Ты — моя болезнь

Хёнджин не сразу понял, что влюбился. Это случилось медленно, неуловимо, как затмение, которое ты сначала принимаешь за облако. Сначала он просто ловил взгляд Феликса дольше обычного. Потом начал ждать, когда тот проснётся, чтобы первым сказать ему «доброе утро». Потом — следить за тем, что он ест, не забывает ли пить воду, слишком ли поздно ложится спать. Однажды он заметил, что его день начинается и заканчивается с «Ликс сказал…», «Ликс улыбнулся…», «Ликс засмеялся…» А потом он начал кашлять лепестками. Сначала — редкие, будто случайные. Маленькие, мягкие, бело-розовые, похожие на те, что он видел в парке около общежития, когда проходил мимо на тренировку. Он думал — аллергия. Может, пыльца, может, от запахов косметики. Но когда в одну из ночей он проснулся в липком поту, сгорбившись в кровати, а его горло выворачивалось от боли, он едва добрёл до ванной и закашлялся… не воздухом, не слюной, а лепестками и кровью — тогда он понял. Он заболел. Hanahaki Disease. Он не рассказал никому. Не мог. Как сказать кому-то, что ты любишь своего лучшего друга? Своего «братишку» из группы, человека, с которым делишь сцену, раздевалку, бытовуху, еду и тайны — но не сердце? Как сказать это Ли Феликсу, у которого глаза, как карамель, а смех — как лето, и который каждую ночь засыпает на соседней кровати, ничего не зная о том, что Хёнджин рвёт лепестками из-за его улыбок? Болезнь прогрессировала. Быстро. Слишком быстро. Сначала — он начал терять голос. Потом — сбивались дыхание и ритм. Потом — ночные приступы, когда он зажимал рот подушкой, чтобы не разбудить Феликса. Иногда, если было совсем плохо, шёл в ванную и сидел там до утра. Иногда писал в заметках: “ещё один день”, “держись”, “не говори ему”. Феликс начал замечать. Конечно, заметил. Он не был глупым. — Хён, ты весь бледный. — Ты снова кашляешь? — Ты почти не ешь. Хёнджин отмахивался. Лгал. «Переутомление. Ничего. Просто простыл. Всё хорошо». Он не знал, что делает хуже. Однажды Феликс увидел лепесток. Это случилось случайно — но, кажется, не случайных вещей между ними уже не оставалось. Хёнджин не успел смыть один из лепестков с раковины. Он думал, Ликс в душ пойдёт позже, но тот зашёл рано. И застыл. — …Это что? Хёнджин встал в дверях, он побледнел до цвета стен. Не придумал, как солгать. — Ты… ты тоже заболел? — спросил Феликс глухо. — Нет. Это не ты. Это… — он замолчал. Не мог договорить. Ты — причина. Ты — этот цветок. И ты же — лекарство, которого я не могу попросить. Феликс подошёл ближе. Его глаза были тревожными, сбитыми, как в ливень. Он всегда всё чувствовал. И сейчас чувствовал тоже. — Это я, да? Хёнджин хотел сказать «нет». Захотел вырваться, убежать, исчезнуть. Но рот сам выдохнул: — Да. Тишина. Только капли воды с крана. — Сколько… — голос дрогнул. — Сколько времени это продолжается? — Несколько месяцев. — Он опустил взгляд. — Сначала не знал. Потом… не хотел, чтобы ты… знал. Феликс закрыл глаза. Потом открыл. Смотрел так, будто Хёнджин был целым миром, который вдруг начал рушиться. — Почему ты мне не сказал? — Потому что ты не любишь меня. Эта фраза сказала больше, чем любой лепесток. С того дня всё стало иначе. Феликс не отдалился. Наоборот — стал ближе. Он больше не спрашивал напрямую, но следил за ним, держал за руку, клал ладонь на лоб. Они сидели рядом. Чаще молчали, чем говорили. Но лепестки не исчезали. Hanahaki не лечится участием. Она лечится взаимностью. Или операцией. Операцией, после которой ты перестаёшь чувствовать. Не только боль. Но и любовь. Хёнджин выбирал. Каждый день. Промолчать — и умереть с любовью. Или выжить — но забыть. Последний приступ случился через три недели после признания. Он потерял сознание прямо в комнате. Упал на колени, захлебнувшись кровью и белыми лепестками. Феликс закричал. Вызвал скорую. Руки тряслись. Он держал его голову, прижимал к груди, умолял не умирать, просил остаться. — Не смей! Не смей умирать! Я не отпущу тебя! Не смей… Я… я тебя люблю! Эти слова стали воздухом. Хёнджин вдохнул их сквозь боль, кровь, лепестки — и вдруг впервые за много недель смог вдохнуть по-настоящему. Он очнулся в палате. Белые стены. Белые простыни. Но дышалось — легко. Он тронул губы. Ничего не болело. Не было горечи, не было лепестков. Рядом сидел Феликс. Молчал. Держал его за руку. — Ты сказал… — начал Хёнджин хрипло. Феликс кивнул. — Я сказал. Потому что это правда. — Сколько… как давно? — Слишком давно. Просто я был глупым. Или трусом. Или ждал. Не знаю. Но ты был рядом. Всегда. А я думал — так и должно быть. А когда увидел, что ты умираешь от того, что я молчал — понял. Хёнджин закрыл глаза. А потом — рассмеялся. Сквозь слёзы. Сквозь хрип. — Ну наконец-то, Ликси. Блять. Наконец-то. Феликс склонился к нему ближе. Их лбы соприкоснулись. И в этой точке вдруг стало так тихо. Так светло. Так по-настоящему. Впервые за долгое время — в груди не цвели цветы. В ней билось сердце.