Долго и несчастливо

Часовая стрелка перевалила за полночь, когда входная дверь с тихим скрипом приоткрылась.  Шуршание зимней куртки разбавляло тишину одинокой квартиры, в которой кроме пыли и старых кассет его больше никто не ждал. С каждым днем Женя все больше и больше осознавал, что не хочет возвращаться в место, которое прежде мог смело назвать домом. Лучше задержаться на работе, взяться за ещё одно нераскрытое дело, полночи проторчать за заполнением документации… в общем, сделать все, что угодно, лишь бы не возвращаться сюда.  – Юр, я дома. – Старая привычка, которую мужчина уже никогда не сможет из себя выкурить. Сколько бы не прошло времени с тех самых пор, Смирнов будет не в состоянии мириться с тем, что сейчас из той, соседней комнаты не покажется светлая макушка, а сонный голос не прошепчет приятное “Женька, ну ночь на дворе, ты чего кричишь?”.  Это больно. Знать, что от твоего любимого осталось лишь воспоминание и крест на старом городском кладбище.  Сумка с вещами осталась на пороге, рядом со второй связкой ключей. На ней все ещё висел забавный брелок с котом.  Женя купил его Юрке на каком-то городском празднике. Как сейчас помнит... В тот день их отправили в отдел, разбираться с одним сомнительным делом, Смирнов уже и не вспомнит, с каким именно, то ли кража с проникновением, то ли убийство по неосторожности, зато вспомнит глаза Юры, неотрывно смотрящие на прилавок с безделушками ручной работы. Как Макаревич вообще их заметил, стоя на светофоре гораздо дальше самого стола, для Жени навсегда останется загадкой.  Видимо, у Юры и впрямь был слишком цепкий взгляд.  – Что ты уже увидел? – Усмехнувшись, спросил Женя, а Юра, по-лисьи ухмыльнувшись, кивнул в сторону ярмарки.  – Женька, а у нас есть пару минут? Я быстро, правда. – И кто Смирнов вообще такой, чтобы отказывать единственному, кто вызывал в душе такое тепло одним лишь взглядом?  Женя взял Юру за локоть, увы, за руку они походить так и не успели, и кивнул, мол, веди, куда тебе надо. Макаревич и повёл.  На работу пришлось опоздать, ещё никогда “пара минут” Юры действительно не оказывалась парой минут.  Зато яркий брелок в виде угашенного кота стал неотъемлемой частью самого Макаревича, ключи то могут многое сказать о своём обладателе. Женя слабо улыбнулся, тронув потертый брелок кончиками пальцев. Наверняка на нем все ещё оставался дух Юры, по крайней мере, мужчина чувствовал приятное покалывание на собственной коже. И ему не хотелось задумываться над тем, что это всего лишь игра его воображения.  Стянув с ног тяжёлые берцы, Смирнов вошёл в ванную, щёлкнув выключателем. Слишком громко. Юрка мог от такого проснуться и уже через несколько секунд мужчина услышал бы едва уловимые шаги где-то за спиной.  Женя сам не осознавал, зачем сейчас стоит с рукой, опущенной на выключатель и чего-то ждёт. Может, чуда?  Вдруг последний год оказался слишком реалистичным кошмаром и все происходящее – всего лишь глупое воображение.  Пять секунд. Десять. Ничего не произошло.  Никаких шагов не последовало.  С губ сорвался отчаянный вздох, Женя включил воду в кране и умылся в попытках смыть с себя усталость и отдышаться после долгого дня.  Вода приятно холодила кожу, на время отгоняя все тяжёлые мысли. Те каждую секунду его жизни роем кружили глубоко в подсознании, трогая подкорку мозга и царапая череп.  Женя выпрямился, руками упёрся в потрескавшуюся раковину, до которой давным давно не было никакого дела и поднял глаза на зеркало. Ну конечно, видок подобающий.  Впалые скулы, сухие глаза, в которых не осталось слез. Раньше они были голубыми, Юра так любил разглядывать в них себя по утрам. В тот лишний час до будильника, когда оба вставали слишком рано по выработанным внутренним часам.  Отросшие тёмные волосы прилипли ко лбу. Смирнов зачесал их, лишь бы в глаза не лезли и не раздражали.  Побриться бы, убрать с лица эту не солидную щетину, только нет ни сил, ни желания. Того, кто всегда заставлял его бриться и цыкал из-за колючих поцелуев, забрала онкология около года назад. И вряд ли этому кому-то теперь есть дело до того, будут ли эти самые поцелуи колоть кого-то ещё. Хотя… зная Юрку, своего Юрку, со своей скрытой, но весьма агрессивной ревностью, каждый поцелуй принадлежал и принадлежит ему.  Даже если губы, которых можно было бы касаться, давно ничего не чувствуют. Да и осталось ли вообще хоть что-то от тех алых, совсем не пухлых губ… вряд ли. Столько времени прошло.  Женя прекрасно ощутил, как от этих серых мыслей в глазах начало темнеть. Он попытался проморгаться, затем снова включил воду и опустил лицо под струю ледяной воды.  Пора возвращаться в реальность. Так и сойти с ума можно.  Сколько раз за всю свою карьеру Смирнов сталкивался с людьми, сошедшими с ума из-за горя… раньше он так боялся стать одним из них, потерять себя и свою личность казалось концом жизни. А сейчас… сейчас ему было все равно.  Женя не жил. Он существовал. Один, в большой квартире практически в центре города, с хорошей машиной и приличной зарплатой. Но он не был счастлив. Без Юры ему не было ни до чего дела. Ни до карьеры, ни до банковских сбережений. Они так хотели побывать в Лондоне, столько лет откладывали.  Женя обещал свозить любимого на море, как только тот поправится.  Юра не поправился, путёвка на море давно сгорела и мир, кажется, стал другим. Менее ярким, что ли.  Полотенце, которым мужчина вытер лицо, отправилось в стиральную машинку. На нем осталась не только вода, но и грязное отчаяние – самое неприятное чувство из всех. Бывает такое, что вещи впитывают энергетику. Вот и полотенце впитало, трогать его больше не хотелось, лучше выстирать до белых пятен, чтобы ни капли грусти на нем не осталось.  Снова щелчок выключателя. В этот раз свет зажегся на кухне, встречая Женю одной перегоревшей лампочкой в люстре. Потом заменит. Потом… когда-нибудь.  На плите стояла кастрюля со вчерашним макаронами и чайник, воды в котором оставалось ровно на одну кружку кофе. Не глядя, Женя включил конфорку и принялся готовить свой поздний ужин.  Прошлый приём пищи был… а, точно. Сегодня его не было.  Странно, ведь Смирнов не чувствовал голода даже сейчас.  И вновь воспоминания глубоко засели в голове, прежде, пару лет назад, Женя старался побыстрее добраться до дома, даже в пургу холодной зимней ночи, даже в гололёд.  У них с Юрой было негласное правило: кто первый возвращается домой, с того и ужин. И, как правило, Юрка уже в шесть был дома, это Женю, слугу народа, любили задержать допоздна. То протокол неверно заполнен, то подпись не там поставил.  Зато по возвращению мужчина всегда чувствовал приятный аромат, исходящий из кухни и слышал, как на плите шипит мясо, пропитанное специями и соусом.  А какие у Юры были блинчики...  По ним Смирнов особенно скучал. Сколько бы раз ни пробовал заказывать их в кафе и ресторанах, по вкусу они и близко не стояли с родными, домашними.  Теми, которые его возлюбленный делал специально для него, даже если уставал, даже если не было настроения.  – Юр, ты бы лучше киношку какую посмотрел, а не на кухне пол вечера торчал. – Всегда мурлыкал тот под руку Юры, закидывая в рот быстрый перекус. Мужчина тихо цыкал, отбирал пачку не то печенья, не то чипсов, глядя на Женю, как на пакостливого кота. – Да какая киношка, Женька? Ты вон, голодный, как наши служебные овчарки по утрам. Не перебивай аппетит, лучше помоги салат нарезать. – И всегда, каждый, блять, раз, целовал Смирнова в переносицу.  Так уж его Юрка проявлял заботу. И только попробуй возразить – сразу включал свой выдрессированный характер, превращаясь из нежного и ласкового “Юрки” в Юрия Романовича.  Женя бы многое отдал, чтобы снова услышать строгий тон любимого и разгладить его складочку между бровей невесомым касанием. Все же Юра не умел долго злиться, тем более на возлюбленного.  Чайник закипел, вырывая мужчину из приятных воспоминаний в невеселое настоящее.  Пришлось вставать со стула и заваривать себе кофе. Молча, без отговорок о том, мол, после кофе лучше спится и вообще, нельзя понижать уровень кофеина в крови. Тем более так резко.  Пока за окном из чьей-то иномарки доносились ноты старой песни, Смирнов дожевывал постные макароны, как такового вкуса у которых действительно и не было. За солью он подниматься не стал. И так пойдёт, для себя же приготовил.  Ужин в одиночестве… даже звучит грустно. Никто не расскажет, как прошёл день, не спросит о самочувствии и не пожалуется на прогноз погоды. Только потеряв все это понимаешь, как много значат даже самые бессмысленные фразы, большая часть из которых уже утром забудется.  И у Жени забылась. О чем Юра ему говорил в последние разы, когда ужинал здесь, на их родной кухне, а не в больничной палате?  Вряд ли снова жаловался на дождь за окном, это ведь был февраль. Ну какой дождь в феврале…  Может, на то, что от его некогда густых, белобрысых волос ничего не осталось? Тоже не то.  Юра слишком сильно комплексовал из-за того, во что превратилась его некогда приятная внешность.  Пусть он никогда и не говорил об этом, Женя то знал.  Видел.  И то, как Юра сторонился чужих взглядов, вечно опуская лицо, и то, какими влажными становились его глаза, смотрящие в зеркало.  Что уж врать, и Жене было больно смотреть на то, как его возлюбленный теряет прежние черты. Но в его глазах Макаревич был и останется самым красивым, даже с исхудалыми руками, впалыми щеками и потускневшим взглядом.  Это ведь его Юрка, его нежный “Цыпленок”.  Первая и единственная любовь.  С тяжелым вздохом он поднялся из-за стола, поставив посуду в раковину, к кружке, из которой ещё вчера утром пил кофе и к баночке из под варенья. То стояло там ещё дольше, чем кружка.  Ну и пусть. Пусть стоит.  Помоет позже. Когда-нибудь…  Все равно в гости к нему никто не ходит, а ради себя больше ничего делать не хочется.  В пустой, молчаливый квартире сойти с ума гораздо проще, чем кажется.  Поэтому Женя включил телевизор, попав на первый попавшийся канал и упал на диван рядом, подложив руки под голову.  Наконец-то этот долгий день почти закончился. Осталось лишь вымотать себя до подвешенного состояния, выпить снотворное и забыться в бессюжетном сне.  М-да, до чего же он себя довёл.  За этот год снотворное стало лучшим другом Жени, таблетки всегда были с ним: в сумке, в рабочей тумбочке, в аптечке, на кухне, в спальне.  Иногда Смирнову без преувеличений казалось, что он уже и не помнит, как ощущается здоровый сон.  Юра забрал его с собой ещё задолго до того, как ушёл, а Жене с этим мучайся всю оставшуюся жизнь. Но он не жалуется. Он привык. Как там пелось… все пройдёт, наступит утро ясное.  По телевизору снова крутились сюжеты давно засмотренных до дыр фильмов, сменяемые странными сериалами, больше похожими на сон при высокой температуре.  Женя остановился на какой-то из частей “Гарри Поттера” – пожалуй, самый лучший вариант из всего списка телепередач.  Будь Юра рядом, ни за что бы не позволил переключить, смотрел бы даже на грани сна, вплоть до титров.  Под волшебную мелодию на фоне Женя погрузился в транс. Нормальные люди называют это сонливостью, да только мужчина с этой самой “сонливостью” ничего общего не имел.  Его мысли отключилась, притупляя и ощущения.  И Женя мог поклясться, что на подсознательном уровне чувствует, как ласковые руки перебирают его волосы, а дыхание Макаревича приятно холодит шею.  Вот в таких моментах Женя и находил свое успокоение, пусть и не взаправду, но он мог побыть рядом с любимым долгие минуты, иногда Смирнов рассказывал “ему” о том, как прошёл день, новости знакомых, кто у кого родился и кто умер.  И Юрка будто бы слушал, только ответить ничего не мог.  А потом Женя открывал глаза и все пропадало. И Юра пропадал.  Вот буквально только что был рядом, а теперь нет его. Да и волосы никто не взъерошил, кроме невзбитой подушки.  Однако сегодня глаза он не открывал, специально ждал, когда воспоминания полностью завладеют телом и нежные касания вновь тронут его тело. Прошло, наверное, минут пятнадцать, а по ощущениям – целая вечность, когда фантомные ощущения подсказали: кто-то сел на край дивана.  Кто-то аккуратно лёг под бок, чьи-то руки, вовсе не исхудалые, не слабые, обняли его поперёк груди.  И чей-то прохладный нос уткнулся в щеку.  Это Юрка пришёл, точно он, Женя никого другого и не ждал.  – Как тебе там, Юр? Лучше, чем было тут? – Смирнов не открывал глаза, боялся, что навязанный образ любимого пропадёт, но чувствовал, как грустно тот улыбнулся.  Как же хотелось верить в то, что и Юра скучает по нему.  Он ведь Жене даже не снился ни разу, просто ушёл, сжав руку возлюбленного посильнее.  На улице кто-то громко крикнул, выводя мужчину из транса.  Одного жалкого звука хватило, чтобы прийти в себя. Принесло ли это облегчение? Нет. Наоборот.  Внутри все сжалось от боли и осознания, как же мало у них с Юрой было времени. Не только сегодня, на протяжении всей жизни.  В интернете все поголовно писали о том, что с потерей просто нужно смириться, время лечит и прочий бред для успокоения души. Время не способно лечить, не способно и притуплять боль. Это дело привычки – смириться с внутренним скрежетом под рёбрами и жить дальше, зная, что утром будет так же больно. Просто по другому. Под иным углом.  Взгляд сам упал к телевизору, на котором всё ещё шёл фильм. Значит, Женя пролежал тут в полусознании не так уж и долго. Жаль, он бы с радостью растворился в фантомных ласках возлюбленного до самого утра, пока птицы, поющие перед открытым окном, не напомнили бы мужчине, что ему, вообще-то, все ещё нужно ходить на какую-то работу.  Увы, такого счастья на сегодняшнюю ночь не выпало.  Пришлось снова брать пульт в руки и до бесконечности переключать каналы, лишь бы занять мозг хоть чем-то.  Ещё каких-то лет десять назад ночная программа была самой интересной за день, сейчас же, когда все меньше людей пользуется телевидением, что днем, что ночью мало чего может заинтересовать своего зрителя. С тяжелым вздохом Женя выключил телевизор и откинул пульт в сторону, в давящей тишине ещё долгое время глядя перед собой. Ровно в потолок.  – Юр, ну почему ты не можешь забрать меня с собой? Ты же видишь, что я дышать без тебя не хочу. – Конечно, ждать ответа на свой вопрос не было никакого смысла.  Даже штора не шелохнулась, как в какой-нибудь религиозной байке, мог, они всегда рядом с вами. Да не рядом. Не было рядом с ним его Юры. Ни сейчас, ни когда-либо ещё. Женя просто медленно сходит с ума, рисуя в голове его образы.  Нет никакого потустороннего мира. Если бы был, Юра бы прислал весточку оттуда. В последние месяцы Юрка часто об этом говорил, мол “если меня не станет, я приду к тебе. Ещё не знаю, как…”  А Жене было так больно об этом слышать… будто кочергу к сердцу приложили. На протяжении всего периода болезни, от обнаружения злокачественной опухоли в районе лёгких и до самого конца, когда любимый дышал с таким хрипом, что Смирнову становилось страшно, он не позволял ему думать о смерти. Все наладиться, сейчас есть хорошие специалисты. Свозим тебя в Германию, а потом на Кипр, солёным воздухом подышишь. Больно дышать? Ну клади голову на меня, давай массаж сделаю или обезболивающее принесу?  Женя видел огромную благодарность в глазах возлюбленного. За то, что не бросил, не нашёл себе другого или другую, был рядом даже в самые тяжёлые моменты, когда Юрка сворачивался калачиком и тихо плакал от бессилия.  Он вообще редко плакал, не в характере Макаревича это было, от этого душу Жени ещё больше рубили. Каждый всхлип отдавался болью, каждая слеза врезалась в память навечно.  И даже когда они оба знали, что никакое лечение уже не поможет, Смирнов ни разу не завёл тему про смерть. Зато Юра справлялся с этим за них двоих.  – Женька, я придумал, как подам тебе знак с того света. – Лежа на их кровати, в бамбуковых перинах, которые Женя купил сразу же, когда узнал, что они не вредят дыханию, Юра слабо улыбнулся. Его завтрак все ещё стоял на тумбочке, хотя время давно близилось к обеду.  – Юр, ну какой тот свет? Ты мне на этом ещё нужен. – И мужчина сел рядом, поставив поднос на свои колени. Чай остыл, оно и к лучшему, горячий приносил боль, холодный же Юра ещё мог терпеть.  – Нет, ну… я ведь не вечный. Рано или поздно мне придётся уйти. – Женя поднёс ложку с творогом к губам возлюбленного. Тот нехотя скривил нос, но съел, долго пережевывая.  – Юрка, ну ты же знаешь что я без тебя не смогу.  – Знаю… – И снова грустная улыбка. Уже сейчас, свыкнувшись с мыслью, что болезнь Юру не щадила, Смирнов понял: его любимый чувствовал, что скоро уйдёт. И такими разговорами пытался подготовить Женю к этому. – Поэтому я приду к тебе в виде белого котёнка. Обещаю не ссаться по углам и не прыгать на стол. Но если я проголодаюсь в пять утра, ты уж извиняй…  Но никакого белого котёнка Жене и близко не встречались. Более того, за весь этот год он и котов то дворовых не встречал, в отчаянии даже в приюты ездил, да и там, как на зло, никаких белых котят не было. Были черно-белые, рыжие, с пятнышками… и ни одного белого.  Нужно было идти в постель. Завтра снова рано вставать.  Мужчина нехотя поднялся с дивана, ещё какое-то время посидел на самом краю, потирая переносицу, и все же перебрался в постель. Юрой она давно не пахла, только стиральными порошками. Но зачем-то Женя стелил на другой стороне кровати ещё одно одеяло и подушку. Черт, кажется, он действительно сходит с ума. Медленно и бесповоротно. Ну и пусть. Пусть. Если это поможет ему увидеть Юрку, даже в пределах собственной фантазии, Женя не будет против. И как ни странно, стоило голове коснуться подушки, как сонливость сразу же прошла. Ни в одном глазу не щёлкнуло, даже намёка на сон не последовало.  – Да твою ж мать! – Не сдержался Смирнов, хватая сразу две таблетки снотворного разом. Стакан воды рядом был пуст, мужчина забыл наполнить его утром, пришлось глотать таблетки на сухую и снова возвращаться в неуютную постель. Но снотворное имеет свойство действовать далеко не сразу. И, в частности, тогда, когда мысли уже полностью заполнили сознание.  Чертово одиночество, чёртова жизнь, которую можно возненавидеть всего за одно мгновение.  Как Женя уснул он и сам не заметил. В один момент он просто отключился, забывая и про будильник, и про собственные навязчивые воспоминания прошлого дня.  Юра ему так и не приснился. Как, впрочем, и всегда.  Мужчина ждёт его каждую ночь, а его все нет и нет. Пора смириться с тем, что он и не придёт. Его больше нет, не на земле, не где бы то ни было ещё. Он свое отстрадал, может, так действительно было лучше.  Для кого-то.  Очередное утро началось со звонка из отдела, безразличного “прошу прощения, скоро буду” и очередной забытой на стол кружки кофе. – Юр, я ушёл. – Снова привычка. Снова, снова… слишком много всего одинакового, как гребанный “День сурка”.  Пора записаться к психологу, и желательно частному, чтобы помог отпустить и смириться с тем, что никакого там нет. И быть не может.  Выходя из подъезда, Женя, не глядя, закинул рабочие документы на заднее сиденье своего автомобиля и, закрыв дверцу, замер, встретившись взглядом с парой глаз. На капоте его машины сидел белый котенок, поджав под себя лапки. Завидев мужчины он тихо мяукнул, а Женя, замерев, смотрел в пару серых глаз. Таких же, как были у Юры. И из колонки старого соседского жигуля слышалось болезненное: "Когда время придет мы окажемся рядом не торопись, все своим чередом тебе так далеко до заката а я здесь полежу я тебя подожду я тебя дождусь тебя дождусь"...