Её не будет

Пахнет спиртом и каким-то жирным кремом, который всегда впитывается не до конца — остаётся в воздухе, на коже, на стакане, если не вытереть ладонь. Кто-то открыл окно, и теперь с улицы тянет морем. Тем самым, сочинским, которое почему-то отдаёт не солью, а мокрым бетоном. На подоконнике стоит бутылка. Наполовину пустая. Или полная. Ей не принципиально. Два пластиковых стаканчика — один чуть сжат, как будто его держали сильнее, чем надо. Рядом — сценарий с загнутым уголком. На титульный лист капнуло что-то тёмное — не вино, кофе. Наверное, оставшийся от гримёра. Они пьют молча. Это не тост и не жест. Просто так получается. Один глоток — и ещё один. Никакого «ну, за сцену», никакого «держитесь, мне тоже страшно». Только эта странная тишина, в которой всё уже произошло, но ещё не успело отзвучать. Белый пиджак висит на спинке стула — один рукав соскользнул и касается пола, теряясь среди сумок, проводов и чьих-то забытых туфель. Она сидит прямо, колени вместе, ладони на бёдрах — в осанке читается привычка держать себя под контролем, выработанная годами на сцене и вне её. Зелёное шёлковое платье струится по ногам, собирая на себе мягкий свет лампы и тихо шелестя при каждом движении. Она встаёт медленно, с той осторожностью, как будто решение зрело не минуту, а всю вечность, и, не оглядываясь, идёт вперёд — в отражение, в то, что можно назвать делом. — Вы куда? — тихо, сдержанно, но с едва заметной тревогой. — Нужно привести волосы в порядок, — спокойно. Пальцы медленно перебирают на столе всё подряд в поисках флакона. Крышка лака упрямо держится, несмотря на усилия — привычное движение почему-то даётся с трудом. — Не могу открыть, — признаётся честно. — Давайте я, — подходит ближе и протягивает руку, словно это всего лишь жест вежливости, а не попытка отвлечься от чего-то большего. Колпачок сдаётся ей сразу, с коротким звуком, будто и не был против вовсе. — Спасибо... это, наверное, нервы, — улыбается коротко, как бы извиняясь. — Что, коньяк не помог? — Не особо, — нажимает на распылитель чуть дольше, чем нужно, не замечая, как в воздухе зависает плотное облако. — А вам? — Ну, если откровенно… — Ой, кажется, переборщила, — перебивает, быстро опуская руку и пытаясь аккуратно смахнуть лишнее с волос. Пауза растянулась, слова застряли где-то между ними. Внезапный стук в дверь резко прервал тишину: — Через пять минут мотор! Они выдохнули одновременно. Посмотрели друг на друга, будто ища спасения. — Ну, перед смертью, говорят, не надышишься… — Это точно. — А по поводу волос не переживайте. Выглядит как… мокрый эффект. Обе улыбнулись, и смех тихо разлился по комнате. — Вы правы, — мягко сказала она, — пусть зрители думают, что моя героиня тоже участвовала в ночном заплыве.

***

Площадка освещена тускло, но этого хватает — всё остальное достраивает воображение. Камера уже включена, ассистент в наушниках что-то проверяет сбоку, кто-то шепчет текст, кто-то зачем-то ищет зонт. Они стоят в кадре на расстоянии вытянутой руки, как и полагается партнёршам. Не по фильму — по сцене, по гравитации момента. Молчат обе. Всё, что должно быть сказано, уже было — там, в гримёрке, между крышкой от лака и случайным смехом. Им не говорят «мотор». Только просят встать чуть ближе, чуть левее, как будто всё, что будет, зависит от точной геометрии шагов. Уже не репетиция, но ещё и не дубль. Просто пауза — та, что тянется дольше, чем нужно. — Минутная готовность, все посторонние из кадра! — режиссёр выстрелил приказом, без капли сомнения в голосе, заставив всех немедленно двинуться. Площадка мгновенно опустела — остались только двое, стоящие слишком близко. Их взгляды встретились, и тихий кивок стал немым пожеланием удачи: «ну, с Богом». — Так, всё, приготовились! С момента «тушь растеклась». — Голос звучит раздражённо и хлёстко, без церемоний, чтобы тот, кто ещё не собрался, почувствовал, что лично подводит всю съёмочную группу. Хлопушка — и никакого «начали», только чужие взгляды за кадром и холод в коленях. — Ну, как я вам? — Тушь растеклась, — почти шепчет, уже протягивая руку — пальцы осторожно касаются кожи под глазом, стирают тёмную крошку, задерживаются слегка дольше, чем нужно, скользят ниже и как бы невзначай придерживают щеку. Глаза поднимаются к глазам напротив, останавливаются на мгновение, опускаются, задерживаясь на губах, снова поднимаются — дыхание становится тяжелее, пространство между ними сжимается, шаг сокращает дистанцию, и губы встречаются — тихо, почти робко, будто впервые. — Стоп! — звучит коротко, как выстрел. — Поправьте им тон, всё блестит. Они отстраняются, взгляды цепляются друг за друга буквально на секунду, потом убегают в сторону — словно боятся признать то, что только что произошло. Два гримёра подскакивают одновременно, каждый со своей кисточкой наперевес, сталкиваясь плечами у границы кадра. Руки путаются, движения сбиваются, и в этой нестройной хореографии нарастает странное, и без того липкое напряжение. — Всё, достаточно, — уже мягче, но с нажимом, — посторонние из кадра. Ещё один дубль, приготовились… — Тишина на площадке! — добавляет ассистент. — Хлопушка! Звонкий щелчок — и всё по новой. — Ну, как я выгляжу? — игривее, чем в прошлый раз. — Тушь растеклась, — вполголоса. Тянет к ней руку, но теперь касается не сразу — на мгновение замирает у лица, потом аккуратно стирает пятно под глазом, пальцы скользят в сторону, дотрагиваются до скулы и остаются там. Поцелуй получается смазанным, неловким. «Я, кажется, сделала что-то не так» — «Ну вот, опять из-за меня переснимать» Но заветного «стоп» не слышно. Только помощник режиссёра вскакивает с места и нервно машет руками в воздухе: ну, ну, продолжайте... — Ты так упала неловко, просто завалилась на меня. — С запозданием, но идеальной интонацией. Ухмылка, разворот — и она уходит в темноту аллеи, жмурясь от того, как нелепо всё произошло. Неважно. В кадре этого не видно. — Стоп, снято! Перерыв пятнадцать минут. Потом — поправки по гриму и следующая локация. — Как? — они говорят почти хором, но одна замолкает из уважения. — Мы же плохо сыграли... — Вы хорошо прожили. — Но что на счёт ещё одной попытки? — Её не будет.