Искусство соблазнения очень грустного кота

Он снова смотрит. Не нужно оборачиваться — я знаю. Его взгляд — как ожог, как воспалённый укус насекомого, расползающийся под кожей. Он липкий, тянущийся, как сахарный сироп, обволакивающий мне затылок и плечи и сползающий вниз… к ягодичной мышце. Я стою у доски, вывожу мелом формулы для магистрантов и делаю вид, что не чувствую, как меня методично и бесстыдно раздевают сейчас, что не вонзают глаза мне в поясницу, не облизывают воображением каждый шов на пиджаке. Это превратилось в отвратительную рутину. Мо Вэйюй. Или Мо Жань — какая разница. Пёс остаётся псом, независимо от клички. Он устроился на третьем ряду, развалился, как дома. Подпирает челюсть кулаком, расставляя бёдра, с приоткрытых уголков губ капает слюна, и взгляд… немигающий, расфокусированный и затуманенный похотью, абсолютно животный. Взгляд кобеля, учуявшего течную суку. Примитивно. Позорно. Омерзительно. До ломоты в челюсти. Ярость вспыхивает под рёбрами, зарождается где-то в солнечном сплетении. Хочется развернуться, швырнуть в него мел, стереть эту тупую, похотливую ухмылку с его лица. Хочется закричать: «На что ты уставился, ублюдок?» Не дождётся. Давать любую реакцию, которую эта скотина так отчаянно требует к себе, в этом я уверен, — это капитуляция. Это значит признать его животный напор. Проиграть скотине? Никогда. Заканчиваю формулу и нарочито медленно поворачиваюсь к аудитории. Взгляд скользит по лицам — мимо третьего ряда, словно там пустое место. Ши Мэй на первой парте старательно записывает, улыбается вопросительно. Киваю ему. Пусть видит — внимание достаётся достойным, а не слюнявым псам на галёрке. — Вопросы? Тишина. И в этой тишине я слышу, как он — тот, на третьем ряду, — сглатывает. Слышно. Слишком громко. Я сжимаю мел в руке так, что он крошится, пачкая пальцы белой пылью.

***

После пар заглядываю в кондитерскую через дорогу. Знаю же — приползёт следом. Как приучен. Молочный пудинг, карамель. Тёплый раф. Мой столик. Моё место. У окна. Сажусь, делаю первый глоток. Напряжение, копившееся весь день, начинает отступать. Я почти расслабляюсь. Через две минуты дверь открывается и входит он. Не таясь, не прячась в тени, он садится за столик напротив, через проход. И смотрит. Я поднимаю глаза от своего десерта и впервые за всё это время смотрю прямо ему в лицо. Сидит за столиком в самом углу, почти скрытый в тени фикуса. Сидит и смотрит на меня. В его руках нет ни чашки, ни десерта. Только полупустая, сжатая полулитровая бутылка воды, которую он стискивает между соединёнными ладонями. И в его взгляде сейчас нет той тупой похоти, что была в аудитории. Есть что-то другое. Что-то хуже. Пристальное любопытство. Он смотрит на то, как я ем. Идиот. Кровь снова ударяет в виски. Я демонстративно, с преувеличенным удовольствием, доедаю последний кусок. Медленно допиваю кофе, не сводя с него презрительного взгляда. Он не отворачивается. Пусть смотрит. Пусть давится своей похотью. Я доедаю пудинг до последней капли, кладу ложку на блюдце. Я встаю, расплачиваюсь у стойки и иду к выходу. Проходя мимо его столика, не удостаиваю его даже взглядом. Но когда дверь за мной закрывается, я бросаю короткий взгляд через стекло. И вижу, как он, этот пёс, тут же вскакивает, подходит к моему столику, садится на мой, ещё теплый, стул. И, взяв мою же ложку, начинает жадно, по-собачьи, слизывать с тарелки оставшиеся крошки и капли сиропа. Смакует. Меня едва не стошнило прямо на тротуар.

***

На университетской парковке его мотоцикл снова стоит рядом с моей машиной. Вульгарная железяка. Хром, кожа, понты. Он стоит так близко к моей скромной, серебристой «Хонде», что кажется, будто он пытается её… поиметь. Это отметка территории. Первобытный, неандертальский жест. «Я здесь. Я рядом. Я знаю, где ты». Я игнорирую его. Сажусь в машину и уезжаю. Вечером, по дороге домой, я слышу его. Оглушительный, варварский рёв мотора, который вклинивается в ровный гул городского трафика. Я смотрю в зеркало заднего вида. Он едет позади. Не приближается, не пытается обогнать. Просто держится на расстоянии в три-четыре машины, но его рёв заполняет салон, вибрирует в груди. И там, в груди, начинает просыпаться липкий страх. Когда я сворачиваю на съезд к своему дому, он не отстаёт. Когда я останавливаюсь перед воротами подземного паркинга и жду, пока они откроются, он останавливается позади, заглушая мотор. Я заезжаю внутрь. И он — следом. Мотоцикл въезжает на парковку до того, как тяжёлые ворота успевают закрыться. Я паркуюсь на своё место, в самом дальнем углу. Глушу мотор. Он останавливается в десяти метрах от меня, в пятне света от лампы. Слезает с мотоцикла. Снимает шлем. Взъерошивает свои тёмные волосы. И просто стоит, прислонившись бедром к своему уродливому агрегату, смотрит на меня. Мы одни. Под землёй. В гулкой тишине бетонной коробки. Я сижу в машине, запертый. Руки добела сжимают руль. Мой мозг, привыкший к логике и порядку, лихорадочно ищет объяснение, правильный алгоритм действий. Позвонить в полицию? Сигналить? Выйти и потребовать объяснений? Но я не делаю ничего. Я просто смотрю на него через лобовое стекло. А он смотрит на меня. И улыбается. Тихо. Победно. Ощущение чужого присутствия больше не было фантомом. Оно стояло в десяти метрах от меня, материальное и неотвратимое. Оно загнало меня в угол. И оно не собиралось уходить.