Заречье

      Когда глубоко и нерационально задумываешься о том, о чем думать не привык, кинестетика окружающего пространства выходит на первый план и неудобно становится внезапно намного более ощутимой. Все, на что не обратил бы раньше внимания, манит к себе — и вот Ален впервые, без малейшей практичности, засматривается на затихающий цвет бледно-зеленых листьев; был конец позднего лета. Первый раз он чувствует, как неудобно сидит на нем старая рубашка, застиранная, колющая лопатки и ребра, как ветер нежно треплет его по волосам, плавно, но требовательно призывая его посмотреть на руины старого приюта — посмотри, милый, где ты впервые обрел себя и где прошло твое раннее детство. Он чувствует, как нестриженная подсохшая трава покусывает его за голые лодыжки, и, кажется, впервые ощущает в себе неприятное внутреннее шевеление, возникающее, как правило, у человека, который еще не успел определить, что вызывает в нем смятение, но чьи руки уже начали волнительно подрагивать.       Ален не привык сильно переживать, более того, он не помнит, чтобы когда-либо ему приходилось всерьез тратить время на подобную глупость. Среди сверстников, таких же вымахавших за одно лето мальчишек, его всегда выделяла особая самоуверенность, еще более выраженная, чем у любого другого подростка. Переживания не сопутствовали ему, даже в качестве редкого исключения: что ребенком он без страха несся вперед драться, с одной только палкой (мечом!) наперевес, что, немного повзрослев, не боялся прямо во время вступительного коллоквиума спорить с теми, кто в разы его опытнее и больше и чьи волосы уже тронула седина. Он сам отлично осознавал, что чуждое ощущение не родилось по вине легкой контемпляции каменного частокола обломков, все же, он уже посещал это необозначенное захоронение легкомысленного детства несколько раз до этого, и с каждым разом растерянный ужас становился все тише, пока не затих и вовсе. Причина была в ином, Гильотен был о ней осведомлен, но отчего-то не хотел принимать, что такая мелочь вызывает в нем беспокойство. Сегодня подошел конец затянувшейся экспедиции, в которой участвовали Ингольды — в том числе и те из них, кто обрел эту фамилию не так давно. Насколько он знал, они уже успели приехать, а может даже и разобрать вещи, отдохнуть, куда-то пойти…       — Эй! — крикнул он, не продумав, что ему стоит говорить далее, — я знал, что ты первым делом сюда придешь.       И Рене обернулся, как только услышал знакомый голос, полный юношеского нахальства даже в нейтральных фразах.       Они бросились друг другу навстречу, замерев перед самым столкновением, будто забыв, что старым знакомым полагается обняться после долгой разлуки. Сколько Рене был вдали от родного края и от него? Восемь месяцев, десять, около года, и будто бы мало, учитывая как долго они знакомы, но достаточно для того, чтобы начать понемногу забываться в окружении новых лиц института и городского центра; переписку они не вели и никакого контакта все это время иметь не могли. Ален первым остановил их взаимный ступор, крепко стиснув его плечи в объятиях, с успокаивающим, целительным спокойствием ощущая, что его обнимают в ответ. Потом он отдалился — и гильотеновские руки сами собой легли на щеки дорогого друга.       Загорел. Бледная кожа, тонкий керамический материал, который фонтейнские солнечные лучи не могли раньше пронять, заметно потемнел, особенно на фоне белых дланей и больших пальцев, с неопытной нежностью поглаживающих аккуратные скулы. И Рене, на удивление, шло; солнце его оживило, а потом еще и щедро осыпало веснушками, сильнее обычного.       — Я пришел не совсем сюда, — мягко ответил он, щурясь и улыбаясь от щекотного прикосновения, ласкаясь в чужих руках, будто бы силясь поскорее наверстать упущенное, — ты бывал за приютом, пока меня не было?       — Не-а. Был занят, — не будет же Ален в самом деле признавать, что ему одному там нечего делать.       — Тогда пойдем сейчас!       За приютом протекала мелкая речушка, скорее даже, ручеек. Потоки его вод могли поначалу показаться слишком резвыми, особенно когда они, бело и пенисто плескаясь, разбивались об углы торчащих кое-где краев небольших валунов. Но вскоре становилось очевидно, что запальчивый ручей зря храбрится; ребенку он пришелся бы по пояс, а взрослому было бы достаточно закатать брюки, чтобы перейти на другой берег. Ручей был своебразной границей между двумя атмосферами, слишком разными для того, чтобы смешаться, но очень родными и одинаково любимыми для разделения настоящим Рубиконом: между приютом и «заречьем». Вряд ли кто-то из них помнит, кто решил окрестить бурьянистую сухую землю таким широким словом, но оба они условились называть свое тайное место именно так; речь все же шла о всей перенесенной туда с земель приюта нежности вместе с немым взаимным признанием, оттого и излишняя поэтичность в простом названии. Место не было «тайным» в общем понимании: местность, помимо небольшого участка, огороженного неухоженными деревьями, проглядывалась издалека, взрослым и детям было о ней известно, но делать им там было сравнительно нечего, вычищенная земля благоволит любой деятельности больше, нежели поросшие Киноскефалы. Так что оба поспешили присвоить место себе, поскорее, пока не пропала юношеская жажда в разделенном одиночестве и первом прикосновении.       — Смотри, речка высохла, — сказал Рене, пиная камешек к вяло стекающей воде, — давно, похоже.       — Да нет, просто мы выросли. Нас здесь давно не было, — необъяснимая меланхолия. Особенно для такого, как Ален.       Но ручей действительно сильно подсох, ужавшись от габаритов мелкой речки к размерам приличного родника. Все еще достаточно глубокий, чтобы его нельзя было перейти, не залив воду в обувь, но уже сравнительно спокойный, будто устал хорохориться бурной пеной.       — Смотри, трава что ли тоже увяла?       — Речка перестала ее питать… а еще мы правда подросли, — бросил Рене через плечо, запрыгивая на дорожку из узких камней. Держась на каменистой поверхности на носочках, будто на тоненьких копытцах, от отсутствия точки опоры пошатываясь в чем-то даже грациозно, он напоминал особь молодого оленя, у которой еще не сошли белые пятнышки; вместо них на смугловатых ногах танцевали солнечные ореолы — словно на неудачной аналоговой фотографии, где свет разлился в эмульсии.       Во всем этом не было необходимости, куда легче было разуться и снять носки, но Ален двинулся за ним, беря его за руку; ради обретения его и своего равновесия.       Пересечение невидимого пунктира заняло от силы десять секунд, но все равно на втором берегу, на территории заречья находиться было проще, от всей в тайном трепете соплетенной тут привязанности дышалось словно бы живее, чем на стороне приюта. Они двинулись дальше, раздвигая руками траву перед собой, спугивая овсянок и полевых жаворонков: ранее, когда оба юноши бывали тут гораздо чаще, птицы в бурьяне еще не гнездились.       — Тебе нравится в институте?       Почему-то не захотелось отвечать. Да, в новом месте явно было неплохо, интересно, его страсть ко всего механическому, что подлежит и не подлежит разбору, вспыхнула с новой силой, будто в мерно трещащий костер отправили целую канистру горючего; правда, слишком уж много там было дилетантских лиц, с которыми бюрократическая машина вынуждает вести общение. На территории заречья, в том числе и мысленно, не хотелось переноситься в шумные мастерские и в гудящие рабочим шумом лекционные аудитории.       — Потом расскажу. Расскажешь про экспедицию?       — Расскажу потом, — поспешил повторить за ним Рене, даже не дослушивая вопроса, и тут же получая ожидаемый тычок в спину; выводить Гильотена на безобидную взбучку было проще простого. Он повалился в тень деревьев, которые скрывали малую часть территории, а затем, подгадав момент, ступней пнул его по щиколотке, недостаточно больно, но вполне действенно, чтобы тоже опрокинуть его на землю.       Заставлять Алена переходить от словесных атак к физическим помимо простого веселья было еще и интересно: кажется, де Петрикору (никто из них не мог принять новой фамилии) очень приятно наблюдать за тем, как с возрастом тот медленно, но верно становится суше, размереннее, и как ему уже не нужно перед кем угодно хоть какими способами показывать себя главным и запрещать над собой даже беззлобно смеяться. Мальчишеская эпилептоидность начинала постепенно отступать, и больше он не был столько же грубо прямолинеен, как бывало, и сделался совсем не жесток; маленькие «драки» с Рене все без исключения становились шуточными: чтобы тот не думал, будто Ален совсем размяк.       Покатавшись сцепленными в высокой траве еще немного, они, почувствовав что кто-то из них скоро вот-вот выдохнется, оставили волосы и рубашки друг друга в покое. Кажется, победитель был обозначен — Рене лениво распластался в траве, разыгрывая из себя побежденного. Трава поглотила его тело полностью. Гильотен, присев на колени, склонился к нему, ложась ему на худую грудь и ощущая на волосах чужую руку; раньше бы он точно вспылил, сейчас же, стосковавшийся, прильнул ближе. Тот, на ком он лежал, кажется не возражал, и не возразил и далее, когда белые пальцы раскрыли черный ворот рубашки, обнажая шею, без всякой непристойной мысли, просто, отчего-то, захотелось, как захотелось именно сегодня прийти сюда с полным осознанием того, что и Рене навестит это место. Несколько сантиметров выше яремной впадинки проходила размытая линия — ниже, под одеждой, он продолжал быть белым, как мел, разница в оттенках забавила.       На чем-то подобном они остановились в последний раз, когда бегали сюда перед отъездом и перед поступлением: в тот момент рубашка была снята, впервые произошел контакт гильотеновых ладоней с чужим обнаженным станом, неловкий и непривычно осторожный до щекотки. Их тогда прервал гудок автомобильного сигнала, из другой атмосферы, невозможно далекий: Карл Ингольд с приемным сыном уже были готовы к отъезду и ждали только его. Пришлось быстрее бежать обратно, почти одним махом перепрыгивая через своеобразную границу — так же просто и шустро, как ромулов брат перемахнул через стену. Прощание выдалось слишком неловким: они, зардевшиеся, и слова на прощание не сказали, только пялились на пропитанные одуванчиковым соком колени брюк и на растрепанные волосы друг друга.       Действительно, под рубашкой тело Рене осталось таким же бледным, каким он его запомнил, а веснушки, столько же многочисленные, как и на щеках, водились и там тоже. Их констелляции проступали не так буйно, солнце их не подпитывало, но все же, они никуда не исчезали. По плечам его были разлиты Орионы и Лебеди. На коже среди мурашек рисуются силуэты небесных лир: едва коснувшись их струн, Орфей мог бы усмирять стихии и умиротворять подземных богов. Однако все это, каждая умирающая звездочка, — крохотная веснушка, — каждая планетарная туманность, — небольшой синячок, — все принадлежало Алену полностью. Пальцами, потом губами он накрывал несколько звездных скоплений за раз, а за это Рене, прикрывая глаза, игрался с его волосами, вычесывая из солнечных прядей затесавшиеся листики и травинки.       Однако никто из них не мог продолжить начатое около года назад, либо же, просто не хотел — по неясной причине казалось, что это последний их день под сенью крон дикорастущих деревьев. И, несмотря на юношескую спешку, желание успеть все и сразу, пока есть возможность и сколько угодно времени, они убрали друг от друга руки единовременно. Им не должен запомниться мимолетный разврат — их, вчерашних подростков, питает трепет, который один только и может существовать среди высокой травы заречья. Его хочется сохранить в памяти. Они поцеловались — много, неединократно, от плеч, прядей и рук до лодыжек и колен.       Возможно, то, что им обоим казалось, не было далеко от истины: ручей скоро совсем обмельчает и бережок вымрет окончательно, а они, с самого начала представляющиеся противоположностями, в один момент прекратят общение. Что-то скоро случится, что-то необратимое и болезненно большое для того, чтобы закрыть на это глаза; но и об этом размышлять тоже не хотелось; сейчас они вместе. Расслабив руки, Ален прилег ему грудь — руки же Рене глубже запутались в его волосах.