Ты мой до дыр

Наверное, правда, стоило одеться теплее. Погода в Санкт-Петербурге коварная, особенно в межсезонье. Вроде ещё зима, а вроде уже весна. Такой тонкий слом, в котором ещё сильны морозы, ветер пробирает до костей, но солнце греет, а потому в зимней одежде жарко. Дима ответственно подходит к своему здоровью. Это Гром может едва ли не с голым задом куда-то побежать, день почихать и хоть бы хны ему. Кажется, дело в перцовке, которую он пьёт при любом намёке на болезнь. Стопку вместо классического «Фервекса» или антибиотиков, когда совсем уж худо. В этот раз Дубин рванул с участка на задержание, забыв и шапку, и даже куртку толком не застегнув. Холодный ветер совсем не замечал, а когда заметил, то в горле уже першило, жгло, вдохнуть носом и вовсе было невозможно. Уши покраснели, нос налился такой краснотой, что Гром щёлкнул по нему разок и весело прохрипел: - Не отвалится? - Нет, - сипанул в ответ Дима. В этот же вечер поднялась ужасная температура. Жар ударил такой, что вся домашняя одежда промокла почти насквозь. Сознание стало тягучим и липким, как горячая карамель. Волосы взмокли, лицо залило румянцем, а дыхание стало шумным и невыносимо громким. Комната начала плыть, растворяясь в полубредовой ночной дымке. В ушах пульсирует. В носу и горле ужасно горит. Дима еле как сумел отделаться от прислуги и помощников Хольта, только успевая разбрасываться fine’ами. Своё плохое самочувствие всерьёз не воспринял, думая, что просто устал и переохладился. Хотел переодеться в домашнее, согреться, потом выпить чаю и к возвращению Августа быть уже на ногах. Сил хватило на то, чтобы закрыться в комнате, снять одежду, влезть в клетчатые пижамные штаны, сесть на край кровати, сжимая в руках свободную футболку с ярким принтом собачки. Так и не надев её, валится на кровать, поджимает колени к груди, к ней же жмёт футболку и сопит тяжело, устало. Очки съезжают набок. Диме не до них. Жар сменяется холодом, он шарит рукой по покрывалу, в итоге натягивает его на себя и так прячется от назойливого холодка, гуляющего по просторной комнате в особняке Хольта. Он лишь немного вздремнёт, согреется и обязательно всё станет лучше. Обязательно. Темнеет. Двор освещен холодным светом круглых фонарей. Трясутся деревья, тряся своими уродливыми голыми ветвями в воздухе. Дима глаз не открывает, едва щурится. Глотать больно. Сухо. Хочется пить. Заставить себя встать Дубин не может. Нос плотно закладывает, дышать ртом тяжело. В комнате какое-то шевеление. Дима понимает, нужно пытаться встать, нужно хотя бы открыть глаза, посмотреть, может Август вернулся? - Ди-и-има, - тянет низкий утробный голос, словно из трубы. Гудит, дрожит. Это ему кажется. Или Август дурачится, голос пародирует, - Ди-и-има. Трубное завывание продолжается. Что-то мягкое и нежное, с кисточками на конце касается его торчащих пяток из-под покрывала, щекочет. Дима улыбается, подтягивает ноги. - Август, - урчит в ответ, улыбается. Лихорадочный румянец печёт щёки. - Дима-а-а, - опять воет. Дима мечтательно улыбается, приподнимает голову, руками начиная шарить по кровати в поисках очков, - Тво-о-оё? Перед глазами возникают потерянные очки. Осторожно берёт за оправу, надевает, поправляет на переносице. - Спасибо, - голос охрип, нос гнусавит, а жар ерошит всё тело. Поворачивает голову и тут же всего окатывает страшным холодом. Над кроватью стоит нечто высокое, грозное. И это нечто – оживший умывальник, сошедший с иллюстраций сказки Чуковского. Мойдодыр. Высокий, грозный, с длинным ржавым носом в виде крана. Полотенца напоминают дорогущий шарф, который Дима подарил когда-то Хольту. И они же у него вместо рук. Он круглит их, упирает в твёрдые бока тумбы, хмурит брови и смотрит на него огромными карими глазами. Ужас застревает в горле колючим комом. - Su-u-unshine, - басит умывальник. Должно быть made in EU, как на родном шпарит, - Ты весь гори-и-ишь. - Ja-ja, - отвечает дрожащим голосом на немецком и отползает подальше от грозного умывальника, путаясь в одеяле. - Иди сюда, Ди-има. Я умою тебя-я, - гудит нараспев. Передвигает свою тяжёлую тумбу, грохочет ей по полу. И тянет руки-полотенца-шарф к нему, вот-вот обхватит кисточками-пальцами, свяжет, затянет и унесёт. У Дубина волосы встают там, где даже он не мог ожидать. Вскакивает ногами на кровать так резво, шустро. Дорогущий ортопедический матрас под ним проминается, пружинит. Дима на полусогнутых ногах, расставив руки в стороны, крабиком передвигается вдоль постели, не сводя ошарашенного взгляда с умывальника. А тот, кажется, сердится, руками взмахивает, они трясутся как страшные приведения. Брови у европейской сантехники хмурые, недобрые. Глаза строгие. Кран-нос качается из стороны в сторону. Слабое место. Закрутить бы. - Ди-има! – гудит, - Посмотри-и-и на себя! От тебя сейчас штаны сбегу-у-ут! Штаны и правда сбегают. Завязочки болтаются, а штанишки скатываются. - Не подходи, - трясётся весь, одной рукой пытается пижаму подтянуть, вернуть на место, другую перед собой вытягивает и пятится назад. Умывальник трясётся, грохочет, пытается кровать обойти. Дима на другую сторону перебегает, всё ещё на полусогнутых. Глазами шарит по комнате, цепляется за прикрытую дверь. Голова такая невыносимо тяжёлая, тупая, больная. Дима ведь не может поверить в то, что видит. Не могут умывальники за людьми бегать, не могут на английском говорить. Дверь. Выбежать в неё, а потом кого-то найти, или что-то тяжёлое, чем можно будет отбиваться от вот этого вот. Срывается с места. Буксует на одеялах и покрывалах. Путается ступнями и едва не падает с кровати. Крепкое полотенце оплетает его ногу, второе хватает за низ живота, придерживает. И какие мягкие эти полотенца, какие нежные. - Разве бабушка не говори-и-ила тебе, что нельзя потным и грязным спать ложи-и-иться? – продолжает недовольно басить Мойдодыр, - А что это? Опять позо-о-орные усы?! Дима пинает умывальник прямо в нос-кран. Сам морщится от боли. Но действует точно. Умывальник начинает выть. Трубный вопль оглушает Дубина, он брыкается, вырывается из хватки, попутно героически теряя штаны и валится с кровати. Срывается сначала на четвереньках, потом выпрямляется и вылетает за дверь, больно ударившись плечом. Впереди коридор. Холодный пол. Run like a Dima от умывальника. - Стоя-я-ять! – орёт Мойдодыр со спины. Страшный грохот наполняет коридоры. Он несётся за ним такой страшный и грозный. Дима лишь ненадолго оборачивается, чтобы оценить ситуацию. Кран у умывальника подтекает, сбил-таки, всё же. Это вам не советское качество, где скорее ногу сломаешь, чем кран собьёшь. О, да, советское качество. Коридор кажется бесконечным. Дима задыхается, лёгкие горят, слёзы пекут глаза, сохнут на горячих щеках. И вот, минует поворот. Гремит умывальник. Плечи резко обхватывают, тормозят. А ноги бегут и бегут, неуклюжие, по коридору. Далеко не убегают, вверх вздымаются - кверху пятками. В плечах сразу больно. Диму аккуратно опускает на пол два полотенца. Тоже глазами хлопают, кисточками трясут. - Нет, нет! Пустите! – как же отчаянно и надрывно он хрипит в попытках закричать. Пол вздрагивает под мощными шагами Мойдодыра. Воздух вокруг искрится. Умывальник склоняется над ним. Вокруг него сверкают электрические разряды, окрашивают тёмный коридор синевой. «Он ещё и с подсветкой», - в панике думает Дима. - Будем топить! – торжественно заявляет умывальник. Безжалостные полотенца тащат его в ванную. Дубин брыкается, пинается, но ничего не помогает. Умывальник не сводит с него взгляда, а полотенца будто стальные, такая у них хватка. Врата в ванную открываются так медленно, так томно. Алый свет льётся оттуда, а вода в ней бурлит, как адский котёл. Мойдодыр улыбается, коварно обнажая кафельные зубы. - Bath! – бурлит европейский умывальник. И Дима успевает лишь зажмуриться, прежде чем его со всей силы швырнут в настоящий кипяток.

***

- My sunshine, - гнусавит Август, прижимая платок к разбитому носу, из которого до сих пор подтекает кровь, - Who is, Мойдодыр? Дима сидит укутанный в одеяло, в чистой пижаме, пьёт горячий чай с имбирём и мёдом. Даже стыдно взглянуть на Хольта, после такого представления, которое он устроил всего пару часов назад. Он как-то забыл уточнить, что если его начинает лихорадить, то это опасно и для окружающих. Не было никаких Додыров, не было ванн. Он просто бегал и дрался с Августом, который так перепугался, что толком и не знал, как успокоить Дубина. - Умывальник, - бормочет Дубин, - Из сказки. - А? – приподнимает брови Август. Глазами хлопает, глядит на него жалобно и немного с обидой, - Я похож на умывальник? - Ну, ты выглядел, как дорогой умывальник, - неловко поджимает губы, снова отпивает чай. Август смеётся так, как только он умеет. Дима бы назвал этот смех богатым, а ещё немного заразительным и добрым. - Мне можно будет сегодня остаться? – отсмеявшись спрашивает и смотрит на Дубина с теплотой, никакой обиды там уже нет, - Или в ванную уйти? Дима цокает языком и не сдерживается, смеётся, потом кашляет, снова смеётся. Август пытается сгладить ситуацию, чтобы Дубин случайно чаем не подавился и на кашель слишком не расщедрился. - Ты мой, - сипит Дима, - А я твой до дыр. И их снова пробивает на смех.