Вымощенная благими намерениями

Отгремели барабаны, сталь более не звенела и крики мужчин, умирающих и побеждающих, более не были слышны за стенами замка. Битва при Черноводной окончена в пламени дикого огня, в сиянии золотой розы и золотого льва. Но сколько крови было принесено, чтобы эта победа свершилась?

Будто бы отвечая на вопрос, один из армии Ланнистеров болезненно зашипел, а вскоре болезненно простонал, с силой откинув голову назад на подушку, которая уже успела пропитаться его кровью из-за раны на затылке. Но Линвэнь не прекращала своих действий, ее руки были точны и быстры, как у знающей свое дело швеи — покрытые засохшей и свежей кровью пальцы продолжали зашивать глубокий порез на бедре раненного рыцаря. Ее янтарные глаза пристально следили за движением иглы, но она была вынуждена делать паузу каждый раз, когда затягивала нить из-за очередного сдавленного стона. — Если... Если я все же умру, пожалуйста, передай моей матери и отцу, что я сражался храбро, — сглатывая, он с дымкой в глаз косым взглядом поймал ее безэмоциональное лицо, но у нее было ощущение, словно его голубые глаза постепенно смотрели сквозь нее. Его учащенное дыхание постепенно становилось все более отрывистым. Она уже не раз за сегодня видела эти признаки, но ни разу это не побуждало ее остановится. Линвэнь продолжала направлять иглу, зашивать его рану, затягивать нити. — Вы сами об этом скажите им, сир, — слышится ее мягкий, но прохладный голос, словно некое перепутье между Летом и Зимой. Она делает еще один шов, ее глаза поднимаются к лицу рыцаря, но ответ ей послужил лишь медленный, последний выдох. Его голубые глаза безжизненным, стеклянным взором устремились в потолок, словно одним взглядом он прокладывал себе путь наверх, где должен был ждать Бог-на-Земле и его мать, Дева-Сотканная-Из-Света. Руки Линвэнь остановились тут же, пока она смотрела за тем, как последние признаки жизни в молодом рыцари угасли, словно ночная свеча, которую задували с наступлением утра. В янтарных глазах мелькает что-то, что отдаленно напоминало сожаление, брови едва дернулись, но вскоре с ее губ сорвался лишь едва слышный выдох. Еще одна жертва, еще одна душа покинула этот мир. Приподнявшись с колен, Линвэнь тыльной стороной ладони вытерла лоб от пота, направляясь к медному тазу с водой. От крови раненных солдат Ланнистеров и Тиреллов вода стала мутного, отвратительного оттенка, мыть руки в такой воде бессмысленно, но выбора не было. На войне зачастую ни у кого не было выбора, Линвэнь поняла это еще на своей родине. В Золотой Империи Йи Ти борьба за власть никогда не заканчивалась, преследуя и высокородных, и крестьян, заставляя всех платить по счетам. На каждую золотую монету найдется меч, на каждую благородную семью найдется путь свержения или убийства, а на каждого простолюдина найдется неудобное время или место, когда он оказывается между двух огней. От мыслей ее отвлекает очередной крик где-то неподалеку, заставляя ее резко повернуть голову, бросая взгляд через плечо. Септы и мейстеры носятся от койки к койке, запах макового молока в воздухе был настолько едкий, что с непривычки многих тошнило прямо на себя или на пол, добавляя работу прислуге Красного Замка. Обычно безэмоциональное лицо Линвэнь на мгновение становится гримасой, передающую отвращение. Но не к тому, что она видит, а к самим обстоятельствам. Барды вряд ли сочинят песню о Битве на Черноводной, выделив место для умерших, раненных и больных. — Эй, ты, — поток ее жестоких мыслей нарушает низкий голос со стороны, принадлежавший одному из Красных Плащей. — Королева-Регент желает тебя видеть. Ответа ждать он не стал, но Линвэнь отчетливо видела его ответ и без слов. Она нередко сталкивалась с отвращением к самой себе, словно она была и этим едким запахом в округе, и рвотой на полу, кровью, что пропитала простыни на каждой койке. Но времени не было. Кратко окинув взглядом помещение, она вскоре сошла с места, тихо следуя в темный, сырой коридоря ведущий к лестнице, что должна была вести на верхние этажи Красного Замка.

***

Под тихий звон брони, под шелест красных плащей и ее белого ханьфу¹ звучали шаги, пока дверь в покои Королевы не открылись с тихим скрипом. Линвэнь не цеплялась взглядом за окружение, все ее внимание сосредоточилось на Ее Милости Серсеи, которая полулежа на тахте вглядывалась в вино на дне своего кубка. Взгляд у Серсеи всегда был острый, пронизывающий, говорящий о пережитой боли и обиде на весь мир, от чего Линвэнь не скрывалась. Уже два года прошло с тех пор, как ее пьяный муж, а теперь и мертвый отец королевства согласился с просьбой лорда Вариса и принял ее на службу. Но сейчас по недоверию в зеленых глазах Линвэнь могла сказать, что сказки Вариса об ее начитанности и мастерстве не убедили Королеву в том, что относится к ней подобающе. — Мой брат ранен, как и отец, в одной и той же битве. Есть в этом нечто ироничное, не так ли? Боги жестоки в своих шутках, — она не сдерживается, отпуская саркастичный и едкий ответ с легкой, пьяной, но не менее ядовитой улыбкой. Ее глаза, подобно ястребам, выискивают слабое место, чтобы вцепиться в него, но не находя в лице Линвэнь ничего интересного, Серсея отворачивается, лишаясь той опасной радости на лице. — Пицель годится лишь на то, чтобы изображать из себя идиота, а Варис пел о том, как твое лечение в некоторых случаях даже помогает избежать смерти. А Лорду Деснице необходимо сделать именно это. Любой ценой, ты поняла? — Да, Ваша Милость, — все тем же тихим голосом отвечает Линвэнь, еще пару мгновений изучая перед собой фигуру Королевы, пока та не отмахнулась рукой, знаменуя тем самым конец аудиенции.

***

Под звон стеклянных склянок с отварами, бальзамами и снадобьями в своих едва освященных покоях, Линвэнь только блуждала среди коридоров собственных мыслей. Она совершает действия по наитию, а мысли все так же приходят к одному и тому же вопросу.

А существует ли он вообще?

Выбор.

Она могла бы отказать Королеве-Регенту, отправляясь в руки судьбы и занесенного над ее шеей мечом палача. Или же в грязной яме Блошиного Дна, где более никто не станет спрашивать ее имя, не будет приказывать. Лишь оценивать, чтобы подороже продать в ближайшем борделе. Разве это справедливо? Действительно ли это можно расценивать, как выбор? Линвэнь задавалась этим вопросом слишком давно. И даже сейчас, стоя перед двумя стражниками с тяжелыми и мрачными лицами перед дверям в Башне Десницы, она так и не смогла ответить на вопрос, который уже откровенно и нагло мучил ее. Скрип и щелчок дверей позади оповещает о том, что если выбор и нужно было сделать, то задолго до этого момента. Теперь ее встречал просторный кабинет, в середине которого стоял длинный стол из темного деревья, шесть высоких стульев. Должно быть, здесь и планируются проводить собрания Малого Совета в скором времени, ведь Линвэнь удостоилась лишь единожды побывать в зале Малого Совета, что было расположен этажом ниже, в другом крыле замка. Это был первый и последний раз, когда она застала Роберта Баратеона, который был вусмерть пьян и разглагольствовал о том, что "золото нужно лишь для того, чтобы тратить, считать его обязан Мастер над Монетой и старый Ланнистер". И как показала судьба, старый Ланнистер в действительности до сих пор считал его, а пьяный Король был в семи преисподнях. Это заставило ее в очередной раз вздохнуть, прикрыв глаза на ходу. Сейчас ей нужно сделать все для того, чтобы лорд Ланнистер не отправился в то же место, о котором раз за разом андалы припоминают при бедах. Чем ближе ее шаги были к покоям, тем отчетливее она слышала затрудненное дыхание, которое уже свидетельствовало о боли, которую раненный пытался подавить любым возможным способом. Дверь легко поддается, глаза Линвэнь невольно и сразу смотрят на кровать, что была прямо перед ней. Его глаза прикрыты, но в лучах полуденного солнца заметны капли пота на висках. Но даже когда она тихой поступью подходит ближе к кровати с балдахином, опуская небольшую плетеную корзину на маленьком столике, ее изучающий взгляд не находит ярких признаков острой или мучительной боли на его лице. Лишь сжатая челюсти, кулаки, которые лорд Тайвин сжимал и разжимал, вздымающаяся широкая грудь, которая была наспех, но все же туго перевязана мейстерами. Но ее внимание в первую очередь концентрируется на алом пятне на льняной ткани, которое постепенно становилось все больше. Тайвин же открыл глаза, тут же впиваясь в нее взглядом, пробирающим до костей. Словно почувствовав чужое присутствие, подобно хищнику, яростно охраняющему свои земли. Поначалу Линвэнь хотелось сделать полшага назад, но она подавила это чувство, стараясь сохранять прежнюю безэмоциональность. — Кто ты? — его голос звучал тихо, но она бы не стала себя обманывать. В низком тоне отчетливо было слышно неодобрение, граничащее с тем, что она уже давно научилась распознавать. Линвэнь лишь было непонятно одно: его неприязнь складывалась так же из-за ее внешности, выдающей в ней чужака, или же из-за самого ее присутствия. — Мое имя Линвэнь, милорд. Я целитель, присланный вашей дочерью, — ее голос же звучал тихо, но не из-за неуверенности, а из-за привычки. Она лишь единожды в своей жизни повышала голос, и это был случай, о котором она не желала вспоминать вовсе. Похоже, ее ответа было достаточно, чтобы он низко промычал и отвел взгляд, в очередной раз сжимая челюсть. Сомнения? Недовольство? Предполагать, с чем связана такая реакция было бессмысленной затеей по мнению самой Линвэнь, у нее была четкая цель и задание, которое ей необходимо было выполнить. Снадобья, мази, иглы, нити и благовония. Личность раненных и их прошлое не имело значение, не для ее рук. Потому и медлить она не стала — ее ладонь достала маленький нож, при виде которого лорд Тайвин тут же напрягся, а его руки дернулись, как и верхняя часть тела в попытке встать. Но сама рана помешала его намерению защитить себя от угрозы, которую он ожидал от незнакомки с другого края мира, вынуждая его вновь лечь и болезненно выдохнуть. Линвэнь же лишь медленно, почти нежно разрезал слои ткани, которые уже успели пропитаться его кровью. Рана уже была зашита, но уже по первому взгляду она понимала, что зашивали наспех, из-за чего глубокий порез вдоль плеча открылся вновь. Где-то уже мелькали белые пятна, оповещающий о процессе гниения. Ее пальцы лишь едва коснулись раны, но он лорд Тайвин, сдерживающий кипящий гнев внутри дернулся вновь, выплевывая сдавленным, но не менее острым тоном. — Долго ты будешь стоять без дела? Она не ответила, не считала нужным, ведь прекрасно понимала, откуда шла эта злость. Ее учитель некогда говорил, что все эмоции и чувства людей, переживающих боль, никогда не стоит обращать на себя. Это последствие боли, с которой каждый целитель обязан помочь. Потому вновь убедившись, что, скорее всего, гниение началось из-за недостаточной обработки раны и кривых швов, Линвэнь отошла, чтобы достать из собственной корзины нити, одну из чистых игл, которой она не пользовалась уже долгие месяцы и всячески промывала в горячей воде, а также две склянки. Ее шаги были быстрыми и тихими, когда она схватила ближайший пустой кубок, сразу же выливая содержимая одной из склянок, а после медленно поднося кубок ко рту лорда. — Что это? — он спрашивает грубо и хрипло, хмурясь и с неприкрытым недоверием прожигая взглядом кубок перед собой. — Это снадобье из корня мака и листьев манторо, это поможет облегчить боль, — ее взгляд все так же непреклонно направлен на край кубка, который после пары мгновений сомнений все же обхватывают тонкие губы лорда Ланнистера. Пока он пьет снадобье, она тихо продолжает. — Это необходимо, потому что ваша рана открылась снова. Мне снова придется зашивать ее, а это причинить вам куда больше боли, нежели в первый раз. Ее объяснения, судя по тому взгляду, который она получила после не были убедительными. Глаза лорда Тайвина были чуть темнее, нежели глаза его дочери, и вместе с этим его взгляд был куда более тяжелым, леденящим, нежели горящий злобой взгляд Серсеи. Ни то, ни другое Линвэнь особо не волновало. — Делай то, что от тебя требуется, — на очередном тяжком выдохе он чеканит каждое слово, не разрывая зрительного контакта, словно бы тем самым желая, чтобы каждое слово было вбито в ее голову. — Молча. Большего ей и не нужно было. Уже при обрезании нитей его руки сжимались до белых костяшек, челюсти в очередной раз были сжаты, словно его гордость не позволяла ему разжимать их, чтобы, не дай Семеро, кто-то услышал его боль. Но когда Линвэнь открыла еще одну склянку и первая капля темно-серой жидкости упала на открытый порез, то от стен покоев впервые отразился сдавленный, низкий и болезненный стон. Нередко целители, как и мейстеры тихо заверяют, что боль скоро утихнет, тем самым давая себе больше времени, но ей четко приказали молчать. Потому с каждым гортанным мычанием, с сжатыми в его стальной хватке простынями она не сказала ни слова, сохраняя прежнюю собранность, пока внимательные глаза следили за тем, чтобы снадобье из стебля пылающей лилии как следует позаботилось о том, чтобы остановить гниение. Вскоре Пылающая Лилия оказалась подле корзины, а она с тихим шелестом все того же белого ханьфу опустилась на колени перед постелью. В ход пошла игла и сухожильные нити. Ни единого слова более не было слышно сегодня среди этих стен, только редкое кряхтение и шипение сквозь сжатые зубы, пока ее пальцы с тем же уверенным умением вели иглу сквозь его плоть. Солнце уже почти зашло, когда она наконец закончила. Прислуга потревожила ее лишь единожды своим присутствием, Линвэнь тихо попросила принести теплую воду и вскоре они стали теми, кем всегда и были в этом замке — тенями, зажигающие канделябры и факелы. Ее длинные пальцы и ладони вновь были испачканы в крови, но этот вид уже давно не вызывал в ней никакого отклика. Тщательно вымыв руки, она также позаботилась, чтобы убрать следы крови с плеча и груди лорда Тайвина, который уже не пытался бороться с усталостью, которую ему принесли последние пару часов. Вся устрашающая бравада исчезла, осталось лишь тяжкое дыхание и закрытые глаза, пока она перевязывала чистой тканью его плечо. "Перед болью, как и перед смертью все равны. Неважно, боль эта в теле или в душе," — отозвался тихо голос ее учителя. Она всегда была тихой, кто-то бы решил, что она старается не привлекать внимание, как это делали слуги, но Линвэнь делала это лишь с заботой о тех, кому она помогала. Лишнее напоминание о присутствии могло в очередной раз вызвать неприятные ощущения, а за ними с новой силой вернется и боль. Образы солдат, не мало из которых сегодня покинули этот мир всплыли в ее разуме, пока она зажигала благовония от пламени одной из свечей. Сделанный ею выбор, скорее всего, сохранит жизнь тому, кто сегодня отправил на смерть множество жизней. Того, кто сделал это далеко не в первый раз, она была в этом уверена. До этого ей не требовалось сомневаться в собственных действиях, ведь каждая душа заслуживала спасения, но сейчас Линвэнь спрашивала себя, приведут ли ее благие намерения к спасению или еще большему разрушению? Уже второй раз за сегодня ее лицо исказилось, выдавая ее внутреннюю борьбу. Но она лишь отогнала эти мысли парой резких движений руки, а после оставила еще горящие благовония на комоде, прежде чем направиться к двери.