителя Сяо. Тот все понимал, но зачем-то решил это скрыть…? Играл, как кошка с мышкой, совсем не заботясь о чувствах Ван Ибо. Ведь ещё в библиотеке, когда они только встретились, Сяо Чжань видел лекции, которые тот переписывал, даже поправил в них что-то… Он мог бы сказать. Но не сказал. И соврал, что впервые в городе… Но декан Цзю представил его как одного из лучших выпускников. Сяо Чжань не сказал, а вместо этого попросил Ван Ибо показать ему, где можно поесть, а ночью сам написал, приглашая на повторную встречу. И вчера весь вечер они провели вдвоем… и «Луна», и дикое, опаляющее кровь желание…Как же так… И что теперь с этим делать…?       — Время вышло, — Сяо Чжань закрыл дверь, словно отделяя тридцать человек от остального мира, стремительно подошел к учительскому столу, обвел взглядом застывшую в ожидании аудиторию и остановил, наконец, взгляд на Ван Ибо. Всего на секунду, но тот опять почувствовал, как бездна подхватывает, скручивает и тащит его за собой. — Надеюсь, все смогли прийти в себя…? Еще раз прошу прощения. На некоторые вещи влиять мы не в силах, они случаются сами собой, не поддаваясь нашей воле.       На Сяо Чжаня смотрело тридцать пар глаз, но его, кажется, это нисколько не тревожило — чувствовал он себя уверенно и стоял перед аудиторией явно не в первый раз. Он был красив, как спустившееся на землю божество. И сейчас, и вчера, и в день встречи. Только вот сегодня его красота даже пугала. Его уверенность, аура высокомерия и холодной сдержанности, которые исходили от него, заставляли внутренне холодеть.       — Коротко о формате проведения, — его губы кривовато дрогнули. Улыбка — обычно теплая, солнечная, такая разная — опять стала острой. Как нож. Как клыки. — Мы с вами еще совсем незнакомы, поэтому зверствовать я не буду. Пока. Это просто зачет, но предупрежу сразу, что экзамены я принимаю гораздо строже, поэтому думаю, что на моих лекциях будет стопроцентная посещаемость и ещё… на экзамене я могу попросить прочитать что-то на вэньяне — так что готовиться и учить придется. Сейчас же формат будет такой: сначала вас ждет письменный тест — перед каждым из вас лежит запечатанный бланк с его содержанием, затем — устный ответ. Отвечать нужно будет перед всеми или в индивидуальном порядке. Будьте готовы, что кого-то из вас я могу задержать. Ну и последнее — я бы хотел увидеть у каждого наличие лекций профессора Ли, — Сяо Чжань положил на стол руки, улыбнулся вдруг открыто и ярко и, наклонившись вперед, дополнил доверительным, кулуарным тоном: — А за списывание с зачета вы будете удалены.       Ван Ибо зябко передернул плечами. Сяо Чжань был похож сейчас на лису-оборотня. На Хули Цзин. На хищника, который играет со своей добычей, прежде чем её разорвать…       Письменная часть зачета прошла довольно быстро — задания в тесте были несложными, формулировки понятными — было видно, что новый учитель составлял этот тест основываясь на лекциях профессора Ли. С устной частью было сложнее. Никакой системы в том, как учитель Сяо выбирает студентов для ответа не было. Он просто выхватывал взглядом имя из списка, «счастливчик» должен был подойти к преподавательскому столу и продемонстрировать наличие лекций профессора Ли. Сяо Чжань лишь мельком пробегал глазами по записям, едва касаясь пальцами страниц — будто проверял их на подлинность. Лишь после этого студент допускался к ответу.       Вопросы его были подобны ударам цзянь — изящные внешне, но слишком точные, не дающие увильнуть. Он не спрашивал, он испытывал и мало кто из студентов был к такому готов: «Разберите образ одинокой утки в стихах Ду Фу — почему поэт сравнивает её с отшельником, а не с опавшим листом?» или «Докажите, что пейзаж в этом пятистишии Ли Бо — это метафора государственного переворота».       Студенты терялись и плыли, как расплавленное масло на сковороде. Кто-то начинал лихорадочно перебирать заученные фразы, кто-то заикался, кто-то, потупившись, молчал. Особенно отвечающих пугала манера учителя Сяо — он не перебивал, не выказывал нетерпения. Просто сидел, подперев подбородок пальцами, и смотрел. Смотрел так, будто глазами просверливал душу, будто видел все мысли насквозь. Когда ответ заканчивался, он лишь слегка приподнимал бровь и делал пометку в ведомости. Ни похвалы, ни порицания — только холодное: «Следующий…». И новый студент, бледнея, шёл к преподавательскому столу, зная, что и ему сейчас придется потеть под его напряженным, холодным взглядом.       А Ван Ибо не мог ни о чем думать и… не мог оторвать глаз. Сяо Чжань, единожды посмотревший на него вначале зачета, больше и разу на него ни взглянул. Ван Ибо недоумевал: что он сделал не так? Ведь он всего лишь… В какой-то момент ему даже начало казаться, что Сяо Чжань так строг к его одногруппникам именно из-за него. Что именно он, Ван Ибо, виноват в этой показательной порке, зачем-то устроенной им. Ведь вопросы, задаваемые Сяо Чжанем и правда были каверзными, терялась при ответе даже отличница Чжао Лиин, хотя уж она то предмет знала лучше всех из потока.       В какой-то момент Ван Ибо ощутил на себе изучающий взгляд Лу Ханя. Он обернулся и встретил чуть приподнятую в недоумении бровь, а в уголках губ читалась непроизнесенная фраза: «Это что, он?» Ван Ибо резко отвел глаза. Нет, имени он не называл, но Лу Хань знал его слишком хорошо и не мог не заметить того, что с ним происходит.       Привлекать к себе внимание Сяо Чжаня не хотелось — аудитория была уже почти пуста. После ответа Чжао Лиин в ней, не считая самого Ван Ибо и Сяо Чжаня осталось всего два человека: Лу Хань и Ши Юнь, его давнишняя подружка, с которой они то были вместе, то громко и очень публично расставались, чтобы через пару месяцев сойтись опять. Сейчас их отношения были в очередном кризисе, поэтому Ши Юнь села далеко от них и сейчас тряслась как осиновый лист, ожидая, когда и ей придется подвергнуться этой пытке. Переживать ей было из-за чего — предмет она практически не знала, как уж так получилось, она и сама не могла объяснить и только твердила, что у нее математический склад ума и все эти образы и метафоры кажутся ей высосанной из пальца дурью.       — Лу Хань и Ши Юнь, — излишне мягкий голос Сяо Чжаня прорезал напряженную тишину. Он не поднял глаз от ведомости, но его пальцы замерли над списком, будто выбирая, кому достанутся последние удары меча. — Вы будете отвечать вдвоем.       Ши Юнь аж подпрыгнула на месте, Лу Хань, передернув плечами, встал:       — Пойдем, Юнь-Юнь. Умирать, так вместе, — бросил он через плечо, пытаясь шуткой снять тягучее напряжение.       Сяо Чжань наконец поднял взгляд. Его глаза скользнули по Ши Юнь, задержались на Лу Хане и… намертво впились в Ван Ибо: «Ты следующий» — казалось, говорил этот взгляд. Ждать пришлось недолго. Сяо Чжань задал им какой-то элементарный вопрос, который знал любой студент. Они без труда ответили, и тогда, неожиданно бросив «Хорошо…», он отпустил их. Лу Хань лишь успел бросить на Ван Ибо тревожный, полный сочувствия взгляд, и дверь за ними закрылась.       Сяо Чжань подпер подбородок сцепленными пальцами. Его глаза сузились до золотистых серпов растущего полумесяца и замерли на Ван Ибо. Всего несколько метров между ними — та же дистанция, что и вчера в «Луне», но какая разница! Вчера он был понятен, пусть не до конца, пусть не полностью, но был понятен. Как и вчера он был прекрасен, но не был так… пугающе недоступен. Вчера между ними не было преподавательского стола, этого аккуратно заполненного зачетного бланка, этого ледяного равнодушия, от которого у Ван Ибо стыла в жилах кровь. А может вчера ему только казалось? Ну подумаешь, не удержался, поцеловал… Ха! Да после вчерашнего их с Сун Хуа танца так бы сделал каждый второй посетитель клуба. Вообще ничего не значит. Только… как же теперь жить?       — Ван Ибо, — наконец сказал он.        Ван Ибо вдруг почувствовал, что мышцы одеревенели — даже встать и приблизиться казалось непосильной задачей.       — Ну же, — поторопил Сяо Чжань.       Если бы не камеры, Ван Ибо вряд ли сдержался, бросил бы что-нибудь злое и выбежал из аудитории, но…       — Ибо, подойди сюда. Я не кусаюсь.       Странно, но показалось, что голос при этих словах немного смягчился, а глаза чуть заметно дернулись в сторону, прямо туда, где висела камера. — Побыстрее.       — Я готов отвечать, — Ван Ибо, наконец, подошел к столу и встал прямо напротив Сяо Чжаня. Тот взглянул на него снизу вверх, чуть прищурился и облизнул губы.       — Тебе не надо, — сказал он тихо. — Не волнуйся, я четыре года провел в этой аудитории, с этого места тебя не слышно, ты просто будто мне отвечаешь… Твой зачет уже в ведомости, — пробормотал Сяо Чжань, опять становясь тем человеком, с кем Ван Ибо провел два лучших вечера в своей жизни.       — Не важно. Спрашивай. Я готов отвечать, — твердо повторил Ван Ибо.       — Хорошо, — Сяо Чжань устало откинулся на спинку стула и тень скользнула по его прекрасному лицу. — Твой вопрос — образ скрытого в «Духе старой горы».       Ван Ибо на несколько секунд задумался, припоминая.       — «Кто-то там, в изгибе гор…» — начал он, но Сяо Чжань резко перебил.       — Нет. Скажи сначала — кого видит поэт? — его глаза сверкнули янтарным блеском; глаза — который кидали Ван Ибо в бездну и подбрасывали в небеса.       — Духа, — прошептал он.       — Какого? — вкрадчиво спросил Сяо Чжань и, наклонившись вперед, поймал глазами взгляд Ван Ибо. Ох, как это было невовремя, как опасно. Его взгляд привязывал, затягивал в себя, деля жизнь Ван Ибо напополам — до этого взгляда, и после.       — Того… кто меняет обличия. Кто притворяется человеком, — тихо ответил он, опуская глаза.        Сяо Чжань схватил бутылку с водой, стоящую на краю стола, сделал большой, шумный глоток. Зажмурился. Потер переносицу.       — Прекрати, — его голос дрогнул. — Мы же одни. Это неважно сейчас. Ведь ты знаешь…       — Неважно? Знаю? — с горькой усмешкой перебил его Ван Ибо. — Откуда я могу что-то знать? Ведь ты… Вы…, — он замолчал, не понимая, имеет ли он хоть какое-то право на продолжение.       — Ибо, не надо… Не дуйся, ты становишься похож на щенка! Я ведь перед всей группой попросил у тебя прощение. Есть вещи, управлять которыми человек не в состоянии. Они случаются сами собой и с этим ничего нельзя сделать…       — Нет. Я не понимаю, — Ван Ибо упрямо потряс головой, словно пытаясь скинуть с себя что-то, и глубоко вздохнул. — Я так не могу… Это же бред какой-то…       — Именно поэтому… — тихо начал Сяо Чжань, но тут в дверь аккуратно постучали, а через секунду из-за приоткрытой створки показалось улыбчивое лицо декана Цзю.       — Преподаватель Сяо, позволите? — он зашел в аудиторию и бросил короткий взгляд на Ван Ибо. — Мы там… так сказать, поприветствовать нового коллегу. Если вы закончили…       — Да, декан Цзю. Я закончил. Студент Ван только что отлично ответил мне. Весьма талантливый юноша, и очень разносторонний, — Сяо Чжань захлопнул ведомость.       — Да? А мы сидим в деканате, ставки делаем, — декан, уже нацеленный на предстоящую пирушку, не очень следил за тем, что говорит, но с интересом посмотрел на Ван Ибо и даже одобряюще похлопал его по плечу. — Молодец какой… Ну так?       — Да, да, да, — с мягкой улыбкой кивнул Сяо Чжань. — Спасибо, декан Цзю, одну минутку, я сразу сдам вам ведомость, а вы… свободны, студент Ван.       — До свидания, Сяо лаоши, — Ван Ибо почтительно поклонился и на плохо слушающихся ногах вышел за дверь. Коридор качался перед глазами, как палуба во время шторма. Ван Ибо качался тоже. Он чувствовал себя пьяным. Или больным.       У входа его поймал Лу Хань, вцепился в локоть и куда-то потащил, но Ван Ибо не хотел ничего объяснять, не хотел никого видеть. Его сейчас мог спасти только танец в «Луне», а лучше не один, лучше танцевать всю ночь и хорошо бы его заказали в одну из приватных комнат. Какая теперь разница? Сильнее того унижения, которое он испытал сегодня, для него вряд ли могло бы существовать. А сейчас пуститься во все тяжкие — казалось единственным спасеньем. Танцевать до рассвета, а потом сесть у стойки и напиться с Сун Хуа. А может еще и трахнуть его, нетерпеливо и грубо.       — Отстань, — Ван Ибо выдернул руку.       — Ибо! Да что с тобой? — Лу Хань явно не намерен был его отпускать. — Это он, да? Ты… не знал ничего?       — Да! Это — он! Да, я ничего не знал. Он сказал, что устраивается лаборантом. Ни о каком Кембридже я тоже не знал. Я…, — Ван Ибо резко упал на корточки и обхватил голову руками, но вдруг резко встал, посмотрел на Лу Ханя невидящим взглядом, развернулся и быстро зашагал к выходу из кампуса. Ему нужно было бежать. Танцевать. Забыться в тяжелых битах, которые вышибали из мозгов все мысли, почувствовать под руками гибкое тело Сун Хуа, ощутить давящее желание, которое, возможно, выбило бы из сердца Сяо Чжаня, позволило бы вырваться из колдовской силы его глаз.       — Ибо, да постой же ты! — Лу Хань догнал его, слегка запыхавшись. — Я пойду с тобой. Танцуй. Завтра выходной. Я просто посижу у стойки…       — Не надо, Хань-гэ. Иди лучше найди Юнь-Юнь — парни разъехались и я не вернусь сегодня в общагу.       — Блядь, Ван Ибо! Ну подумаешь, такое же случается сплошь и рядом. Ну, влюбился в препода. С кем не бывает. Не надо так! Что копья-то ломать? — попытался воззвать к чему-то неведомому Лу Хань.       — Да, с кем не бывает. И я не буду так… Не переживай, я ничего не сломаю…       Сяо Чжань появился в «Луне» около одиннадцати. Он был немного пьян и растерян. Ван Ибо вздрогнул, когда случайно увидел его, идя в свою гримерку вдоль зеркальной стены, которая оставляла закулисье невидимым, но для тех кто был за стеной весь зал был виден, как на огромном экране. Конечно, это было сделано вовсе не для того, чтобы Ван Ибо мог наблюдать за своей потерянной любовью. Это было требованием владельца «Луны». Сун Хуа рассказывал, что камер тому не хватало, а вот так, наблюдая и за танцорами, и за посетителями, он чувствовал себя вершителем судеб. Что ж, у богатых свои причуды, и они сейчас были Ван Ибо только на пользу.       Свой номер он уже отработал — Сун Хуа сегодня, оказывается, взял выходной, и в партнерши ему досталась только недавно устроившаяся в «Луну» Ли Тинь. Девчонка прекрасно двигалась, была артистична и привлекательна. Смотрела она на Ван Ибо влажными и жаркими глазами, а ему хотелось только скорей доработать номер и сесть у бара. И возможно, кого-то подцепить. Вот только теперь в зале был Сяо Чжань и это полностью меняло планы. Он просто стоял и наблюдал за ним, чувствуя как пальцы нервно колотят по холодному стеклу в такт с быстрыми ударами встревоженного сердца.       Конечно, в пятницу вечером никакого свободного столика Сяо Чжаню найти не удалось и он бестолково толкался у стойки. Его дорогой пиджак был расстегнут, еще совсем недавно упругий узел галстука расслаблен, по лицу блуждала какая-то странная, но совсем невеселая улыбка. Сейчас он опять был другой. Настолько, что Ван Ибо даже забыл о совсем недавнем желании злиться. Он долго стоял у стойки, ни с кем не разговаривая и не обращая внимания, когда к нему обращались, вроде что-то пил — иногда Ван Ибо видел мелькающий стакан с виски в его руке. Наконец он смог примоститься на высокий неудобный барный стул — девчонку, сидевшую на нем и строившую глазки Чжан Каю, молодому симпатичному бармену, подружки утащили танцевать. Сяо Чжань вдруг поднял голову и начал что-то обсуждать с Чжан Каем, тот улыбался и кивал, явно на что-то соглашаясь. А Сяо Чжань кусал губы и то и дело прикладывался к стакану, в который бармен не уставал подливать.       Наверное, можно было бы пойти в зал, взять Сяо Чжаня за руку и куда-нибудь увезти — на какую-нибудь Камчатку... Или дать Чжан Каю в морду… Или Сяо Чжаню… Или им обоим… Или пойти и закрыться в гримерке с Ли Тинь — в конце концов Ван Ибо не был стопроцентным геем… Так, девяносто процентным, а значит всегда возможны были варианты. Короче говоря, вариаций развития событий было море, но каждый был не так, чтобы очень. А такого, чтобы «очень» мозг сейчас сгенерировать, почему-то, не мог. Мозг отупел за сегодняшний день и отказывался включаться в реальность.       — Ибо, — вдруг подбежала к нему менеджер Си, запыхавшись. — Как хорошо, что ты ещё не ушел. Иди, готовься. У тебя приват на всю ночь. Очень хорошо заплатили.       — Приват? — Ван Ибо обескураженно замер. Он, как бы, и шел сегодня сюда за этим, но до конца не верил, что сможет решиться на такое. Или так низко пасть… Но менеджер Си была женщиной сантиментов начисто лишенной и вопросительно приподняла тонкую, четко-прорисованную бровь.       — Приват! А что такого, дорогой? — она воткнула в белую рубашку Ван Ибо острый, наманикюренный ноготок. — Ты подписывал договор и знал, на что шёл. Ха! За такие-то деньги… За одну ночь… Давай без разговоров.       — Танцевать? «Я же должен буду только танцевать?» —испуганно спросил он, пытаясь незаметно найти взглядом Сяо Чжаня, но у стойки его уже не было. Он пропал так же внезапно, как и появился.       Почему-то вспомнился Лу Хань и его желание пойти вместе с Ван Ибо. Он бы тогда уже спустился к нему в бар, а возможно они вообще бы сразу после танца ушли из клуба: поперлись бы к реке, сидели бы и слушали, как стрекочут последние засыпающие цикады и шелестят над головами чёрные в ночи листья кленов. Лу Хань бы рассказывал о своей любви к Ши Юнь, а Ван Ибо бы, как всегда, над ним смеялся. Хотя сейчас бы уже не смеялся. Да и с Лу Ханем он бы вряд ли сегодня куда-нибудь пошёл, даже появись тот внезапно в клубе. Да он ничем бы и не помог, а только стал бы свидетелем падения Ван Ибо. Каждый танцор знал, что подписав в договоре строчку со словом «приват», он становится собственностью клуба и временно принадлежит только ему.       — Ну-у-у, — протянула менеджер Си, — этого не знаю. Клиент забронировал «Красный зал». В нём полная конфиденциальность. Но знай, если тебя начнут… ну что-то совсем незаконное — на диване с правой стороны есть кнопка… Насчет незаконного ты, надеюсь, понимаешь, да? Клиент — мужчина. Ты подписывал бумаги. Это законно.       — Я должен…, — Ван Ибо закрыл глаза, будто пытаясь стереть возникающие образы. Голова сама собой закачалась в неверии, в немом отрицании. — Мне нужен какой-то костюм?       — Клиент сказал, ему без разницы, в чем ты будешь. Средства защиты в комнате есть. Ну, ты и без меня это знаешь, ты ведь проходил инструктаж…       Ван Ибо ожидал чего угодно. Он был готов увидеть шестирукого монстра, пожирающего на ужин маленьких мальчиков, он был готов встретиться лицом к лицу с чудовищем, но к тому, что увидел — он был совершенно не готов: на красном бархатном диване, в обрамлении таких же кроваво красных штор перед ним сидел Сяо Чжань. Его Чжань-гэ. Чертов учитель Сяо…       — Вот видишь, — грустно усмехнулся он, подняв глаза на оторопевшего Ван Ибо. — Сейчас ты тоже не можешь ничего сделать, ведь так? Ты на работе и должен выполнять подписанные тобой условия.       — Да, я выполню условия, — стараясь не встречаться с ним взглядом холодно произнес Ван Ибо.       — Перестань, — с глухим стоном произнес Сяо Чжань. В его голосе было что-то такое, что рвало душу, такое, что невозможно было терпеть.       — Я… пришел сюда танцевать, — сухо выдавил Ван Ибо. Резко встряхнув волосами он сбросил обувь и одним движением взмыл на полукруглый подиум. Сцена в привате была оборудована пилоном — обычно Ван Ибо избегал его в своих номерах. Его стиль был более агрессивным, резким, тогда как пилон требовал от танцора мягкой грации. Но сегодня… Металлический шест стал спасением: ноги дрожали так, будто Ван Ибо уже пробежал марафон, да и сердце в груди стучало с такой силой, словно намеренно куда-то рвалось. Он впился ладонью в холодный металл, обвил шест бедром, и крутанулся — намеренно медленно, оттягивая момент…, а потом тело волной сползло вниз и Ван Ибо, вызывающе разведя бедра, упал на колени. Одна рука до боли сжимала пилон — единственную сейчас опору, которая удерживала тело, которое рвалось к Сяо Чжаню, огромным глазами смотрящему сейчас на него. Другая уже скользила вверх по оголенному животу, задирая рубашку, обнажая упругий, хорошо проработанный пресс, который заливало мягкое пятно подсветки.       — Мне нужна музыка, учитель Сяо. Что же вы ждёте? Вы — клиент. Заказывайте. Плэй-лист справа от вас.       — Ибо! Прекрати наконец! Мне сказали, что тут нет камер! Мы можем хотя бы просто поговорить…       — Мне не о чем с вами говорить, учитель Сяо. Вы… пришли сюда. Вы заказали приват, отвалили херову тучу денег… Вы любите покупать? — слова Ван Ибо хлестали плёткой. Что же, он тоже умел быть жестоким, тоже мог причинить боль. Только вот знал бы Сяо Чжань, смотрящий на него покрасневшими, сияющими в неярком свете, влажными глазами, чего стоили сейчас ему эти слова. Он словно сам вонзал в свою кожу острое лезвие ножа. Сяо Чжань зажмурился и сжал рукам виски, а потом сделал большой глоток виски из своего хрустального стакана — лед в медовой жидкости зазвенел мелодично, но отчего-то грустно. Ван Ибо схватился за пилон, одним быстрым движением сорвал с себя галстук и бросил его в Сяо Чжаня. — Что же, я рад, что моим первым клиентом оказались именно вы… Так может и карьера пойдет проще. На нерве, так сказать. В любом случае, я с удовольствием станцую для вас.       Он ловко спрыгнул с тумбы, нажал на дисплей экрана, на котором он знал, рассказывал кто-то из девчонок, крутили легкую, красивую эротику и стал плавно двигаться в такт музыке. Внутри не было никаких мыслей — перед ним сидел Сяо Чжань. Этого было достаточно, чтобы танцевать так, чтобы вздыбливались и наполнялись желанием все вены, но… Сяо Чжань его купил. Что — же, он должен, просто обязан хорошо отработать. Но Сяо Чжань отворачивался, мотал головой и рукой закрывал глаза.       — Нет! Так не пойдет. Смотрите на меня, учитель Сяо. Иначе я просто уйду, — Ван Ибо соскользнул с шеста на пол, протянул руку, чуть толкнул колено, затянутое в дорогую костюмную ткань. Сяо Чжань сморщился, было видно, что он сейчас опять решается на что-то, убрал руку, глубоко и судорожно вздохнул.       Ван Ибо двигался медленно и плавно, как хищник, только наблюдающий за своей добычей, только рассчитывающий, сколько силы ему придется применить. Сейчас вела не музыка — сейчас его вели реакции человека, для кого он танцевал. Пальцы скользнули по металлу шеста, сверху вниз, оставляя на гладком металле влажный след от ладоней.       Сяо Чжань не сводил с него завороженных глаз. На его лбу выступила испарина, а язык то и дело облизывал пересохшие губы. Он делал глоток за глотком, не морщась и не замечая вкуса, но вряд ли его жажду мог утолить алкоголь. Его глаза неотрывно следили за руками Ван Ибо, за тем, как медленно тот расстегивает рубашку, все больше обнажая грудь, за тем, как они скользили по горячей коже, соблазняли, заманивали. Ван Ибо знал, что делает. Его взгляд стал голодным и злым, а возбуждение от того, что его зрителем является тот единственный, для которого он готов был танцевать вечность, достигло крайней отметки. Обтягивающие джокстрапы под широкими брюками давили на член. Ван Ибо двигался и смотрел на Сяо Чжаня не моргая — они оба сейчас были возбуждены до предела и оба до предела разозлены. «Кто кого?» — словно спрашивал взгляд Сяо Чжаня. «Чжань-гэ, ты же знаешь ответ» — Ван Ибо отвечал танцем.       Наконец и рубашка полетела Сяо Чжаню в лицо. Он вздрогнул, его глаза влажно блеснули, а Ван Ибо напрягся в плечах, увидя, как тот подносит её к лицу и зарывается носом в мягкую, уже не очень свежую ткань. Он криво улыбнулся, одной рукой зажал вздыбившийся пах, второй стал ласкать собственные соски. От напора пальцев они напряглись, маленькие розовые горошины обозначились четче, кожа на сосках сжалась — по телу судорогой прошла горячая возбуждающая волна. Ван Ибо понимал, что еще пару минут такой пытки и он уже не сможет терпеть. И тут он заметил, что рука Сяо Чжаня спрятавшись под рубашкой Ван Ибо шевелится в районе паха, что Сяо Чжань чуть слышно стонет и мелко всхлипывает, что…       — Ибо! — выкрикнул или выстонал он.       Ван Ибо спрыгнул со сцены и одним прыжком оказавшись рядом, упал на колени между его широко разведенных ног. Выдернув из рук Сяо Чжаня и отшвырнув в сторону рубашку, он лицом упал в его горячий, закутанный шелковистой тканью, напряженный пах. Ладонями обхватил и притянул ближе к себе его ягодицы, горячим дыханием еще больше растравливая, не давая уже возможности прекратить.       — Ибо…, — прошептал Сяо Чжань, и отпрянул, пытаясь отстраниться, но Ван Ибо прижал его бедра к дивану еще крепче, он не собирался отпускать.       — Что, Чжань-гэ? — прошептал он, быстрыми ловкими пальцами расстегивая ширинку и выпуская наружу небольшой, нетерпеливо подрагивающий, тёмно-розовый член.       — Ибо! — Сяо Чжань дернул бедрами навстречу, но руки так и лежали на бархате дивана, а правая так и сжимала уже опустевший стакан. Его губы дрожали, на ресницах застыли слезы. Но Ван Ибо не прикоснулся, лишь согрел дыханием и поднял на Сяо Чжаня немигающий, темный взгляд.       — Давай же, Чжань-гэ! Ты купил меня, только прикажи и я сделаю всё, что ты захочешь, — он и сам ненавидел себя сейчас. Он уже начал что-то понимать, пусть не до конца, но начал осознавать мотивацию Сяо Чжаня, только вот теперь уже дикое возбуждение, злость и какое-то дурацкое превосходство кружили голову и не давали остановиться. Сяо Чжань, почему-то не мог этого сделать тоже. Он только смотрел в глаза Ван Ибо, смотрел, как у припухших красных губ покачивается его напряженный, блестящий головкой член и быстро дышал, но дыхания явно не хватало — с каждым выдохом из его груди вырывался тихий, просящий стон. — Ну же, учитель Сяо…       — Ван Ибо, давай же… Я прошу тебя… — выдохнул он чуть слышно и Ван Ибо, резко наклонившись, накрыл его член ртом, принял полностью, одним движением, чувствуя, как тот дергается и вздрагивает на его языке. Сяо Чжань дернулся и резко откинул голову на бархатную спинку, пальцы разжались — стакан с глухим стуком упал на мягкий ворс ковра. Руки Ван Ибо резко стянули вниз брюки, вцепились в бедра. Он не хотел делать больно — он просто не мог отпустить, не мог позволить уйти, не мог оставить ни малейшей возможности засомневаться. Больше не мог.       Язык медленно обвел по кругу головку, слизнул с маленького красного отверстия капельку предэякулята, губы с напором втянули член совсем немного, до рельефно выступающего ободка. Ван Ибо поднял глаза, он хотел видеть, но Сяо Чжань спрятался, его маленькие ладони лежали на лице, приоткрытые красные губы дрожали, по шее скользили бисеринки пота, он судорожно и мелко дышал. Ван Ибо ещё раз широко лизнул головку, спрятал яички в горячей ладони и с тугим напором заскользил по стволу, губы втягивали его и дразнили, головка билась в заднюю стенку горла и от этой мелкой вибрации тело Ван Ибо вибрировало тоже. Правой рукой он сжимал и теребил горячие, упругие яички, левой — больно сдавил ноющий в желании собственный пах. Ему так нравилось отсасывать у Сяо Чжаня, он был такой горячий и влажный, такой отзывающийся и чувствующий, что Ван Ибо уже не обращал внимание на тугую боль разрывающую собственный член. Он лишь мял его ладонью, понимая, что кончит и так, что выплеснется вместе с Сяо Чжанем, что то, что он делает сейчас настолько ярко, настолько горячо, что он справится даже без прикосновений. Сяо Чжань вдруг дернулся навстречу, схватил его за волосы, и стал нетерпеливо и судорожно вбиваться в его рот. Приватная комната «Луны» наполнилась влажными, хлюпающими звуками и тихим, судорожным стоном Сяо Чжаня, который накладывался чувственный соул, льющийся из динамиков и короткие всхлипы и стоны двух парней на экране, которые мягко ласкали друг друга.       Громкий стон Сяо Чжаня перекрыл все звуки мира — высокий, вибрирующий, неприлично откровенный. Его стройное тело выгнулось дугой под пальцами Ван Ибо, а руки вцепились в волосы с такой силой, будто пытались навечно его приковать. Казалось, Сяо Чжань боялся даже мысли, что тот может отстраниться хоть на секунду раньше. Ван Ибо дернулся всем телом, едва успев убрать зубы — последнее, что он хотел сейчас, это причинить боль. Его собственный оргазм накрыл внезапной волной, заставив сжаться живот и выгнуться спину. Но он не отстранился. Вместо этого он забрал себе каждую каплю, чувствуя, как пульсирует на языке горячая плоть, как дрожит и сокращается под губами. Только когда последние спазмы прошли, он медленно, почти неохотно отпустил его член, намеренно проводя кончиком языка по чувствительной головке. Сяо Чжань опять вздрогнул всем телом и тяжело откинулся на спинку дивана, издав слабый, усталый стон.       По спине Ван Ибо бежали мурашки, пальцы дрожали, в ушах стоял звон. Он уткнулся лицом в горячую влагу между его бедер, не в силах даже пошевелиться, в невозможности поднять глаза — Сяо Чжань пах теплом и страстью, горьковатой нотой освобождения, а еще чем-то свежим и травяным. Он мог бы дышать этим вечно.       — Ибо, — голос Сяо Чжаня дрожал, ладонь нерешительно коснулась спины, провела по широким лопаткам, торчащим сейчас, как сломленный крылья. Ван Ибо не ответил, лишь прикусил нежную кожу на внутренней стороне бедра, нежно, но достаточно, чтобы остался след. — Ты…       Ван Ибо выдохнул и поднял на него глаза: Сяо Чжань прерывисто дышал, его щеки пылали, а глаза были влажными от слез.       — Надеюсь, я не разочаровал, учитель Сяо, — Ван Ибо отстранился, стирая тыльной стороной ладони со своих губ слюну и чужую сперму. От осознания того, что только что произошло становилось восхитительно и страшно, а сердце скакало — стучало то в ушах, то сваливалось куда-то в пах...        Сяо Чжань дернулся, как от удара и закрыл глаза. По его щекам побежали влажные тонкие дорожки. Ван Ибо встал, наклонился за рубашкой, ощущая как во рту разливается горечь — не только от вкуса чужого оргазма, а и от собственной злости, обиды, стыда. От своей недопустимой влюбленности, от невозможности сделать всё по-другому…       — Я выполнил свою работу? Могу идти? И не волнуйтесь, учитель Сяо, всё это останется между нами, — он отошёл, сунул ноги в стоявшие в основании сцены кроксы, и стал застегивать пуговицы на рубашке — пальцы не слушались, а голос казался механическим, чужим.       Сяо Чжань не шевелился, даже прикрыться, казалось, у него не было сил. Он так и сидел на красном бархате дивана, словно в огромной луже крови. Темный пиджак, валяющийся на красном, распахнутая, сбившаяся белая рубашка, его розоватый, обмякший член, лежавший в облачке темных волос… Его лицо, прекрасное настолько, что хотелось плакать… Ван Ибо понимал, что эту картину он не сможет стереть из памяти никогда. Что он согласился бы на любые условия, попроси его Сяо Чжань остаться, но тот молчал.       — Я… — он сделал шаг в сторону, чуть не наступив на лежащий на ковре стакан, оттолкнул его носом белого шлепанца — тот покатился, со звоном ударился об бортик сцены, но остался цел. Сяо Чжань молчал. Резко развернувшись Ван Ибо направился к выходу.       — Стой.       Голос Сяо Чжаня пробил насквозь — хриплый, надломленный, тихий, но всё же непререкаемо строгий. Ван Ибо замер, не оборачиваясь.       — Не уходи.       Этого хватило, чтобы мир остановился и замер, не понимая, в какую сторону ему вращаться.       — Я… хотел бы и дальше. Продолжить. Но не здесь… Поехали ко мне.       — Вы хотите и дальше? — Ван Ибо опустил голову, зажмурился и до боли сжал кулаки. Он понимал, что Сяо Чжань уже хорошо пьян и что низкая мстительность, от которой у самого же кровью обливалось сердце, сейчас неуместна. А самое главное, абсолютно фальшива: Сяо Чжаня хотелось схватить в объятия, забрать и спрятать, аккуратно и нежно заботиться, и любить… днями и ночами напролет. Он резко развернулся, уставился на Сяо Чжаня самым тяжелым своим взглядом. — Тогда лучше здесь. Это безопаснее. Вряд ли нас одобрят, если мы придем ночью в восемнадцатую общагу вместе.       — Я снял квартиру. Нет никакой общаги. Вернее есть, но я в ней жил пять лет назад. Я…, — Сяо Чжань наконец нашел в себе силы встать — его заметно качнуло, а Ван Ибо и сам не понял, но в одно мгновение оказался рядом, но подхватить не пришлось — равновесие тот поймал и стал судорожно заправлять рубашку и застегивать ширинку. — Просто поехали ко мне. Сегодня. Сейчас.       — Вы пьяны, учитель Сяо, — прошептал Ван Ибо и обреченно помотал головой. На Сяо Чжаня вдруг действительно накатило опьянение. Такое сильное, что казалось, он и на ногах-то едва стоял. — Говорите адрес. Я… вызову такси.       — Ты останешься? — Сяо Чжань подошел близко-близко и прищурился, ожидая.       — Да, — коротко выдохнул Ван Ибо. — Я останусь.       Клиенты заплатившие за ВИП сплошь и рядом уезжали с артистами шоу. Когда Ван Ибо, поддерживая Сяо Чжаня за талию шел по светящимся неоновой подсветкой коридорам «Луны», никто и внимания на это не обратил: клиент заплатил клубу за всю ночь и если ему вдруг захотелось вместе с танцором выйти покурить, или погулять по ночному городу, да хоть даже встретить рассвет… пожалуйста! Это уже никого не заботило.       Едва усевшись в подъехавшее такси Сяо Чжань мгновенно уснул, откинувшись на мягком автомобильном кресле. Ван Ибо тоже спиной вдавился в сидение и, повернув голову, долго смотрел на него в темноте салона, наблюдая, как желтый свет проносящихся мимо редких ночных фонарей вызолачивает его кожу и бликует в волосах. Спящий Сяо Чжань казался божеством, скинутым на землю за неповиновение, настолько он был совершенен.       Но тревожные мысли все яростнее шевелились в мозгу, генерируя кучу ситуаций, почему мечтать о невозможном — невозможно! Во-первых — Сяо Чжань хорошо набрался и может наутро даже не вспомнить всего того, что было в «Луне». Во-вторых: несмотря на всю свою влюбленность никакой правды об этом человеке Ван Ибо так и не узнал. Может у него хобби такое — снимать понравившихся ему студентов. Все-таки человек пять лет прожил в Европе, а о вольных европейских нравах было известно, наверное, всем. Но истерзанное за этот тяжелый день сердце отчаянно со всем этим не соглашалось. Не верило, что не вспомнит, не верило в возможность существования такого «интересного» хобби, не верило, что всё это просто так…       Это же Сяо Чжань! Ведь Ван Ибо влюбился в него с первого взгляда. Он просто запнулся об эти чувства и упал в них, и летел, летел, и вовсе не хотел приземляться. Хотелось оправдать, хотелось оставить себе возможность… Ну да, Сяо Чжань скрыл правду. Да, он лиса, притворщик и прекрасный артист, но… ведь он же сказал: «Есть вещи, контролировать которые мы не в силах», а это может быть…       А что, если это не распутство и не игра? Что, если Сяо Чжань влюбился в него тоже и просто не может сказать об этом. Но внутренний цензор тут же перекрыл бурлящий нетерпением поток: «Преподаватель Кембриджа с невероятной внешностью влюбился в нищего, никому ненужного студента, по ночам подрабатывающего в стрип-клубе, который младше на шесть лет?»       Машина резко свернула — голова Сяо Чжаня скатилась на плечо Ван Ибо — позволяя ощущать её тяжесть, вдыхать аромат волос.       Ну… нет. Конечно — нет. Ван Ибо был реалистом. Сейчас они приедут, Ван Ибо доставит его до квартиры, возможно даже уложит спать и… быстренько свалит в свою общагу. А завтра они с Лу Ханем напьются. А что? Вполне рабочий вариант. Потом всё как-нибудь образуется. Или не образуется. Ван Ибо бросит университет и уйдет в армию — идея тоже вполне рабочая.       — Приехали, — специально усилил голос таксист.       — Чжань-гэ, просыпайся! — Ван Ибо стал тормошить его за руки, но Сяо Чжань почти не реагировал, только отворачивал лицо и недовольно фыркал. — Чжань-гэ, проснись!       Ван Ибо легонько тряс его за плечи и сжимал ладони, но все было бесполезно — Сяо Чжань реагировать на это отказывался, тогда Ван Ибо не нашел ничего лучше, чем захватить губами его губы и достаточно больно, с укусом, поцеловать. Действие это возымело — в свете яркого фонаря, освещающего вход в подъезд престижной многоэтажки стало видно, как Сяо Чжань распахнул недоуменные, ещё не нашедшие фокус глаза.       — Ибо? — выдохнул он.       — Ага. Я домой тебя привез. Из универа. Просыпайся и пойдем, а? А то таксист спишет с тебя кучу бабла.       — А-а-а, — Сяо Чжань потряс головой и тут же обхватил виски руками. Он явно был пьян и мало что понимал. — Я…? Ты…? Из универа? Я что, признался тебе? — и тут осознание упало на него, накрыло грозовой тучей. — О, нет! Господибожемой!       — Побыстрее выходите, вы задерживаете меня, — недовольно поторопил таксист.       — Да, да, да. Простите, — пробормотал Ван Ибо, доставая из кармана телефон, считывая код, прикрепленный к подголовнику впередистоящего кресла и оставляя водителю щедрые чаевые. — Пойдем, гэ.        Едва выйдя из машины Сяо Чжань пошатнулся и непременно рухнул бы на асфальт, если бы Ван Ибо не метнулся к нему, как выпущенная стрела. Тело его стало вялым, ноги заплетались и не хотели идти, но руки отталкивали, выскальзывали из хватки — но стоило ему опять запнуться, как Ван Ибо снова ловил его, крепче прижимая к себе.       «Хватит», — пронеслось в голове. «Пора заканчивать этот глупый спор с гравитацией». Он резко наклонился, перехватил Сяо Чжаня за бедра и взвалил его на спину. Осталось только одно — дотащить его до дома и уложить в постель, пока тот не устроил себе ещё больше неприятностей.       Когда они, наконец, оказались в квартире, Ван Ибо усадил непослушное, упирающееся тело на кушетку и присел, снимая с ног дорогие ботинки. Сяо Чжань вдруг прекратил возню и замер. Он сидел не шевелясь и только недоуменно хлопал глазами, а потом вдруг его пальцы вцепились Ван Ибо в плечо.       — Я… прости. Я не должен был, — заплетающимся языком начал он, но Ван Ибо резко перебил:       — Не сейчас, Чжань-гэ. Сначала — аспирин. Потом — спать. Возможно завтра ты ни о чем не вспомнишь… Давай, пойдем, где мне найти таблетки? — Ван Ибо аккуратно потянул его за руку, помогая встать.       — Всё я запомню. Не надо мне помогать, не держи меня, я сам могу, — недовольно пробормотал он, оттолкнул Ван Ибо и тут же его повело снова.       — Так, Чжань-гэ, — Ван Ибо понял, что взывать к разуму сейчас бесполезно, а использование силы уже показало свою действенность, поэтому он схватил Сяо Чжаня в объятия, сильно сжал руки и не давая ему возможности вырываться, повел вперед, надеясь, что ноги Сяо Чжаня сами собой приведут его в спальню — все-таки в этой квартире тот уже какое-то время жил. И действительно, они прошли коридор, потом небольшую темную гостиную, в которую сквозь щелочки в жалюзи проникал серебристо-серый лунный свет и оказались в небольшой уютной спальне. И стоило Сяо Чжаню увидеть кровать, у него откуда-то появились силы, он резко рванул вперед — Ван Ибо от неожиданности дернуло следом.       — Моя кроватка, — прошептал Сяо Чжань, падая на покрывало и увлекая Ван Ибо за собой. Ему пришлось подставить ладонь, чтобы не придавить того своим весом. Глаза Сяо Чжаня оказались сейчас совсем близко, они казались совсем черными в тусклом свете стоящего на прикроватной тумбочке ночника. От этой нереальной близости, от нелепости ситуации, Ван Ибо не мог пошевелиться, так они лежали, совсем близко, пристально глядя друг другу в глаза. Сяо Чжань моргал медленно и заторможенно, но опьянение нисколько не отразилось на красоте его глаз — казалось, они стали даже еще прекрасней: покраснели по нижнему ободку, длинные ресницы отбрасывали тени, а в самих глазах плескались хрусталики слёз. И с каждой секундой Ван Ибо всё отчаянней чувствовал, что его опять засасывает в их колдовскую бездну. Он попытался отстраниться, но руки Сяо Чжаня мгновенно обвили его, пальцы больно вцепились в плечи.       — Нет. Не смей уходить. Я хочу… давай сейчас, ты меня…, — его язык всё больше заплетался, а дыханье пахло виски и мятной жвачкой. Еще секунда и Ван Ибо уже не мог бы сдержаться. В конце концов он не железный. Он хотел Сяо Чжаня так, что даже от того, что тот просто лежал сейчас рядом, просто смотрел своими глазами, которые, казалось, и есть сама страсть, член болезненно пульсировал, требуя прикосновений, а яйца сводило от наполненности и тяжести. Но он понимал, что так нельзя. Что если он сейчас себе позволит — Сяо Чжань больше до себя его не допустит и вообще уволится, ну… потому что ему будет стыдно, будет противно, невыносимо… и исправить уже ничего будет нельзя. Сердце колотилось так, что казалось, еще чуть-чуть и оно, разорвав грудную клетку, выскочит наружу.       — Мы не можем, — он пальцами коснулся горячего лба, убрал с него лезущую в глаза челку. — Ты сейчас не в себе, Чжань-гэ. А я…, — его голос сорвался, — я не хочу, чтобы утром ты меня ненавидел.       Сяо Чжань замер. Его глаза — черные, бездонные, в мягком свете ночника, стоящего на тумбочке у кровати, уже почти потеряли фокус.       — Трус, — прошептал он беззлобно, устало, а потом перевернулся на другой бок, комкая под собой подушку. Ван Ибо не ушел, он притянул его к себе, положил руку на живот, обтянутый тканью рубашки.       — Завтра, гэ, — прошептал он в теплую шею. — Если утром ты скажешь то же самое…       Но Сяо Чжань промолчал. Его дыхание стало глубоким и ровным, а Ван Ибо еще долго лежал и гладил пальцами, скользнувшими под мягкую ткань, его теплую кожу, перебирая в голове весь хаос сегодняшнего дня.       ***       Едва проснувшись и ещё не разомкнув век, он по привычке пошарил рукой под подушкой, в надежде вытянуть телефон, но не обнаружив ни трубки, ни шнурка зарядки, закрепленного большим пластиковым зажимом в изголовье кровати, в ужасе распахнул глаза. Ни низкого потолка над головой, ни храпа Лу Ханя, раздающегося снизу… Сон сняло как рукой, сознание мгновенно наполнили непривычные запахи и звуки. Из-за неплотно прикрытой двери в спальню проникал аромат кофе и где-то вдалеке слышался шум льющейся воды. Он зажмурился — события вчерашней ночи калейдоскопом закрутились в голове: Сяо Чжань на красном бархатном диване и он сам, упавший на колени между его ног. Ха! Вчера он был уверен, что во всем виноват Сяо Чжань, а он, Ван Ибо, практически невинный агнец, затянутый в жадно расставленные ловушки хитрым, многоопытным хищником. Но ведь… Сяо Чжань выкупил комнату вовсе не для того. Он хотел поговорить, хотел объясниться. Он сам нашел Ван Ибо в «Луне», не мог не найти, ведь он знал, где искать… Но Ван Ибо слушать не стал, вместо этого перешёл к обвинениям, к оскорблениям даже, чего уж пытаться смягчать. Ван Ибо сам начал танцевать, зная, как на его танцы реагируют люди. И да — он постарался, ведь действительно хотел соблазнить. Он сам спрыгнул со сцены, сам рухнул на колени, и расстегнул Сяо Чжаню ширинку на брюках тоже он сам…       — Черт, — пробормотал Ван Ибо в ароматно пахнущую подушку. — Что мне теперь делать то?       Ночью, как в плед закутанный в свою злость, пугаясь своего желания, ничего внятного он придумать не смог и заснул, измучившись беспокойными мыслями, не понимая, благодарить ему судьбу или ненавидеть. Заснул, сжимая в объятиях Сяо Чжаня, который и не соображал ничего… Сейчас же, все происшедшее предстало перед Ван Ибо немного с другого ракурса и винить теперь казалось справедливым только себя самого.       Он в нерешительности огляделся — комната, в темноте казавшаяся совсем небольшой, оказалась весьма просторной и уютно обставленной: большая кровать, зеркальная дверь гардеробной, ещё одна, видимо, ведущая во второй туалет, большое окно, занимающее почти всю стену от пола до потолка за струящимися легкими шторами, письменный стол у окна, на нем погасший экран незакрытого ноутбука, на кожаном кресле, развернутом боком, будто человеку, работающему за столом, срочно понадобилось куда-то идти, уже знакомый рюкзак — именно с ним и был Сяо Чжань, когда Ван Ибо облил его кофе в библиотеке. Кроме этого рюкзака и ноутбука на виду не было никаких личных вещей, например фотографий или постеров на стенах, в забывчивости оставленной на столе чашки или убежавшего с ноги носка. Даже книжный шкаф был пуст, а на полках, вместо книг стояли какие-то декоративные безделушки. Тут Сяо Чжань не обманул — квартира вполне могла быть съемной, и весьма дорогой.       После вчерашнего смотреть Сяо Чжаню в глаза было страшно, а в голове занозой сидела единственная мысль: «Ты сам во всем виноват». Мозг не желал думать — выстраивать сейчас хоть какие-то логические цепочки он отказывался наотрез, а между лопатками то и дело пробегали неприятные мурашки липкого к себе отвращения. Закопавшись в самоедстве, единственно возможным сейчас казалось просто сбежать.       Он поднялся с кровати, стараясь не делать шума, на цыпочках подошел к двери и заглянул в гостиную. Большая светлая комната была пуста. Не оглядываясь, он припустил к входной двери, мгновенно впихнул ноги в кроссовки, но замешкался с незнакомым замком: металлический штырек застыл в одном положении и не поворачивался ни туда — ни сюда.       Дверь ванной комнаты резко распахнулась. Ван Ибо обернулся на звук и растерянно замер. В проеме, окутанный паром, стоял Сяо Чжань. Капли воды, падая с мокрых волос скользили по шее, скатывались по груди. Ван Ибо резко отвернулся — смотреть на это было невозможно… и опять начал возню с замком.       — Не старайся, — голос Сяо Чжаня звучал спокойно, но в нем чувствовалась тревога, которую тот не смог сейчас скрыть. — Я предполагал, что такое возможно, поэтому заблокировал замок, его можно открыть, только введя нужный код. Выбора у тебя нет. Ты не уйдешь, пока мы не поговорим.       Ван Ибо развернулся и медленно сполз по двери, сел на корточки, спрятал в ладонях лицо.       — Прости, — только и смог выдохнуть он, пряча глаза в ладонях.       — И ты прости, — Ван Ибо почувствовал его совсем рядом. Сначала мятную свежесть дыхания, потом аромат лаванды от волос, потом прохладу его пальцев на своих руках, закрывающих лицо. Сколько-то длилось молчание, казалось, что в нем было слышно, как два сердца колотятся, стремясь вырваться наружу, стремясь сгладить эту недосказанность, не дать непониманию и нелепой обиде всё поломать. — Посмотри на меня.       Ван Ибо выдохнул и убрал руки, Сяо Чжань тут же забрал их в свои, а Ван Ибо опять поразился, насколько маленькими были эти руки в сравнении с его большими широкими ладонями.       — Я…, — Сяо Чжань на секунду запнулся, — не хочу, чтобы было так. Правда. Мне кажется, мы должны попробовать. Все эти дни я думать ни о чем не могу. Я думаю только о тебе. Я понимаю, что это неправильно и плохо. Конечно, понимаю. Но я ничего не могу поделать с собой.       — Попробовать? — в глазах Ван Ибо зажглись робкие огоньки надежды. — Попробовать что?       — Быть вместе, — мягко улыбнулся Сяо Чжань, а его глаза, тонкие стрелочки двух растущих полумесяцев, вспыхнули ярче. — Если ты, конечно, этого хочешь?       Эти глаза опять подбросили Ван Ибо в небеса. Он вскочил на ноги ещё боясь поверить.       — Хочу, хочу, Чжань-гэ, конечно хочу, — стал сбивчиво и глупо бормотать Ван Ибо, прижимая к губам его руки. Прежде чем целовать Сяо Чжаня первый раз, по нормальному, так, как бы хотелось, изучающе, смакуя, пробуя его на вкус, слизывая родинку, точкой застывшую под губой, необходимо было хотя бы почистить зубы.       — Тогда иди в ванную, — усмехнулся Сяо Чжань. — Новая зубная щетка на полочке. Одежда на стиралке.              Тогда. Год и одиннадцать месяцев назад       Идея жить вместе принадлежала Сяо Чжаню. Конечно, Ван Ибо принял её с восторгом, иначе и быть не могло. Пусть они были знакомы всего месяц, но то, каким волшебным был этот месяц — вернее, те редкие часы, часы, когда они могли быть вдвоем, для Ван Ибо не оставляли ни капли сомнений — они были созданы друг для друга, поэтому выискивать редкие часы в напряженных графиках обоих казалось глупым. В придачу ко всему Сяо Чжань требовал какой-то совершенно невозможной конспирации. Он никому не разрешал говорить об их отношениях и на два дня устроил какой-то дурацкий, детский бойкот, когда Ван Ибо сказал, что Лу Хань в курсе их отношений. Ван Ибо замучился доказывать, что Лу Хань его друг и что ничего такого, чтобы могло их хоть как-то скомпрометировать, он делать никогда не будет. Вообще на этот счет у Сяо Чжаня была какая-то странная паранойя. Ван Ибо как-то спросил о её причинах, но Сяо Чжань лишь пожал плечами, непонимающе глядя на Ван Ибо сияющими, чистыми глазами и ответил, что в Англии они, наверное, могли бы, а здесь — точно нет. Он был уверен, что если хоть кто-то узнает, то это понесется по кампусу быстрее летнего ветра, а тогда и его карьере, и образованию Ван Ибо наступит окончательный и безвозвратный конец. Сам Ван Ибо к этому относился намного проще, в кампусе было полно гей-пар, никто не обращал на них никакого внимания, но опасений Сяо Чжаня хоть и не разделял, но игнорировать его страхи всё же не мог, поэтому встречались они всегда в отдаленных от университета районах, в маленьких кафешках или тёмных кинотеатрах, а чтобы добраться туда требовалось время, которого не было. Но до одури нацеловавшись в кинотеатрах, в итоге, они все равно ехали в квартиру Сяо Чжаня и ночевали у него.       И вот однажды Сяо Чжань сказал, что если съехаться, то наверное, станет немного проще. Ван Ибо был счастлив. Он теперь каждую ночь сможет держать Сяо Чжаня в объятиях, засыпать, чувствуя рядом его тепло и просыпаться, опутанным его длиннющими ногами. И это вообще не бесило, наоборот. Только заставляло член просыпаться намного раньше владельца.       — Ибо, но у меня условие, — сказал Сяо Чжань серьёзно, дождавшись, когда восторг от его предложения пройдет, Ван Ибо сможет хоть сколько-то здраво мыслить и перестанет, словно изголодавшийся по ласке щенок, его безостановочно целовать.       — Все что хочешь, баобэй, — пообещал Ван Ибо и даже отодвинулся на край дивана —серьезность тона настраивала на что-то важное, а Ван Ибо трудно было удерживать себя в руках, чтобы не набрасываться на него с поцелуями вновь и вновь.       — Ты должен уйти из «Луны», — Сяо Чжань подложил под себя ногу и развернулся к Ван Ибо.       — Но, гэ. Жить то мне на что? Там так много платят, мне и на одежду хватает, и на еду, даже на развлечения, — начал перечислять Ван Ибо, плохо понимая, на что он будет жить, если уйдет из «Луны».       — У меня высокая зарплата, аренда квартиры оплачена на два года вперед — я потратил свои лондонские накопления, так что этой, самой большой части трат теперь нет, а на жизнь нам вполне хватит, — спокойно ответил Сяо Чжань.       — То есть… ты хочешь, чтобы я жил на твои деньги? — не понял Ван Ибо.       — Я хочу, чтобы ты учился. И чтобы доучился. Я видел твои рейтинги — они не так, чтобы очень, хотя на первых двух курсах ты был одним из лучших в потоке. И тогда ты не работал в «Луне», но жил ведь как-то.       Просыпаться опутанным длинными ногами Сяо Чжаня Ван Ибо нравилось, но вот этот его менторский, поучающий тон… это очень бесило.       — На первом курсе я подрабатывал уборщиком в лапшичной, а на втором по вечерам выгуливал свору чужих собак, — дернул плечами Ван Ибо. — И денег не хватало, а сейчас…       — Не надо про деньги, — перебил его Сяо Чжань. — Я же сказал, что деньги есть, нам хватит. Я хочу, чтобы ты доучился, чтобы защитил диплом. Сейчас ты уже съехал, а дальше нагрузок станет только больше. И не смотри на меня так, как будто я несу какую-то ахинею. Я тоже учился и знаю, каково это, — Сяо Чжань вдруг завозился на диване и через несколько мгновений устроил голову на коленях Ван Ибо, ласково глядя ему в глаза.       — Запрещенный прием, гэ, — возмутился Ван Ибо, как всегда утопая в тягучей и сладкой, как мед, колдовской глубине его глаз.       — Я знаю, — мягко улыбнулся Сяо Чжань, и это был уже вообще удар ниже пояса. — Поэтому и пользуюсь направо и налево.       — Хули Цзин, — недовольно фыркнул Ван Ибо. — Знаю, что пользуешься, чертов оборотень. И знаю, что не только со мной.       — Но…, — Сяо Чжань протянул к его лицу руку, двумя пальцами уперся в мягкость щеки, — так ведь проще. Люди реагируют на это, им нравится, а я… мне не сложно.       — Ты знаешь, гэ, по тебе сцена плачет, а также плачут все актрисы дорам, а может и большое кино. Вот точно тебе говорю, стал бы на весь мир знаменитым, — Ван Ибо мягко коснулся любимого лба, убрал с него длинную, все время падающую на глаза прядку, провел пальцем по идеальной линии бровей, по тонкому лучику убегающего вверх, удлинённого века.       — Не хочу знаменитым. Хочу тебя. И литературу люблю и ни на что не променяю. Вообще, насчет «Луны»…, — Сяо Чжань чуть приоткрыл губы, медленно провел по ним кончиком напряженного розового языка, головой надавливая на место на бедрах Ван Ибо, где он так удобно лежал. Тот голодно сглотнул — место уже окрепло, нетерпеливо пульсировало и грело. Не реагировать на Сяо Чжаня Ван Ибо просто физически не мог. — Я ревную просто. Не хочу тебя ни с кем делить.       — Вот же лиса! Вообще ты не человек, Чжань-гэ, — усмехнулся Ван Ибо, склоняясь к его губам и хоть поцеловать нормально было совсем неудобно, но все же легко коснуться губ у него получилось — растяжка лишней никогда не бывает. — Куда только смотрит руководство университета? Почему они допустили к руководству кафедрой магического зверя? Да еще развратного такого… Ладно, Лиса, напишу менеджеру Си, что увольняюсь, но с тебя…       — Да все, что пожелаешь. Я весь твой. Желательно поглубже и дольше, — Сяо Чжань коротко хихикнул и в одно мгновение оказался на полу. Чуть повозившись он устроился на коленях в ногах у Ван Ибо, глядя из под ресниц, покорно и маняще, пряча в кончиках губ загорающуюся улыбку, едва касаясь провел пальцами по крепким, почти безволосым голеням, соблазнительно повел плечами, зная как этот невинный вроде бы жест действует на Ван Ибо, погрелся в теплых ямках на внутренних сторонах коленей, щекоча нежную кожу, ласково скользнул под штанины шорт и, надавив, резко развел в стороны его ноги. Ван Ибо шумно выдохнул — волна возбуждения скручивалась внизу в тугой горячий узел, откинул голову на мягкую спинку дивана, пальцами вцепился в шершавую ткань обивки и закрыл глаза, а нежные пальцы уже потянулись к резинке свободных домашних шорт, а еще через мгновение мягкий язык медленно, с оттяжкой лизнули горячую, показавшуюся из-под одежды, головку. Ван Ибо только успел судорожно сглотнуть, по его шее проехалось яблоко кадыка, и тут нежные, чувственные губы Сяо Чжаня накрыли собой его тяжелый, налитый кровью член, наконец освобожденный от ненужных, мешающих тряпок.       Проходил месяц за месяцем. Об их связи знал только Лу Хань, но тот действительно держал язык за зубами, да и зачем ему было трепаться. Он ещё с первого курса знал, что Ван Ибо гей, а если друг счастлив, то будь его выбором хоть учитель, хоть крановщик — какая в сущности, разница. Для Ван Ибо разница, определенно, была. Он не отказался бы от того, чтобы Сяо Чжань был крановщиком и никогда и в глаза не видел китайскую поэзию, потому что от неё у Ван Ибо уже, если честно, немного дёргался глаз.       — Давай, Бо-ди, — манкой и нежной лисой подкрадывался к нему Сяо Чжань, но вместо прекрасного любимого тела на стол плюхался очередной фолиант с разворотом на пожелтевших страницах. — Выучи вот эти два стихотворения на вэньяне — и я твой. На всю ночь. Вот прямо… делай со мной что хочешь, — Сяо Чжань отходил подальше, прекрасно понимая, что расплата неизбежно наступит, но и текст, который нужно, Ван Ибо выучит — ведь этой расплаты ждали они оба и оба хотели её. — Я буду покорным. А хочешь, покорной? Любым образом из этих стихов… — Сяо Чжань одаривал улыбкой, в которой смешивались и вызов, и обещание, и тоже углублялся в текст, оставляя Ван Ибо один на один с древними иероглифами. Тому ничего не оставалось, как выискивать эти самые образы. Ну… уж раз обещана такая сладость, ей просто грех не воспользоваться.       — Гэ, — уже через десять минут Ван Ибо ёрзал на стуле. — Откуда тут образ то? Ну ладно: один мужик тоскует по второму — это да, встречается, но никаких покорных тут вообще нет. Одни горы да луны, — возмущался Ван Ибо, прекрасно понимая, что своими глупыми речами он Сяо Чжаня не злит, а только дразнит и веселит. Тот даже не поднял глаз от своего текста, но его губы дрогнули в сдерживаемой улыбке.       — Я со всей ответственностью заявляю, — наконец медленно произнес Сяо Чжань, откладывая книгу. — Еще одно слово — и ты на экзамене будешь прыгать у меня, как грешник на сковородке. — Он задумчиво прикоснулся к подбородку и полоснул Ван Ибо колким, нечитаемым взглядом. — Знаешь, в христианской религии грешников варят в котлах. Жарят на сковородках… Как ещё не додумались насадить на вертел — загадка? — Сяо Чжань задумался чему-то. Ван Ибо почувствовал, что по спине пробежал холодок. Он искренне надеялся, что Сяо Чжань не изобретает сейчас способ, как насадить на этот самый вертел непокорного студента — тире любовника. Хотя наткнувшись на взгляд Сяо Чжаня уверенность в этим оставалась ничтожно мала.       — Гэ, — через полчаса ноющий голос Ван Ибо снова нарушил тишину. — А почему они у тебя пьют постоянно. Что за падение нравов, а? Вот послушай:       Сотня стихов на бочку вина,       В тавернах Чанъани засыпал, недвижим.       Даже император, зовя на приём, не добился бы явки —       — Я, — сказал, — не чиновник, я небожитель хмельной! (Ду Фу «Песнь о вине»)       Сяо Чжань, наконец, оторвался от книги. Его глаза лукаво сверкнули:       — Потому что вино — единственное, что делает терпимым ожидание дураков у власти, — он щелкнул Ван Ибо по лбу и направился к кухонной зоне.       — А вино то у нас есть? — криво усмехнулся Ван Ибо ему в спину. — Так иди, выпей! А то я уже почти, так сказать, у власти. А ты ждешь и ждешь. И всё без вина…        Сяо Чжань, как и обещал, мог быть разным: то нежным и мягким, каким то тягучим и текучим, податливым и обволакивающим, зовущим; то норовистым и прытким, как молодой жеребец, и тогда Ван Ибо доставал совсем недавно купленные ими наручники в мягкой оплетке из белого искусственного меха, но прежде чем этого жеребца можно было поймать, нужно было очень хорошо постараться. Ван Ибо с удовольствием старался: и пальцами и языком, ощущая как на его спине появляются несильные, но вполне заметные собственнические царапины, а шею расцвечивают яркие маки засосов и даже, иногда, полукруглые отметины от зубов. Зато потом, скованный наручниками, Сяо Чжань мог только высоко, судорожно стонать, и сверкать своими безумными, покрасневшими в уголках, полными слез глазами, отдавая себя в руки Ван Ибо. И уже столько раз, но Ван Ибо всё равно трясло как в первый. Каждый раз он страшился сделать больно, каждый раз расслаблял Сяо Чжаня языком, потом раскрывал пальцами, каждый раз оттягивая до невозможности момент их соединения. Но он наступал. И Ван Ибо толкался обжигающе-горячим членом в пульсирующую дырочку входа, надавливал крупной горячей головкой, и лишь почувствовав, как Сяо Чжань раскрывается под ним, медленно и плавно входил в его узкое, теплое, гладкое и податливое нутро, вдыхал его запах, слизывал бисеринки пота, сотрясаясь от невозможности своего невероятного, оглушающего счастья.       Полностью удовлетворившись, растянувшись на кровати насытившимся хищником, это счастье оплетало Ван Ибо длинными ногами, а иногда, отбирая во сне одеяло, пихалось крепкими острыми локтями и Ван Ибо в который раз поражался, насколько же разным умел быть Сяо Чжань.              Тогда. Восемь месяцев назад              Ван Ибо было мало — ему перестало хватать того времени, что они проводят вместе: украдкой подаренных минут, беглых поцелуев, спрятанных за закрытыми дверями. Ему стало тесно в рамках тайны. Он хотел большего. Он мечтал, чтобы Сяо Чжань перед всеми признал их связь. Он устал скрываться. Ведь чтобы куда-то отправится вместе они так же, как и в самом начале отношений, уезжали в отдаленные от университета районы, ехали на разных поездах. Они никогда вместе не ходили по магазинам, никогда не могли выйти вечером вместе на пробежку в парк. Ван Ибо перестал общаться с друзьями — ведь Сяо Чжань пойти с ним не мог, а без него ничего не имело смысла.       Конечно, сложнее всего было в университете. Хотя предмет Сяо Чжаня стоял в расписании всего раз в неделю, а кампус был огромным, они постоянно сталкивались, словно магнитом притягиваемые друг к другу. Они встречались в библиотеке, где Ван Ибо заставал Сяо Чжаня за чтением каких-то книг на английском. Сяо Чжань не одаривал его даже взглядом, лишь спокойно переворачивал страницы своими нежными пальцами, а Ван Ибо должен был равнодушно проходить мимо, хотя больше всего на свете он мечтал увидеть, как это изящные пальцы, наконец, разожмутся и потянутся к нему — публично, при всех, а не только за стенами их арендованной квартиры.       Ван Ибо мечтал, чтобы все знали, что Сяо Чжань — его. Его любовь, его трофей, его победа! И как же ему было трудно делить его со всеми, не имея возможности заявить о своей любви.       Совсем скоро студенты поняли: за внешней строгостью учителя Сяо скрывались не равнодушие и злоба, а безграничная увлеченность своим делом. Да, на экзаменах он оставался непреклонным, даже беспощадным, но его лекции… Его лекции были магией чистой воды.       Аудитория всегда была забита до отказа — не из-за страха быть неаттестованными, а потому, что на его лекциях было действительно интересно. Сяо Чжань творил на кафедре нечто невероятное: он перевоплощался от строчки к строчке, с легкостью магического оборотня меняя характеры и обличия. Его голос то звенел серебряным колокольчиком, то превращался в тёмный шёпот исповеди, то бережно ласкал, то обрушивался на обескураженных студентов раскатами грома. Глаза его то искрились озорством, то жарко соблазняли, а через секунду наполнялись такой тоской, что у самых впечатлительных наворачивались слезы. Студенты сидели затаив дыхание, боясь пропустить хоть слово из этого потрясающего моноспектакля. Закончив, Сяо Чжань опирался руками о преподавательский стол и на несколько секунд закрывал глаза, а потом, открыв их первым делом смотрел на Ван Ибо. Этот взгляд длился всего секунду, но как же он был благодарен Сяо Чжаню за этот миг внимания, за безумно короткий обмен энергией, за доказательство, что Сяо Чжань думает о нём.       Конечно, в Сяо Чжаня влюблялись. Многие. Безрассудно. Часто. Ван Ибо лишь горестно вздыхал, наблюдая, как очередная группа студентов замирает при виде высокой, стройной фигуры, летящей по университетским коридорам. Он понимал их слишком хорошо — он и сам при свете дня был одним из них, и только луна могла разделить с ним его тайное знание… какого это — чувствовать на своей коже прикосновения этих трепетных пальцев, слышать свое имя, которое выстанывают эти чувственные губы, видеть, когда эти глаза купаются во взгляде только твоих жадных глаз.       Сяо Чжань так отличался от людей, бегущих по коридорам, что был похож на божество, спустившиеся в бренный мир для того, чтобы всколыхнуть застывшие, забывшие о красоте души. Конечно, звучало это чересчур высокопарно, но Ван Ибо видел Сяо Чжаня именно так. К сожалению не только Ван Ибо. В коридорах к Сяо Чжаню подходили студенты и он улыбался им так открыто и ярко, будто всех хотел одарить частичкой своей удивительной души, а Ван Ибо чуть не выл от досады и ревности, грызшей его изнутри. Он останавливал себя, говорил, что это глупо, что не далее, как несколько часов назад Сяо Чжань был в его руках, захлебывался в сбитых, судорожных стонах, горячо и жарко ему отдаваясь, но сейчас его равнодушный, холодный взгляд словно ластиком стирал эти ощущения. Их казалось мало, они словно становились ненастоящими, лживыми.       Конечно, он ревновал. И пусть это было глупо… Хотя какая уж тут глупость! С каждым месяцем поклонников у Сяо Чжаня становилось все больше, Ван Ибо не мог не замечать как по нему сходит с ума пол кампуса. В прямом смысле слова. Студенты толпились у окон аудитории, когда Сяо Чжань вёл семинар, а в кампусных чатах плодились фото с хэштегом #ЗаЧтонамтакойпреподаватель. Девчонки поджидали его на выходе из корпуса и протягивали для подписи непонятно где взятые журналы на английском, в которых, оказывается, вовсю публиковались его научные статьи.       А потом начался вообще какой-то ад. К Сяо Чжаню в качестве научного ассистента прикрепили молодую аспирантку Цзю Мэйли. Она ходила за ним по пятам, пытаясь уловить любое его желание: то протягивала бутылку с водой, когда голос Сяо Чжаня сбивался от слишком долгой лекции, то бежала с освежающими салфетками, когда в аудитории было слишком жарко, то ждала его у выхода из учебного корпуса, и Сяо Чжань, скользнув по Ван Ибо коротким извиняющимся взглядом, растворялся с ней вместе в полумраке осенних улиц.       — Преподаватель Сяо, — её голос звенел как фарфоровый колокольчик, когда она ловила его после лекций. — Вы проверили мою главу о смыслах раннего периода творчества Ли Бо? Я так старалась…       Ван Ибо, проходя мимо, нарочито громко ронял книги, замечая, как у Сяо Чжаня в глазах пляшут веселые черти, как он прикусывает губу, чтобы не засмеяться. Ситуация его откровенно веселила, а Ван Ибо, в невозможности всё это остановить, сжимал кулаки…       — Чжань-гэ, почему она постоянно трётся около тебя? — выкрикнул он однажды. Молчать он больше не мог, в нем будто прорвало плотину, которую он сдерживал слишком долго. Сяо Чжань подошел вплотную. Его пальцы — тёплые, умелые — скользнули по напряженным плечам Ван Ибо, обвили спину, притянули к себе:       — Бо-ди…, — губы коснулись рта. Мягко, извиняюще. — Ты же знаешь, мне нужен только ты.       Ван Ибо дернулся назад, сбросив эти чарующие прикосновения. Ревность клокотала в нём, как ядовитый пар, требуя выхода. Раньше бы он утопил эту боль в танце, в липком жаре «Луны», в жадных взглядах незнакомцев, пожирающих его тело, в горячем возбуждении, которое заканчивалось только тупой, быстрой дрочкой. Теперь же… Теперь он был скован невидимыми цепями — цепями, которые Сяо Чжань набросил на него так легко и изящно, будто и вовсе не понимал, не замечал их тяжести.       И всё же… Когда эти глаза — растерянные, влажные, до чистоты искренние — смотрели на него, весь его гнев таял, как снег под солнцем. Он чувствовал, как размягчается, растекается, превращается в жалкую лужу у этих ног. И от бессилия злился еще больше.       — Не знаю, гэ! — голос дрожал, как натянутая струна. — Если тебе нужен только я, почему тогда она, а не я, всегда рядом с тобой? Почему ты ей это позволяешь?       Сяо Чжань растерянно шагнул вперед — Ван Ибо увидел удивление и недоумение в его быстро-моргающих, сияющих влагой глазах, потянул к нему руки.       — Бо-ди…       — Не «Бо-ди»! — взорвался Ван Ибо, отталкивая его от себя. — Ты думаешь, я не вижу, как она на тебя смотрит? Как специально касается тебя, как ты улыбаешься ей в ответ? Как она смеется над твоими шутками, даже если они не смешные? Да что там, вы же почти целый день проводите вместе, — Ван Ибо сделал шаг назад, Сяо Чжань пытался перехватить его руку, но он вырвался, резко развернулся, чтобы скрыть дрожь в губах, подошел к окну.       — Ты не понимаешь, что я чувствую? Мне ничего нельзя! Я могу быть рядом, любить тебя только ночью, за наглухо-задернутыми шторами, так, чтобы никто не знал. Ты боишься, скрываешься! Ты и сам не веришь в возможность твоих чувств ко мне! Сам не веришь в наши отношения. Ты же сам стыдишься, пугаешься их! А ей можно все! Каждый раз, когда она рядом с тобой, мне хочется…, — Ван Ибо замолчал, голос его сорвался.       — Хочется что? — Сяо Чжань наконец потерял терпение. Он быстро пересёк гостиную и, налив себе воды, одним махом опустошил стакан. Голос его стал твёрже, а в глазах заполыхал горячий, недобрый огонь. — Хочется что, Бо-ди? При всех устроить сцену? Вышвырнуть её из моего кабинета? Ну… так сделай это! Не молчи, не копи в себе, а потом не срывайся на мне!       Ван Ибо развернулся и замер. Он привык, что жестким Сяо Чжань может быть только в аудитории, что дома он совсем не такой, что он мягкий и уступчивый, но тот огонь, что сейчас горел в самых прекрасных на свете глазах не грел, он опалял, он ранил.       — Ты думаешь, мне приятно когда она рядом? — голос Сяо Чжаня тоже сорвался на крик, обнажая скопившуюся боль. — Ты веришь, что если бы у меня был выбор, я бы ничего не изменил?       Его взгляд горел, словно раскаленное железо, заставляя Ван Ибо почувствовать себя загнанным в угол зверем.       — Мэйли — дочь декана Цзю! — Сяо Чжань ядовито рассмеялся, заметив в глазах Ван Ибо мелькнувшее недоумение. — Что, не знал? Весь университет в курсе, только ты предпочитаешь жить в своём мира, на всё закрывая глаза. Да, декан мечтает видеть меня своим зятем. Я…       Внезапно его силы иссякли. Он отшатнулся, спиной прислонился к стене, в бессилии опустил руки:       — Ибо… Я делаю всё возможное, чтобы защитить в первую очередь тебя, чтобы сохранить хотя бы видимость профессиональных отношений. Ты понимаешь, что стоит в университете появится хоть малейшему слуху о нас — и твоей учебе, и моей карьере тут же придет конец? Я — твой преподаватель. Ты — мой студент. Между нами шесть лет разницы! Ты вообще осознаешь последствия? — его голос дрогнул, став тише. — Я мечтаю только об одном — чтобы ты окончил университет, и мы могли уехать. В Гонконг. На Тайвань. В Англию, куда угодно! Я борюсь за это изо всех сил… А ты… — Сяо Чжань поднял на него больные, покрасневшие глаза. В них стояли слезы. — Ты, вместо того, чтобы доверять мне, устраиваешь истерики!       — Я… я не, — Ван Ибо судорожно выдохнул, опустил глаза.       — Ты должен знать, — Сяо Чжань оторвался от стены, подошел близко-близко и прижал ладонь к его груди, прямо над бешено колотящимся сердцем, — что никто никогда не займет твоего места. Что я сделал свой выбор тогда, в «Луне». Ты слышишь меня, Ван Ибо?       Ван Ибо закрыл глаза, чувствуя, как гнев тает, оставляя после себя жгучую потребность в близости. Он развернулся, сильным, резким движением прижал Сяо Чжаня к стене.       — Докажи, — низко выдохнул он, тяжелым взглядом ловя колкий взгляд глаз напротив. — Сейчас.       Сяо Чжань вздохнул, голодно облизнулся — Ван Ибо чувствовал, что его приоткрытые губы ждут, а взгляд постепенно темнеет от желания.       — Ты… действительно этого хочешь? — прошептал Сяо Чжань, но Ван Ибо уже не слушал. Его губы нашли Сяо Чжаня, поцелуй был голодным, почти болезненным, злым. Он впивался в его губы, кусал, заставляя того стонать, а пальцы уже срывали рубашку, обнажая гладкую, нежную кожу.       — Мой! — почти в каком-то исступлении рычал Ван Ибо. — Мой! Ты слышишь, гэ?       Сяо Чжань коротко вскрикнул и вцепился пальцами в его плечи, запрокинул голову, когда горячий рот спустился ниже, оставляя на шее яркие фиолетовые следы.       — Бо-гэ… — Сяо Чжань застонал, притерся ближе. Ван Ибо чувствовал, как реагировало его тело.       Резким движением Ван Ибо развернул Сяо Чжаня лицом к стене, прижал рукой покрывшуюся мурашками поясницу.       — Я сейчас твой преподаватель, — низко прошептал он на грани ярости и страсти, горячим, сбитым дыханием опаляя тонкую шею. — Я — единственный, кто имеет право трогать тебя.       Он прикусил основание шеи — Сяо Чжань вздрогнул и дернулся от удовольствия и легкой боли, а руки прошлись по животу, резко дернули ремень, пальцы скользнули вниз, умелыми движениями стриптизера расправились с застежкой — брюки Сяо Чжаня скользнули вниз по его нереально длинным, стройным ногам. Тот жалобно хмыкнул и задышал чаще — холодный воздух коснулся горячей, возбужденной кожи, попытался вышагнуть из штанин, выбраться из жалкой, нелепой позы.       — Не шевелись, — голос Ван Ибо звучал темно, опасно. Он одной рукой удерживая Сяо Чжаня в неподвижности, второй быстро сорвал с себя футболку, горячей грудью коснулся спины, силой своего тела вдавливая Сяо Чжаня в стену, а потом вдруг резко, как он это делал в «Луне» упал на колени, и не дав тому и секунды, чтобы одуматься, раздвинул руками идеальные полукружья ягодиц и широко лизнув расщелину, языком коснулся дрожащего входа.       — Бо-гэ, — всхлипнул Сяо Чжань, пытаясь отстраниться. Но ему было некуда — Ван Ибо зажал его между стеной и горячей требовательностью своего языка. — Ибо, что ты… делаешь? Я же…, — Сяо Чжань задыхался. Ван Ибо не давал ему никакой возможности остановиться, не давал ни секунды передышки, а вместо этого пальцами надавил на промежность, горячей ладонью поймал горячий дрожащий мешочек мошонки, длинными пальцами коснулся основания члена.       Разработанные мышцы входа поддались на привычную ласку, дырка уже открылась, но смазки под рукой не было — одного языка было мало. Нехотя оторвавшись от любимого, самого нежного места, Ван Ибо плавно поднялся, в движении, словно танцуя, проводя рукой по горячей, влажной в возбуждении коже. Она обжигала пальцы и Ван Ибо чувствовал, что еще минута и он взорвется от желания и невозможности больше терпеть. Сяо Чжань застонал, прогибаясь, нетерпеливо качнулся навстречу.       — Терпи, — прошептал Ван Ибо, проведя языком по тонкой стрелочке ключицы и чувствуя, как Сяо Чжань вздрагивает от прикосновений, и непонятно было, к кому больше направлено это слово.       Быстро расстегнув джинсы, Ван Ибо достал из боксеров тяжелый вздыбленный желанием член. Опустил на него взгляд, каждый раз поражаясь, как он может входить в ту маленькую нежную дырочку, куда только что с трудом пролазил кончик языка.       — Бо-гэ, — застонал Сяо Чжань, торопя и выгибаясь.       — Терпи, — его пальцы скользнули между ягодиц, легко нащупав уже влажное, горячее место. — Ты уже почти готов. Такой влажный, такой нежный, — Ван Ибо ввел один палец, заставляя мышцы принять и сжаться вокруг него.       — Ещё, — просяще прошептал Сяо Чжань, сокращаясь на пальце. Этого явно было мало и Ван Ибо прекрасно это знал. Он добавил второй, растягивая, готовя. Сяо Чжань уперся руками в стену, его дыхание стало прерывистым, сбитым, а когда Ван Ибо коснулся нужной точки, он дернулся на пальцах и высоко застонал. Ван Ибо знал, куда нужно давить — он прижался, массируя это место жестко, без пощады, заставляя Сяо Чжаня то всхлипывать, то кричать.       — Хватит… не могу…       — Можешь, — шепнул Ван Ибо, вдруг нежно коснувшись губами уха. — Можешь, баобэй, — и добавил третий, растягивая до предела, чувствуя как Сяо Чжань сокращается и дрожит на них, как нежная гладкость его нутра сжимается вокруг, обволакивая, принимая.       — Теперь, — низко выдохнул он и вынул пальцы. Сделав шаг назад он заставил Сяо Чжаня прогнуться, чуть расставил ноги и, приставив тугую, горячую головку к подрагивающему, ждущему входу, медленно вошел. Сяо Чжань сжимался вокруг него и безостановочно стонал, раскрываясь.       — Бог мой, — Ван Ибо зажмурился — первые секунды невозможно было терпеть. Его просто выносило куда-то в другую реальность. Сяо Чжань дернулся на нем, пытаясь насадиться глубже, но тут же резко вскрикнул.       — Тихо, бао, — прошептал Ван Ибо в основание его шеи, и зализывая недавно им самим же оставленный укус. — Мы без смазки, не спеши. Дай мне самому.       Сяо Чжань лишь кивнул и повел позвоночником, растягиваясь и расслабляясь, а Ван Ибо замер, давая ему привыкнуть и в который раз засмотрелся на его нереальную, какую-то совершенно фантастическую спину: на невероятно узкую талию, на отчетливо прорисованные ямочки над основанием ягодиц — они были будто две печати от пальцев, оставленные гениальным скульптором, вылепившим из неизвестного природе материала этого совершенного человека, на ровную дорожку позвоночника, на мышцы над лопатками, на сильные, но узкие плечи, на трогательно-тонкую шею…       Но Сяо Чжань дернулся, приводя Ван Ибо в чувство, и он начал двигаться — сначала медленно, потом быстрее, глубже, грубее. Каждый толчок его члена заставлял Сяо Чжаня стонать, каждый выход — выкрикивать.       — Громче, — приказал Ван Ибо, ударяя особенно сильно. Сяо Чжаня царапал пальцами стену и выгибался: хотя бы здесь, в квартире, когда они скрыты от посторонних глаз Ван Ибо хотел, чтобы Сяо Чжань был громким. Он хотел, чтобы его крик, расползающийся по этажам, стал бы прилюдным подтверждением их чувств.       — Ибо…       — Моё имя, — вбиваясь глубже, с оттяжкой голодно прорычал он.       — Ибо-о-о, — во весь голос выкрикнул Сяо Чжань. — Я люблю тебя, Бо-ди, — его высокий голос заполнил стены квартиры, заполнил сердце Ван Ибо, залил его душу светом.       Их дыхание смешалось, шлепки тела о тело, сбитое, тяжелое дыхание и стоны затопили всё пространство их мира, не осталяя больше места ни для чего. Ван Ибо подхватил его за грудь, прижал к себе, с наслаждением ощущая как соски касаются острых лопаток, и накрыл рукой его небольшой, тугой и горячий член. Головка была мокра от смазки, Ибо пальцами распределил её по всей длине ствола и начал дрочить, быстро и грубо, так, как нравилось Сяо Чжаню.       — Кончай, — прохрипел Ван Ибо, синхронизируя движения. И Сяо Чжань взорвался криком, его тело содрогнулось, сжимая Ван Ибо изнутри. Тот продолжал, пока собственное удовольствие не накрыло его, он низко застонал, судорогой дернуло тело и он излился, пульсирующими толчками наполняя Сяо Чжаня собой. Притянул к себе, чувствуя, что им срочно нужно принять горизонтальное положение, что в ногах такая дрожь, что они больше не могут держать.       Сяо Чжань пришел в себя первым, чуть сократился, заставив Ван Ибо застонать и медленно повел плечом.       — Успокоился? — прошептал он — Ван Ибо хоть и не видел, но почувствовал, что на губах Сяо Чжаня играет счастливая улыбка.       — Ага, — Ван Ибо притянул его ближе.       — Все-всё, хватит, Бо-ди. Я никуда не сбегу. Давай, отпусти уже меня и пойдем в душ, — но Ван Ибо пока не мог оторваться, не мог выскользнуть из горячей влаги, не мог оторвать губ от тонкой стрелочки ключиц. — Бо-ди, я не сбегу. Пойдем мыться, а потом еду закажем.       — Это правда? — едва слышно прошептал Ван Ибо.       — Про то, что я тебе люблю? Да — правда, — Сяо Чжань усмехнулся и приподнялся на носочки, чтобы освободить себя от члена Ван Ибо, раз уж хозяин этого прекрасного члена застыл в непонятной эйфории. — Короче, Бо-ди, я мыться, а то из меня сейчас потечет, а мыть пол я не хочу. Надумаешь — присоединяйся.       ***        Тогда. Полгода назад               В стылый ветренный декабрьский вечер Ван Ибо поздно вернулся домой из университета и обнаружил, что Сяо Чжань все-таки сбежал. Исчез. Испарился. В шкафу не было его вещей, из книжного шкафа в спальне пропали книги, а на кухонном столе не стояла привычная чашка с недопитым зеленым чаем.       Сяо Чжань исчез, но на кровати Ван Ибо обнаружил написанную от руки записку: «Прости, Бо-ди. Я больше не могу. Наши отношения зашли слишком далеко, я понял, что пока не готов к такому. Это мешает моей карьере, мешает моему развитию. Ты прекрасный. Ты самое лучшее, что со мной когда-то было, но… меня это засасывает в воронку, я не могу выбраться. Я хотел бы, чтобы было по-другому. Но, я не властен… Квартира оплачена еще на полгода вперед. Спокойно живи, об оплате не волнуйся. Всегда буду думать о тебе и очень надеюсь, у тебя все будет хорошо. С.Ч. (~_~;)».       Ван Ибо показалось, что у него остановилось сердце. Мир как-то сразу схлопнулся и перестал существовать. Он тупо сидел на кровати, на которой ещё утром любил Сяо Чжаня и невидящими глазами смотрел на лист бумаги, исписанный каллиграфическим почерком, на дурацкий смайлик, который Сяо Чжань всегда рисовал, когда нервничал, но иероглифы отчего-то прыгали по бумаге, пачкали белое безобразными черными кляксами — Ван Ибо даже не замечал, что из его глаз льются слезы. Ведь еще сегодня утром…              ***       Стояла последняя неделя декабря и Ван Ибо был очень занят в университете — началась предпоследняя, перед выпуском, сессия. В мае предстояла защита диплома и несколько государственных экзаменов. По зачетам, благодаря четкому таймингу, к которому приучил его Сяо Чжань, никаких задолженностей у него не было. А пока нужно было сдать зимнюю сессию и можно было со спокойной душой уйти на каникулы — Ван Ибо выпросил у Сяо Чжаня, чтобы они вместе отправились в Ваньлун, покататься на горных лыжах. И хоть тот говорил, что на лыжах никогда не стоял, и вообще боится переломать себе ноги, все-таки дал себя уговорить — Ван Ибо поклялся, что за сохранность его ног будет нести личную ответственность, да и сам рисковать и покорять сложные трассы не будет. Осталось пережить экзамены, поэтому Ван Ибо пропадал в библиотеке и возвращался домой после того, как в зале для самостоятельной подготовки раздавался мелодичный звон колокольчика, предупреждающий студентов о закрытии.       Ван Ибо ждал этих каникул, как спасения. Не просто поездки, не просто отдыха — свободы. Там, в заснеженных горах Ваньлуна, они смогли бы наконец и днем быть вместе — без опасений, без надетых на себя масок, скрывающих то, что творилось в сердцах, без бесконечной ревности. Хоть после той ссоры Ван Ибо её и скрывал, но она все равно иногда закипала, выплескивалась, выкручивая душу. Уехав так далеко от университета они могли бы открыто быть вдвоем: улыбаться в ответ на улыбку, обниматься на людях, целоваться на морозе, на двоих оставляя одно облачко пара в холодном, чистом воздухе гор…       И Сяо Чжань, казалось, ждал того же. Он скроллил сайты с экипировкой, показывая Ван Ибо нелепые комбинезоны: «Бо-ди, посмотри, мы будем как два пингвина!» — смеялся, тыкая пальцем в экран.       А три дня назад что-то сломалось… Сяо Чжань больше не смеялся, не обсуждал поездку, не присылал Ван Ибо ссылки на термобелье и смешные шапки с помпонами.       — Я приболел, — потерянно сказал он и засел дома.       Ван Ибо всматривался в его лицо, искал признаки повышенной температуры — румянец, нездоровый блеск в глазах, испарину на лбу. Ничего. Он прислушивался к его дыханию, но оно было ровным и спокойным. Ни кашля, ни насморка. Только взгляд стал пустой. Сяо Чжань смотрел будто сквозь него — в какую-то далекую точку, куда Ван Ибо последовать за ним не мог.       Он чувствовал, что что-то не так, но спросить боялся. Пробовал остаться с ним дома — благо места было полно, и больше о подготовке к экзаменам «на коленке» речи не шло, но Сяо Чжань чуть не взашей выставлял его из квартиры.       — Иди и готовься нормально. Дома ты только и будешь выискивать способ, как разложить меня на столе, — Сяо Чжань рассеянно улыбался, он пытался шутить, но Ван Ибо за этой улыбкой мерещилась боль.       — Что с тобой, бао? — на выходе спрашивал он, с тревогой заглядывая в любимые, самые красивые на свете глаза.       — Не волнуйся, просто расклеился немного, бывает, — Сяо Чжань неизменно целовал его на прощанье, а Ван Ибо, по когда-то уже давно сложившейся традиции, выходил из квартиры спиной, и спиной же пятился к лифту — пока еще Сяо Чжань был рядом, он просто не мог на него не смотреть…       Вчера, когда он вернулся, была уже почти полночь и Сяо Чжань, раскидав на кровати свои бесконечно-длинные ноги спал, уткнувшись лицом в подушку. Ван Ибо наклонился к нему, послушал спокойное, ровное дыхание; чтобы понять, нет ли жара, ладонью тихонько коснулся плеча, но бархатная кожа Сяо Чжаня была прохладной. Он сморщился во сне и что-то неразборчиво пробормотал. Ван Ибо вздохнул, прикрыл его сползшим на поясницу одеялом и пошел в душ. Ему тоже необходимо было выспаться.       Он любил его до потери пульса — когда сердце билось так сильно, что казалось, вот-вот разорвет в груди; до звона в ушах — иногда он ловил себя на мысли, что даже когда он просто смотрит на Сяо Чжаня, в голове гудит, как будто он падает в бездну, летит с большой высоты; до темноты в глазах — когда весь остальной мир переставал существовать и оставался только Сяо Чжань: его дыхание, его тепло, его голос, шепчущий «Бо-ди» так, будто это единственное слово, которое он знал. За эти полтора года Ван Ибо, кажется побывал и на вершине блаженства и темной бездне, откуда не было возможности выбраться без протянутой для него Сяо Чжанем руки. Так на него действовал этот человек. Так он заполнил собой сердце…       Утром он проснулся ни от звонка будильника, не от привычного аромата кофе, как было всегда. Проснулся он от аккуратных, нежных губ, легко, словно крыльями бабочки, касающихся его члена. Это было так прекрасно, что Ван Ибо спросонья даже не понял, что это явь. Сяо Чжань, пусть даже и сопящий совсем рядом, очень часто снился ему, и Ван Ибо, подумав, что это очередной сон, решил еще продлить его и не просыпаться.       Совсем скоро стало понятно, что проснуться все же придется. Язык Сяо Чжаня горячо и настойчиво скользил по напрягшемуся стволу, пальцы надавливали на внутреннюю сторону бедер, бежали по вздувшимся венам, нежно, но в то же время нетерпеливо, словно Сяо Чжань куда-то спешил. Ван Ибо резко вдохнул сквозь зубы, почувствовав на члене жар горячего влажного рта.       — Баобэй…, — его голос сорвался, пальцы впились в смятое тепло простыней.       Сяо Чжань не останавливался — его язык скользил по всей длине, закручивался вокруг головки, с давлением, нарочито медленно, прежде чем глубоко погрузиться вниз, заставляя Ван Ибо дернуться от неожиданности.       — Гэ…, — он не мог говорить, он мог только звать, когда кончик языка Сяо Чжаня играл с чувствительной тонкой уздечкой, то легко вибрируя, то надавливая на нежную плоть. Слюна на воздухе мгновенно охлаждалась, стекала по основанию, но горячий рот тут же вбирал в себя тугой, налитый член, сглаживая контраст. Нежные пальцы скользнули ниже, сжали яйца, массируя из ровно настолько, чтобы Ван Ибо стонал, но ещё и не кончил.       — Бао…, — он вплел руки Сяо Чжаню в волосы, чтобы глубже насадить на себя. Сяо Чжань сдавлено хныкнул, но послушался, его горло расслабилось, принимая член Ван Ибо почти до основания, судорожно сжимаясь при каждом толчке.       Ван Ибо чувствовал, как его член нетерпеливо пульсирует в этом горячечном жаре, видел, как веки Сяо Чжаня дрожат от усилия, как в уголках глаз скапливаются прозрачные бусины слез, как втягиваются его щеки, как припухли губы, как даже в пальцы его отдается какая-то внутренняя дрожь.       — Я… сейчас…, — он попытался предупредить, но Сяо Чжань, не дав отстраниться, только прижал его бедра к матрасу.       — Давай же! — выкрикнул он… и горячая волна накрыла Ван Ибо с головой, потерялись все грани между сном и явью, потерялись все ориентиры, накрыло тучами все маяки — по телу прошла судорога, тяжелая, будто кто-то решил скрутить в катушку все нервы, заставил помучаться, сжаться, застыть и… освободил, даря невероятное, немыслимое наслаждение от избавления.       Сяо Чжань выпил его до капли, до последней судороги, до самого неуловимого толчка. И проглотил все, облизнул губы, прежде чем устало опуститься грудью на его живот.       — Вот и… проснулся, — сглотнув, прошептал он хрипло. Его глаза блестели так ярко, словно в них кто-то разжег маленькие костры.       — Чжань-гэ…, — начал Ван Ибо, но Сяо Чжань мгновенно поднялся, потянулся на руках и накрыл поцелуем недоуменно раскрытые губы.       — Просто помолчи, — прошептал Сяо Чжань. — У тебя минута, соберись с силами и трахни меня, Бо-гэ…              ***       А теперь Ван Ибо держал в руках эту чертову записку, на которой расплывались слова, и слезы душили так, что было невозможно дышать.       Когда Ван Ибо пришел в себя, он тут же с надеждой схватился за телефон. Ведь это не могло быть правдой! Это какая-то шутка, ошибка. Быть может, Ван Ибо обидел его чем-то, и все можно выяснить, поправить, ведь так плохо же просто не может быть…? Просто не может! Ведь между ними всё было хорошо…       «Почему засасывает в воронку? Почему не выбраться? Что случилось, бао?» — он смотрел на записку и шептал на одной ноте, путая тоны и плохо выговаривая слова.       «Гэ! Чжань гэ!» — в исступлении кричал он в трубку, раз за разом набирая номер, но телефон молчал, а механический голос робота спокойно, равнодушно, беспристрастно раз за разом отвечал: «Набранный вами номер не существует», «набранный вами номер не существует», набранный вами номер не существует, не существует… не существует… Ван Ибо понимал, что теперь его не существует тоже. Просто зачем?       Он заснул так и не раздевшись, просто в какой-то момент упал на ту сторону, где обычно спал Сяо Чжань и спрятал мокрое от слез лицо в подушке, еще пахнущей ароматом лавандового шампуня, которым пользовался Сяо Чжань. Ему не снились сны, он будто-то замер, а утром, едва проснувшись, он опомнился и побежал в университет. Ведь там он наверняка всё узнает.       Ворвавшись в деканат он врал что-то про долги, про какие-то несданные работы, но никто никакой информации студенту о преподавательском составе, ясное дело, не давал. Сяо Чжань уже полгода как ничего ни вел у их группы — секретарь в деканате смотрела на Ван Ибо как на дурака.       — О чем вы, студент Ван? У вас нет никаких задолженностей по поэзии. Все ведомости уже закрыты. Ваша оценка уже идет в диплом.       Он побежал в контору, в которой Сяо Чжань арендовал квартиру, но улыбчивая девушка-менеджер только руками развела: «Да, квартира оплачена до июля. Нет, куда делся арендатор, я не знаю, да если и знала, то сообщить бы вам не смогла. Простите».       Конечно, оставаться в квартире, где каждая чертова мелочь напоминала о нём Ван Ибо не мог, но и места в общага в середине учебного года не было тоже, но об этом Ван Ибо думать пока не умел. Он до вечера потерянно бродил по городу, лелея в душе почти фантастическую надежду о случайной встрече, но на украшенный к европейскому празднику город все быстрее наползала зимняя темнота, под куртку, ещё больше замораживая и так сковавшее льдом сердце заползал холод и надежда найти Сяо Чжаня таяла, как вдруг опустившийся на город первый снег. В квартиру возвращаться было невыносимо. Ван Ибо вспомнил, что у него на карте оставались совсем небольшие накопления ещё с тех пор, когда он танцевал в «Луне». Он каждый раз говорил Сяо Чжаню, чтобы он взял эти деньги, но тот только улыбался в ответ: «Пусть лежат, это твой маленький стартовый капитал, закончишь университет, начнешь работать и деньги на карту польются рекой». В денежные реки Ван Ибо не верил, но решил, что будет копить на кольца… Не успел…       Этих денег не хватило бы не то что на кольца, но даже и на месяц аренды хоть какого-нибудь более-менее приличного жилья. Но вот на то, чтобы забыться, их хватало вполне.       Внутренняя боль душила и только мощный выброс эндорфинов мог хоть сколько-то её приглушить. Ван Ибо побежал в свою бывшую общагу, постучался в свою бывшую комнату и они впятером — вместо Ван Ибо там жил теперь пухлый смешной второкурсник, — притащились в «Луну». Тех самых денег как раз и хватало, чтобы заказать приват и затариться алкоголем. Лу Хань понимающе вздыхал, морщился и мотал головой, пытаясь остановить, но Ван Ибо не останавливался, вливал в себя алкоголь как воду, не замечая количества.       — Ибо, хватит! — хватал его за руку Лу Хань, но тот только отмахивался:       — Отстань! Все нормально. Я просто хочу забыться…       Музыка била в уши, лучи, отраженные от зеркального шара, висящего под потолком утопали в красном бархате дивана, гладкая холодность пилона манила к ней прикоснуться. Да! Прийти в «Луну» — это было именно то, что Ван Ибо было необходимо. Он даже с какой-то злостью выругался на невидимого Сяо Чжаня, который посмел его всего этого лишить. Ведь тело помнило, мышцы перекатывались под кожей и действовали по старой памяти, а взгляд Сяо Чжаня, взгляд, которого не было, сжигал изнутри.       Через пару часов он, пьяный вдрызг, танцевал на полукруглом возвышении сцены и раздевался перед бывшими соседями по общаге, видя перед собой только фантастические, то медовые, то цвета мягко заваренного чая, то горькие, как темный шоколад, то смеющиеся растущими полумесяцами, то подернутые красной дымкой, то укутанные слезами… самые красивые на свете глаза…       Ван Ибо выкрикивал имя — не звал, не просил, просто вырывал из горла, как молитву или проклятие, как что-то такое, что ещё может спасти. И падал на колени, бил кулаками по сцене, трахал её в бессильной ярости — будто так можно было провалиться в ту бездну, сквозь время, во вчерашнее утро, туда, где Сяо Чжань ещё был рядом с ним. Сокурсники, его бывшие соседи смотрели на него, как на безумца, которого они никогда не знали — он то хохотал — дико, ненормально, до слез, до боли в сведенных мышцах, то замирал, застывал в каком-то страшном оцепенении. И сокурсников можно был понять — неожиданно, да еще и в такой форме узнать, что твой товарищ долгое время спал с твоим же учителем… Для них это было подобно шоку.       Лу Хань сидел в самом углу дивана сжав голову руками и тихо, монотонно матерился, будто читал заклинание — эта реальность его не устраивала, он пытался выгнать её из себя. А Ван Ибо сейчас уже не существовало, только пьяный безумный вихрь — растоптанных надежд, порванной в клочья души. Он кружился на пилоне — мир кружился вместе с ним, мир плыл, распадался на куски. И где-то в этом хаосе спутанного сознания раненой птицей бился один вопрос: «Как теперь дышать?»       В какой-то момент наступило блаженное забытье… Ван Ибо не помнил, как пухлый второкурсник облевал весь диван, не помнил, как Лу Ханю позвонила Ши Юнь, не помнил, как тот растерянно и недоуменно матерился, разговаривая с ней, не помнил, как в приват вбежали два бича из охраны, как следом за ними в комнате оказался Сун Хуа, как он что-то объяснял им, как совал им в руки только что заработанные танцем купюры, как он взвалил Ван Ибо на спину и отнес в свою гримерку. Ван Ибо был пьян. Ему нужен был только Сяо Чжань. Без него жизнь вообще теряла смыслы...       ***       Сейчас              — Раз уж сегодня рано освободились, может выпьем? — острый локоть Сун Хуа как всегда врезался в бок, прерывая поток грустных мыслей. Номер они отработали, а Сяо Чжань в зале так и не появился, а значит нужно было пережить ещё один день, чтобы завтра, в глупой надежде, что он всё же придет, опять сканировать зал запряженным, ищущим взглядом.       — Нет. У меня завтра очередное собеседование. Выспаться хочу, — покачал головой Ван Ибо. Они только что зашли в гримерку, которую теперь делили на двоих и Сун Хуа тут же занял место у гримировочного столика — ровные ряды разнообразных баночек и флаконов, всегда приводили Ван Ибо в замешательство. Сам он предпочитал смывать сценический грим используя воду и мыло, Сун Хуа же наоборот все эти баночки приводили в полный восторг. Почти ежедневный грим, горячий свет софитов, бессонные ночи и частый алкоголь моложе не делали никого и Сун Хуа за своей кожей тщательно ухаживал, и ему никто не давал больше двадцати двух, хотя на самом деле было почти тридцать.       — Ибо, а что тогда случилось? Ты злишься, когда я спрашиваю про него, но ведь… он бросил тебя, и всё это… несерьёзно…, — приблизив лицо к зеркалу тот тщательно стирал с кожи сценический грим. — Черт! Что как жарко-то?       — Ты о чем? — Ван Ибо безо всякого стеснения сдернул с себя ужасно неудобные стринги и, сбросив их прямо на пол, намочил под краном небольшое полотенце. Душа не было даже в гримерке звезд. Один единственный был в комнате у девчонок, но идти к ним как-то не хотелось, поэтому Ван Ибо и Сун Хуа обтирались мокрым полотенцем и этого вполне хватало, чтобы разъехаться по квартирам и там спокойно смыть с себя липкий рабочий жар.       — О том! Я же вижу, с тех пор как он появился, ты сам не свой. Опять! Ты злишься, когда я спрашиваю, но ведь он бросил тебя! Или всё это несерьёзно, или должна быть веская причина. Так почему он ушел? — Сун Хуа резко развернулся и вскинул на Ван Ибо красивые, с манкой хитринкой глаза.       Ван Ибо лишь горько усмехнулся, вспоминая, как когда-то, больше двух лет назад, мечтал о Сун Хуа лежа на втором ярусе узкой кровати в общаге. С Сун Хуа у него так ничего и не было, Ван Ибо встретил свою любовь, встретил Сяо Чжаня, который заполнил собой все пространство его души.       Ван Ибо знал, что Сун Хуа немного влюблен в него и был необычайно благодарен. Как-то раз, ещё когда Ван Ибо, съехав из квартиры Сяо Чжаня, месяц прожил у него, они поговорили, просто, без всяких недомолвок и глупых нечитаемых намеков: «Я знаю, что когда-то нравился тебе. Понимаю, что буду заменой, что твое сердце с ним, но… Может попробуем?» — спросил Сун Хуа. «Нет, я сделаю тебя несчастным. Зачем?»       И всё. Больше к этому разговору Сун Хуа никогда не возвращался. Они просто дружили и, работая вместе, всегда прикрывали друг другу тылы. Конечно, глядя на них, глядя на ту страсть, с которой они танцевали, никто из посетителей «Луны» об этом не догадывался. Зрители были уверены, что наблюдают настоящие, неподдельные чувства, что между танцорами и правда бегут вспышки огня.       Ван Ибо тяжело вздохнул, отбросил в раковину полотенце и подошел к маленькому диванчику, на котором в аккуратную стопку была сложена его одежда.       — У Чжань-гэ была ассистентка, Цзю Мэйли. Дочь декана, — Ван Ибо влез головой в ворот футболки и криво усмехнулся. — Этот самый декан в какой-то момент понял, что лучшего мужа чем Сяо Чжань для своей дочери ему не найти. Молодой, красивый, талантливый, закончивший магистратуру и преподававший в самом Кембридже — такая партия казалась ему выгодной и перспективной. Мэйли прилипла к нему, я ревновал.       Ван Ибо подошел к раковине, проскользнул ладонями по куску мыла и стал намыливать лицо.       — Когда мы только начали встречаться, — тщательно смыв с лица пену продолжил он, — Чжань-гэ поставил условие, чтобы о наших отношениях никто не знал и все два года мы умудрялись их скрывать. О том, что мы живем вместе знал только Лу Хань, но он всё понимал и в том, что это останется тайной я был уверен. Виноват-то, по сути я… Я перестал справляться, докапывался со своей ревностью. В какой-то момент мне стало мало того, что есть, я хотел, чтобы наши отношения открылись, чтобы о них узнали все. И подсознательно вёл себя неаккуратно — знаешь, у меня была какая-то глупая уверенность в том, что узнай все о нас, ничего страшного не случится. Опасения Сяо Чжаня мне казались излишними, мне казалось, что он просто сам себе оставляет шанс… И я очень ревновал: дико, некрасиво. Не только к Мэйли — за Сяо Чжанем толпой бегали влюбленные в него студенты. Он, видя мое состояние, бдительность тоже немного потерял. Я иногда забегал к нему в аудиторию, просто чтобы увидеть, бегло поцеловать. Обычно он гнал меня взашей, ну… или тщательно запирал дверь кабинета, а тут… примерно за неделю, до того, как Сяо Чжань ушёл я зашел в аудиторию и набросился на него прямо с порога со своей ревностью. Я… нёс какую-то чушь, о том, что мы уже два года живем вместе, а он флиртует с другими, пустился с какие-то глупые обвинения… Он понял мое состояние, спокойно подошел ко мне и начал целовать. Дверь осталась незапертой, мы не заметили, как она приоткрылась, совсем немного, но этого хватило… В маленькую щёлку всё это снимала на телефон моя однокурсница Чжао Лиин. Я ей отказал когда-то. Ну вот… такая маленькая месть, — Ван Ибо закончив одеваться подошел к зеркалу и, не обращая внимания на то, что он плечом касается обнаженного предплечья Сун Хуа, стал поправлять прическу.       — Она всем рассказала? — чуть дернувшись спросил тот.       — Зачем всем? — выпрямился Ван Ибо, прочёсывая волосы ладонью. Его губы скривились, но глаза оставались холодными и пустыми. — Она рассказала Цзю Мэйли, еще и видео предоставила, в качестве доказательства. После этого Сяо Чжань и пропал.       — Ты когда узнал-то об этом?       — Почти сразу. Помнишь, когда я напился тут и устроил стриптиз перед друзьями — полный такой, и телом обнажился, и душой? — Ван Ибо наклонился, цепляя пальцем стринги, валяющиеся на полу.       — Конечно помню, весь пол облевал в гримерке, — сморщился Сун Хуа.       — Ладно, — фыркнул Ван Ибо, аккуратно развешивая на плечиках свободную белую рубашку, в которой только что танцевал. — Сам же и отмывал всё потом. В тот вечер Лу Ханю позвонила его подружка, она услышала разговор Чжао Лиин и Цзю Мэйли. Знаешь, что во всем этом самое смешное? Чжао Лиин искренне думала, что после того, как она обнародует эту запись, я стану встречаться с ней. Цзю Мэйли, наоборот, жутко оскорбилась. У нее прямо шок был от того, что она в гея влюбилась… Дальнейших подробностей я не знаю, но думаю, что Мэйли пошла к отцу и… Сяо Чжань пропал.       — А теперь появился, — Сун Хуа подошёл к раковине и стал жамкать в воде свое полотенце.       Ван Ибо зажмурился так сильно, что перед глазами вспыхнули белые пятна, а напряженны пальцы впились в виски.       — Не знаю…, — прошептал он, слыша за дверью быстрые шаги — к ним в гримерку направлялась менеджер Си. Её появление после танца могло означать только одно:       — Ибо, у тебя приват! — раздался из-за двери её пронзительно-высокий голос. — Красная комната. Поторапливайся.       — Черт, — выплюнул Ван Ибо. — Вот вообще не вовремя сейчас.       — Вы, надеюсь, не голые уже? — менеджер Си распахнула дверь, застыв на пороге. Её цепкий взгляд скользнув по небольшой комнатке, по голым плечам Сун Хуа, остановился на лице Ван Ибо.       Она недоуменно приподняла плечи и развела в сторону руки — её острый, всегда алый маникюр почему-то невероятно раздражал.       — Ты сегодня не заявлял, что работать в привате не будешь. Поэтому иди и танцуй, клиент заказал танец с закрытыми глазами. Оплату я уже приняла.       — Хорошо, — со вздохом пробормотал он. — Я… и правда — не заявлял. Сейчас переоденусь и иду.       Из зала доносилась музыка — бархатистый, надтреснутый голос европейской певицы вползал в пыльные коридоры закулисья «Луны», обволакивая влажный воздух тяжелой сладостью. Он цеплялся за стены, впивался в кожу, пульсировал в висках, заставлял напрягаться мышцы. Ван Ибо прекрасно знал эту песню, он и сам под неё много раз танцевал. Опять облачившись в рабочий костюм он шел по коридору в красную комнату, спрятанную за зеркальной сценой. Свободные черные штаны и длинными разрезами при каждом шаге открывали крепкие тренированные ноги, босые ступни оставляли на полу дорожку влажных следов, под свободную белую рубашку проникал воздух, только вот он ни капельки не холодил — за кулисами «Луны» было действительно очень жарко. Проходя мимо зеркальной стены он бросил взгляд в привычную полутьму зала, разрезаемую яркими лучами прожекторов: вечер уже подходил к завершению, девчонки в одних только стрингах соблазнительно гнулись на светящихся тумбах, мягко покачивая бедрами и оглаживая свои совершенные тела.       Ван Ибо устал — танцевать сегодня больше не хотелось. Раздражение кипящим бульоном бурлило внутри. За эти три дня Ван Ибо чего только не передумал и утром больше часа проторчал у входа в кампус — без студенческого пропуска внутрь уже было не зайти. Но Сяо Чжаня он, конечно, не встретил. В голове все эти дни бился только один вопрос: зачем он появился в «Луне» и тут же пропал снова? Неужели просто только для того, чтобы доставить Ван Ибо новую боль?       Он подошел к двери, потянул за черную ленту, висевшую у него на шее. Ладно, сейчас он наденет повязку, войдет в красную комнату, ещё один раз разденется перед чьим-то жадным взглядом и поедет домой, а завтра, вполне возможно, собеседование пройдет удачно, он устоится на нормальную работу и наконец окончательно уйдет из «Луны».       Странная ирония: когда-то Ван Ибо злился на Сяо Чжаня за то, что тот вынудил его уйти из «Луны». Теперь же, когда он танцевал лишь для заработка, каждый вечер в клубе для него становился пыткой. Особенно после того случая. После того, как он переступил последнюю черту. Теперь даже запах этого места вызывал у него тошноту, хотя разум твердил: ты сам сделал этот выбор. «Луна» всего лишь давала возможность — лёгкие деньги, быстрые деньги. Но какими «лёгкими» они были на самом деле…       Он быстрыми пальцам завязал на глаза повязку — шелк плотно охватил лицо, закрыв для Ван Ибо краски мира. Теперь лишь ресницы трепетали по слишком грубой для них ткани, бились об неё захваченными в клетку мотыльками. Ван Ибо медленно выдохнул и распахнул дверь. Разгоряченную кожу лизнула блаженная прохлада — в приватах и в зале кондиционеры работали исправно всегда.       В комнате уже звучала музыка — мягкий, чувственный соул. Ван Ибо сосредоточился, чувствуя на себе чей-то изучающий взгляд. Что же: три шага до небольшой полукруглой сцены, одно плавное движение — и он уже на ней, затем рукой потянуться вверх, ощутить под пальцами холодную гладкость пилона, уйти во вращение…       Его движения были выверены и точны, мышцы привычно включились в работу, руки крепко сжимали пилон, тело танцевало само — уверенно и свободно. Движения были настолько плавны и гармоничны, что Ван Ибо иногда казалось, что когда он танцует, кости в его теле становятся гуттаперчевыми и он может гнуться в любую сторону, совершенно не считаясь с возможностями человеческого тела. Он качнулся в сторону зрителя — звуки музыки, льющиеся из колонок, разбавил легкой, мелодичный звон. Видимо в бокале у зрителя был лед. И человек дернул рукой, не в состоянии удержаться. Ван Ибо хмыкнул про себя и прижался спиной к пилону. Ощутив, как прохлада металла держит позвоночник, он стал медленно соскальзывать вниз. Его ловкие пальцы привычным жестом расстегнули рубашку, плечо упало вниз, позволяя скользкому шёлку плавно скатиться по руке. Ещё движение… и его торс уже был обнажен. Замах… и с дивана послышался короткий сдавленный выдох. Все верно, значит брошенная рубашка попала в цель.       — Ибо, — совсем тихо, но шепот заставил вздрогнуть. Поверить в это было страшно, Ван Ибо могло показаться, померещиться, как это было уже множество раз. Он слышал его голос, срывал с глаз повязку, а на диване оказывался кто-то совершенно чужой… Лучше танцевать, лучше ни о чем не думать — сам себе приказал Ван Ибо, соскользнул в глубокий присед и грудью упал на холодный зеркальный пол. Ноги растянулись в шпагате.       — Ибо… — голос разорвал пространство — самый любимый, самый желанный, родной. Сердце замерло на одном ударе, будто ждало — сейчас снова обманут, снова окажется, что это очередная слуховая галлюцинация, очередной бред разорванной души. Сердце застыло… для того, чтобы оно смогло биться вновь требовалось еще одно…       — Ибо… — Ван Ибо шумно выдохнул и вытянул руки. Сцена под пальцами кончилась, ладони зависли над пустотой. Казалось время остановилось, а эта пустота сейчас и есть та самая бездна, куда Ван Ибо снова летит. Секунда, две, три… и на горячие пальцы легли прохладные руки. — Ибо, я не могу без тебя…       Повязка упала на шею — этот танец по краю уже невозможно было дотанцевать.       — Гэ, — выдохнул Ван Ибо и сорвался со сцены, рывком схватил Сяо Чжаня, притянул к себе, спрятал в широких ладонях, укутал в ширине своих плеч.       — Я приехал за тобой, — горячее дыхание Сяо Чжаня обожгло кожу, а слова — сердце. Ван Ибо замер, боясь что это сон. Шесть долгих месяцев пустоты, тоски, неизвестности. Шесть месяцев, в которые для Ван Ибо остановился мир. — Я взял два билета до Гонконга. На послезавтра. Если ты хочешь…       Ответом стал жадный, яростный, ненасытный поцелуй. Губы Сяо Чжаня — единственное, что имело смысл. Единственное, что могло утолить эту жажду. Ван Ибо впился в них, словно пытался наверстать всё потерянное время, все невысказанные слова, все незаконченные касания. Они сплетались воедино — дыхание, руки, тела. Зубы стучали о зубы, пальцы впивались в плечи, в волосы, в одежду, будто боялись, что если ослабить хватку то всё исчезнет, рассеется, как покрывающий сцену дым.       — Хочу, конечно хочу, Чжань-гэ…, — прошептал Ван Ибо, чтобы увидеть звездами сияющие глаза, опять провалиться в их бездну, и падать, а может лететь в её оглушающей бесконечности. — Ты же знаешь… я бы пошел за тобой на край света.       — Тогда летим.       И мир сузился до точки, до их рук, их губ, их сердец… бьющихся в унисон.