На вечеринке будет Кромсали?

Уже как три месяца он проживает в квартире Элвиса и пытается делать вид что всё хорошо. Иногда, жизнь вынуждает нас идти на уступки, жертвовать своим комфортом и удобством. А иногда и честью. И добившись сохранения этой неотъемлимой части внутреннего "я" , Тревиса Фелпса, блондин снова попал в капкан создававший иллюзию "отношений". Он уже и не помнил, каким раком оказался у порога дома того самого красноволосого педика с соседней парты. Он не виделся с ним со времён последней школьной тусовки, которая если быть честным, казалась чем то детским, мало-важным и до безумия далёким. Шатаясь от боли во всех частях истощённого, избитого и голодного тела он плёлся по пустынному утреннему Нокфеллу из за всех сил пытаясь удержать глаза открытыми. Голова расскалывалась, но он не мог перестать думать о Салли. Это начинало раздражать, любая мысль была далёкой и не существенной. Она проскальзывала как вода сквозь пальцы, и обязательно заканчивалась вопросом: "А как там Салли?" Сука, тебя не должно волновать где Салли. Сейчас этот мелкий пидор просиживает задницу в тёплом помещении, с котом на коленках.... "Возможно уже трахаеться с кем то другим" Он силой сжал зубы, почти до противного скрипа. О чём он вообще думает? Салли ничего ему не должен, Фишер ни в чём не виноват. Убожество. Ты САМ виноват во всём. Тем не менее, кто бы не был виноват, в любом случае расхлёбывает Фелпс. Если это карма - то она досталась ему сполна. В этом городе у него не осталось никого. Он давно сжёг даже самые хлипкие мосты, и сейчас все кто мог его утешить - жалкое внутреннее оправдание, постепенно превращающееся в удушающую саморефлексию от которой тянуло блевать. Ноги привели его в знакомый, неблагополучный район. Рядом был крошечный, нелегальный ларёк где продавец был пьяным большую часть смены, из за чего в любое время можно было подойти, и хоть бесплатно взять пару пачек с сигаретами или чего покрепче... Тем не менее он чувствовал - вот его конечная остановка. Быть может, он упадёт прямо сдесь, на коврике. Упадёт и больше никогда не встанет. Возможно, через пару месяцев его гниющее тело наконец заметят и сметут с пыльной мостовой, ровно так же, как какого нибудь грязного бомжа или наркомана. Никто и никогда не будет размышлять над тем, чей этот потрёпанный труп. Хотя, в этом итак больше нет смысла. Он никто и звать его никак, сына священника Тревиса Фелпса больше нет. Ничего нет. - Ты чё тут делаешь? Удивлённое хмыканье донеслось до его стремительно упывающего сознания как что то до рези знакомое и очевидное. - Стою. Не видно что ли? Он чувствует себя жалко, не в силах даже поднять глаз на собеседника напротив. Глаза адски горят, как и весь лоб. Тем не менее, он готов поклясться что чужой взгляд пару секунд медленно проходился по его телу, быть может с сопутствующим понимающим хмыканьем. - Нахуя стоишь? А чуть позже - Вот это тебя отделали, я сначала даже не узнал. Тревис. От того, как незнаокмец произнёс его имя, Фелпс вздрогнул. Перед ним стоял Элвис, мальчишка из девятого класса. Придурковатый, малость больной на голову. С бесконечными запасами травки и очень уж строгими родителями. Видеть эту ошибку природы мало хотелось, но всё же немного больше чем дворника, с поручением смести с асфальта его мёртвое тело, или сердобольных прохожих которым лишь бы посмотреть на избитого. - Тебя из дома выгнали? До тяжести в лёгких хочется усмехнуться. "Выгнали" - это ещё мягко сказано. Правильнее было бы -"вышвырнули". Как псину, схватив за шиворот и перед этим дав хорошего пинка для ускорения. Он театрально вскидывает руки и пытается улыбнуться порванными губами. - Как видишь, да. Попытка оканчивается хриплым кашлем и ужасным дискомфортом между рёбрами. Ощущение что те стиснуты, и стиснуты до предела, до адской невозможности, исчерпывающей немногочисленные ресурсы больного организма. Элвис присвистывает. - Погнали ко мне. Тревис удивлённо приподнял красные глаза - Что вот так просто? Элвис выдохнул дым, из неожиданно откуда взявшийся сигареты и дёрнул своим, анорексичного вида плечом - А почему бы и нет? Да и если честно, ты чувак выглядишь на данный момент как всратый зомби, без обид. Тревис снова усмехнулся - Ну, погнали. Сам предложил. И, если быть честным с собой, на этом всё. Больше не блондин, не раздобревший друг тему его тогдашнего попадения на улицу не обсуждали. Просто в один момент сошлись на том, что так всё и должно быть. Что Тревис поселиться у красноволосого в комнате, что они будут заваривать один бич-пакет на двоих а отец Элвиса, больной Альцгеймером будет путать Тревиса с девушкой. Быть может, оно так и должно быть?... Может быть, к чёрту все эти попытки стать нормальным? А вообще, Ему бы хотелось, что бы его оставили одного. Казалось, с каждым днём он становился всё старше. А чем больше он думал о своём ежесекундном старении, тем ближе оно подкрадывалось, принося с собою слабый ветерок соблазнов, связанных с житейским но очень простым желанием. Остаться в одиночестве. Порой, Тревис размышлял о том, что будь он немного отчаянней, подался бы в монахи. Более того, с таким же не свойственным ему удовольствием он принял бы и траур, и скоропостижную, мученическую смерть и не побрезговал даже податься в аскеты, лишь бы уйти от всей тех трудностей, что стеной зловещего предзнаменования возвышались впереди. Блондину было гораздо проще переносить всякое унижение, боль и заочное страдание, неся гордое бремя теории, что все те ужасы, свалившееся на его уставшие плечи - лишь искупление грехов перед Салли Фишером. Да-да, снова это имя. Он вспоминал его всегда. И когда пытался отбиться от похотливых рук слетевшего с катушек от безнаказанности и тотального превосходства Элвиса, и когда убегал от пошарпаной ментовки за то что крал еду и сигареты из лавки около дома красноволосого ублюдка, что уходил в очередной запой или наркотический Трип, забывая о том что он в квартире не один. И когда рыдал, смотря на своё отражение, всем своим нутром ощущая как гниёт и разлагается изнутри от слабости и бесконечной любви. Любви к голубоволосому однокласснику, обрывку избитого прошлого, которое истекало кровью, молило о грёбанной пощаде под ударами его же истощённых кулаков, но не в силах раствориться до конца. Всё должно было кончиться. Рано или поздно, любые страдания должны прекратиться. Вот только Тревис не чувствовал приближения этого священного конца. Только боль и отчаянье,которое усиливалось с каждым днём в квартире дружка, что не с того ни с сего решил оказать большую услугу старому однокласснику, буквально заперев дома,используя как блядского щенка, манипулируя его одиночеством, его слабостью и полнейшей отрешённостью, буквально отплясывая чечётку на сердце блондина. Элвис вряд ли даже думать мог о том, что Тревис носил под своим разваливающимся на куски гнилого мяса сердцем, и что так искусство прятал. Да и каким образом? Они и не взаимодействовали толком. Если конечно не считать те пинки в прихожей, те "дружеские прикосновения", и слюнявые поцелуи наедине. Он полюбил слоняться по улицам, будто беспризорник. Он привык к сигаретам вместо еды и дешёвому, отвратительному энергетику вместо сна. Улицы манили его, они открывали перед ним незримые миры, новые возможности и пространство для самобичевания. Сколько он уже живёт так? Месяц? Два? Пол года? Всё равно. Он научился жить так, и возможно когда нибудь сможет наслаждаться этой проклятой жизнью, больше похожей на жалкое существование, в шаге от полного внутреннего разрушения и громкого, личностного краха. А может и нет? То был обычный промозглый вечер. Под курткой слабым покалыванием на голых ключицах отдавался медный крестик, руки и щёки обжигало холодным ветром. Он стоял около разваливающегося забора местной забегаловки, что по сути своей являлась ничем иным как простым притоном для слишком уж молоденьких проституток и торговцев такими же интересными, как и запретными вещицами. Что он делал тут? Бог его знает. Важно было не это, важно было то что он мог придаться своим жалким местам и печальным воспоминаниям. И всё таки, он не смог вычеркнуть из жизни. Поступив тогда как трусливый мудак он сделал хуже и себе, и ни в чём не повинному Фишеру. Он доставал дрожащими пальцами сигарету, когда сквозь пелену тумана разглядел слабый, еле зримый силуэт. Дыхание спёрло. Да что уж спёрло, ему показалось это был сделанный мгновение назад вдох, был последним в его жизни. Впереди маячил никто иной как голубоволосый Садли-Кромсали. Он совсем не изменился, всё такой же невысокий и худой, с теми же девчачьими хвостиками и в той же керамической маске. Будто не было тех месяцев разлуки между ними. Будто время текло только для Тревиса, будто перечень лет не коснулись этого божественного создания. Кромсали, тем временем, непринуждённой походкой продифилировал мимо, оставив после себя шлейф гейских, но таких до дрожи приятных духов.... Слова застряли в горле, внутренний голос не то отца, не то самого господа наконец притих, уступив места тому самому "дурацкому" зову сердца, фигурируещем в таком большом количестве советов, данных ему в этой жизни. И как раз в этот момент Тревис почувствовал безумие, растекающиеся по ослабевшему за время ненужной разлуки телу. Несказанную смелость, от которой захотелось задержать дыхание, что бы не упустить. Он дёрнул прохожего за плечо ни на каплю не сомневаясь, в его личности. - А?... Недоумённо пискнул голос и он наконец обернулся, явив глазам Фелпса ангельское лицо, к сожалению, являющееся лишь очередным миражом разыгравшейся не на шутку фантазии. - Салли... Во взгляде под керамической маской моментально пронеслись вереницей воспоминания - А, Тревис. Это ты. Равнодушно и глухо донеслось из под маски. - Ха-ха, да... Хрипло, от долгого молчания вырвалась бездумная фраза из блондина. Казалось, даже глухой голос из под фальшивого лица звучал твёрже и громче, чем этот жалкий хрип. - Ты что то хотел? Хреново выглядишь, если честно. Хмыкнул, с долей надменности Сал. Внутри ночными бабочками закопошились забытые ощущения. - Ага, "спасибо" что подметил. Если что, ты не первый кто говорит мне это, Салли-Кромсали. Очередное хмыканье, но будто бы более тёплое. Блондин задрожал как будто в лихорадке при мысли, что голубоволосый теоретически , мог сейчас улыбаться. - А если серьёзно, Тревис. Что тебе нужно? Опять хочешь поиграться? Сука. - Нет. Процедил блондин сквозь зубы, до побеления костяшек сжав кулаки в карманах куртки. - Сколько прошло после вечеринки? Салли удивлённо хлопнул ресницами и недоверчиво процедил, будто сомневаясь в его, Фелпса, вменяемости. - Год, может чуть-чуть больше. А это что то меняет? Но звуки для Фелпса как будто отключились. Год. Чёртов год он убивался, пытаясь "жить". Классная же жизнь получилась, просто потрясающая. Такая жизнь, что он даже её не запомнил. Все прошедшие месяцы ощущались как комок боли, растекающейся по горлу как отвратительное, самое горькое пиво. Салл же, безусловно, был стремительно-действующим Аспирином в этом разросшимися до необъятных размеров, воображаемом мире. - Ау! Тревис, ты тут вообще, нет? - Я не хотел. Салли удивлённо выдохнул, и даже чуть дёрнул плечами. - Чего?... - Я не хотел всего этого... Тревис почувствовал потребность в опоре. Он схватился рукой за гнилой забор и выдохнул сквозь плотно сжатые зубы. На одном дыхании он начал свою "исповедь", почти не моргая и спотыкаясь на словах, тем не менее произнося их ровным и чётким голосом. - Я не хотел что бы так получилось. Я просто был не прав, и ты совсем не лишний. Я.... Прошу прощения... Ногти впились в гнилое дерево с болезненной силой. - Что так поступил с тобой. Это было неправильно. Салли фыркнул и сложил руки на груди. - Так. И что? Мне теперь откланяться тебе, Фелпс? Поблагодарить? "Слава богу, Тревис! Это такая честь, я - не лишний!!!" И почему? Почему же ты так поступил со мной, Тревис? Голова закружилась. "Сейчас упаду, и всё" Пронеслось в почти не трезвых от тревоги мыслях, и с сухих, кровоточащих от нервных покусываний губ сорвалось заветное, отдавшееся шершавой болью внутри: - Потому что, люблю. Салли вздрогнул, как напуганный кролик, и замер в нерешимости. - Я... Фелпс почувствовал как комок в горле превращается в узел, туго скручивающийся в районе гортани. Слишком долго он ждал, слишком долго болело. Настолько долго, что он в принципе перестал чувствовать. А теперь... Чувства снова накрыли с головой, и он бездумно, без малейших сожалений которые безусловно, придут позже липким, стыдливым раскаянием, прошелестел: - Прошу, ничего не говори. Можно... Можно я тебя поцелую?... И Салли не сопротивлялся, когда Тревис наощупь, будто прокладывая дорогу к свету в кромешной тьме, стянул с него маску, сделав заключительный порыв вперёд. Поцелуй был таким долгожданным, таким серьёзным и действенным, что Тревис в миг начал плавиться. Складывалось ощущение, сравнимое с тем, если бы он очень, очень-очень долго не спал, и вдруг - наконец провалился в самый прекрасный сон, или подобно умирающему от нестерпимой жажды сделал глоток воды из родника. Этот сладковатый вкус, это влажное чувство чужого языка. Нежные губы и трепещущие веки напротив - всё, чего он хотел. Но это сладостное мгновение резко рассеялось, когда с влажным звуком, голубоволосый с усилием оттолкнулся от него. Улица снова дала о себе знать таким же резким порывом ветра. Фишер вмиг стал печально-серьёзным и легко защёлкнул ремни на протезе, аккуратно поправив волосы. Тишина между ними крепла, пока Салли нервно прокашлялся и не протянул, почти по детски отводя глаза. - Мне надо это обдумать. При мысли о разлуке, всё внутри Тревиса сжалось как грязная губка. Он поддался вперёд, и попытался было что то сказать, но Сал прервал его одним лишь взглядом, монотонно продолжив. - Надо иметь в виду, что мы уже не маленькие дети. И так легко всё не получиться, имей в виду. Помедлив пару секунд Салли спокойно прикрыл глаза. - К тому же, ты эту кашу заварил - ты и расхлёбывай, Фелпс. Едко отметил протезник, отчего внутри уязвлённого Фелпса начало закипать былое бешенство. - Тем не менее, я уверен, мы ещё встретимся. Когда оба будем готовы. Тревис цыкнул и закатил глаза. - Ты вообще уверен в своих словах, Кромсали? Сам себе противоречешь. Салли в ответ, не на секунду не теряя той невозмутимости не поскупился съязвить: - Кто бы говорил, Тревис. Фишер развернулся, и пошёл. И лужи плескались у него под кроссовками. И волосы развевались на ветру. А Тревис мерно прохрустел костяшками, выдыхая, что бы подготовить себя к очередной порции одиночества. Но крайне глупо думать, что оно продлиться вечно.