ŽEMĖSĖS ŠEŠĖLIAI

Голос Земли не кричит. Голос Земли поет.

      Проницающий звуковой поток приходил к ней всегда — и если не через уши, то через кости, пронизывая каждую связку. Сквозь ледяную корку, сквозь гул геотермальных станций Рейкьявика, даже сквозь рациональные беседы родителей. Струны мелодии скользили сквозь многочисленные совершенно непохожие друг на друга сны: древняя, грубая, живая. Она воистину уникальна. Слова расслышать никак не получится, но тело очень охотно посылало отклики: по спине бежали мурашки, грудь сжимало что-то тёплое и тяжёлое. Иногда она просыпалась со слезами на щеках, не понимая, что произошло.       Земля нашептывала ей колыбельную на неведомом языке, и только она могла услышать эту мелодию. Её душа словно настроена на волну, понятную только ей одной. Только она могла увидеть глубоко скрытые оттенки природы, ловко скрывающиеся от посторонних глаз.

      В считанное мгновение мелодия исказилась, превращаясь в скрип ржавых петель.

      Воздух висит густой тканью, пропитанной сладковатой вонью разложения и влажной земли. Энили стояла на окраине деревни, но знакомый мир расползся по швам. Перед ней, чернее ночи, высился Вяз — не просто дерево, а зловещей палач. Его гигантский, покрытый трещинами и сочащимся чёрной смолой ствол, уходил в свинцовое небо. Ветви, скрюченные в петли, как руки сведённые судорогой, качали ужасающий урожай — полуразложившиеся тела, в одежде, знакомой и чужой одновременно.       Ближайшее к ней тело медленно повернуло голову. Сухожилия скрипели, позвонки хрустели. Лицо покрывала серая, дряблая кожа с белесыми пятнами. Из глазниц и рта выползали личинки. Они сползали с челюсти, обнажая лаково-жёлтую кость и несколько чёрных, шатающихся зубов. Кость напоминала яичную скорлупу и выглядывала из-под глаза. Губы, потрескавшиеся и покрытые плесенью, слегка шевельнулись. Вместо голоса раздавался только шелест сухих листьев в пустой грудной клетке, а изо рта сыпались белые, жирные личинки. Эти мерзкие белые гусеницы, падая в грязь, лопались, выпуская облака спор, из которых тут же вырастали лиловые поганки. Грибы раскрывали шляпки с крайне отвратительным звуком, более противным, чем скрип по стеклу.       — Eni… li… — прошипело существо. Его голос заскрипел, будто камни перетирались под землёй. — Tai… tavo dovana… Tu… atrišai Šaknis… Jos… surišs visus… Surišs… amžinai…       Холодная грязь засасывает ноги Энили, густой воздух с трудом проникает в лёгкие. Взгляд невольно задержался на пустых глазницах хрипящего тела, погружая её в бездну ужаса. Шёпот деревьев и их зловещих жертв витал в воздухе. Холодная волна оцепенения пробежала от висков до колен, моментом парализуя голос.       Земля покрыта толстым, скользким слоем чёрного ила. Среди него разбросаны фрагменты рёбер и черепов мелких животных, белые кости птиц и грызунов. В грязи видны поблёкшие, разлагающиеся лепестки незнакомых цветов.       На ветвях Вяза качались и другие жертвы. Женщина в изодранном сарафане, без нижней половины лица. Её сарафан висел клочьями, слипшимися от густой желтоватой слизи, стекавшей по бедру. Нижняя челюсть полностью пропала, остался лишь багровый лоскут плоти, обнажающий корень языка, покрывшийся чёрными язвами. При движении из дыры в гортани выпадали белесые личинки, падая в лужу грязи с легким хлюпающим звуком. Старик с неестественно вывернутыми руками и крошечными синими огоньками вместо глаз. Локтевые кости торчали наружу сквозь порванную кожу, обнажая синеватую жировую ткань. В глазницах вместо яблок пульсировали синие огоньки размером в булавочную головку, на щеках остались трещины из воскообразного вещества. При каждой имитации вдоха из ноздрей сочилась пенистая жидкости, напоминающая по цвету ржавчину. Чёрные жильные корни ребёнка, как черви-паразиты, вросли в глазницы и уши, раздувая кожу до полупрозрачности. Беззвучный плач обнажал рот, набитый землёй с белыми червеобразными ростками. При попытке дышать корни судорожно сжимались, выдавливая из носа струйки гнилостной жижи, пахнущей прокисшим молоком и болотной тиной.       Шёпот мертвеца сливался с мелодией Земли, всё затихая и уходя в никуда. Теперь Энили поняла — это не зов, а похоронный плач.       Воздух вокруг Энили сгустился в липкий, дрожащий гель. Каждый вдох обжигал лёгкие, будто она вдыхала не кислород, а сероводород. Вяз стоял перед ней пульсирующим кошмаром. Кора деревьев размягчилась, как воск от горения свечи. Под ней обнажилась не древесина, а гниющая нервная ткань — серо-розовые жгуты аксонов, покрытые липкой миелиновой слизью.       Трупы на ветвях превращались в пульсирующие мешки. Их кожа лопалась, издавая влажные и приглушённые звуки, а из разрывов вытекали густые потоки лилово-чёрной слизи, кишащие спорами. Каждая спора, попадая в воздух, набухала, как гнойник, и лопалась, выпуская щупальцевидные гифы. Они сразу же обвивали ветви и впивались с хлюпающим звуком. Одно из тел судорожно дёрнуло головой и челюсть отвалилась с громким шлепком, обнажая язык, покрытый чёрной плесенью. Глазные яблоки сползли вниз по щекам, оставляя за собой жёлто-зелёные дорожки гноя, а на их месте открылись орбиты, заполненные копошащимися личинками, падающие вниз жирными каплями. Запах стоял невыносимый — сладковато-медовый оттенок трупного разложения, смешанный с едким формалином.       Желудок Энили крепко сжало, будто невидимая сила влезла внутрь и сдавливала кишки руками. Она согнулась и упала на колени, ощущая, как что-то чёрное и зернистое — споры, занесённые в её лёгкие — шевелится под рёбрами. Давление на диафрагму становилось всё более невыносимым. Воздух вырвался хрипом. Кишечник плавился от яда грибницы, аскариды метались в панике, разрывая истончённые стенки внутренностей.       Печень раздулась, как губка, пропитанная желчью. Энили смотрела в лужу крови, где одновременно и где-то вдалеке, но при этом необъяснимо близко отражались искажённые лица мёртвых дев на ветвях. Они улыбались.       «Þetta er ekki sjúkdómur…» — пронеслось в сознании — «Þetta er sakramenti…»       Селезёнка разрывалась с хлюпающими звуками. Чёрно-зелёная слизь смешалась с кровью. Она наклонилась головой ещё ниже и её стало рвать. Но её рвало не пищей и не желчью. Из неё вырывались куски отслоившейся слизистой, склизкие белые червяки и чёрная тухлая кислота, пахнущая прокисшим мёдом и гниющим мясом, как и сама Энили.       Рвота не остановилась. Кишечник выворачивался наружу через разорванную матку. Алые сгустки с мышечными ткани брызнули на землю. В луже зашевелились личинки — её несостоявшиеся дети, которых когда-то обещало божество. Багровые ростки начали пробиваться из рвоты. Дрожащие поганки выросли за секунды. Их шляпки покрылись кровавой росой, а ножки пульсировали, как вены. Грибы тянулись к трупам на деревьях, сливаясь вместе в единую паутину.       Кожа Энили ужасно заныла. Под ней зашевелились фиолетовые нити гифов. Они высасывали тепло из вен, оставляя синие узоры, внешне схожие на гематомы и синяки. Гнойные волдыри лопались, обнажая пористую ткань, пахнущую болотом и медью. Грибы прорастали сквозь её плоть. Каждый стебель был щупальцем «Матери-Грибницы».       Они рвали мышцы, раздвигали рёбра, дробили хрящи. Хруст ломающихся костей сливался с влажным чавканьем прорываемой плоти. Её живот разорвался, выпуская наружу кучки шляпок трутовиков, покрытые слизью и кровью. Энили не кричала. Её гортань уже покрыта мицелием, из груди вырывался только булькающий хрип, напоминающий смех «Матери-Грибницы».       Грибница добралась до позвоночника и стянула её тело в гармошку. Мышцы на спине рвались на части, раскрывая белые гифы, которые пульсировали в такт молитвам. Энили уже не понимала что происходит и не раздирала глотку в агонии, ведь она уже практически умерла.       Её агония продолжалась столько, сколько нужно для полного разрыва тела на три части. Голова и плечи окутаны грибами, словно вуалью. Туловище превратилось в цветущую колонию трутовиков. Таз и ноги, разорванные изнутри, выпустили стебли с личинками вместо спор.       Истерический крик вырвался из её горла раньше, чем пришло понимание. Энили дрожала как осиновый лист, словно несколько мгновений ранее получила мощный удар током. В страхе и растерянности её взгляд стремился в пустоту. Пока её сердце бешено колотилось, она машинально поднялась в сидячее положение. Одеяло прилипло к спине — холодный пот пропитал ткань насквозь. Она обхватила себя руками, держа в ладонях края ткани со всей силы, как могла. Дрожь всё продолжалась.       Диссонанс всё также оглушал, не давая оглядеться. В носу всё ещё стоял сладковато-гнилостный запах разлагающейся плоти, а в ушах звенел хруст своих же костей. Она морщилась, крепко закрывала глаза, пыталась стереть картинку — как её позвоночник складывался гармошкой, а из разорванной матки выползали личинки. Но чем сильнее она давила на глаза, тем ярче вспыхивали фрагменты воспоминаний. Никак она не может стереть из памяти фиолетовые споры, пульсирующие в такт её хрипу.       Энили без сил и желания больше всё это терпеть наклонилась и легла на подушку. Из горла вырвался сдавленный, хриплый звук — ни крик, ни стон, а что-то посередине, крик души, сопровождаемый истерикой от того, что морально она изнутри разрывалась по швам. Слёзы не текли ручьями — они всего лишь редкими каплями скатывались по вискам, оставляя ледяные дорожки на тёплой коже. Она вся сжалась в комок, обнимая колени дрожащими руками, будто пытается защитить то, что уже пропало — ощущение безопасности, целостности, даже банально ощущения самой себя. Мелкая дрожь пробегала по плечам и спине, по ощущениям, по ней ползали невидимые пауки. Даже боль от сломанных хрящей во сне казалась теперь знакомой и даже в какой-то степени родной, если сравнивать с нынешней ледяной пустотой.       Она закусила губу до крови, пытаясь подавить истерику и истошный крик. Вместо звука вырвалось лишь одно слово, тонкое, как струна: «Móðir…»       

***

      Солнечный луч, упрямый и навязчивый, пробился сквозь шторы. Свет падал прямо на лицо Энили, пока она машинально закрывала лицо руками. Никакого ледяного ужаса, никаких приступов боли. Только тишина, соседствующая с негромким чириканьем воробьев на улице и далеким гулом утреннего города. В комнате царила прохлада. Пахло пылью и чем-то свежим – утренней свежестью.       Энили потянулась, как котенок, чувствуя, как усталость уже заменена зарядом бодрости после крепкого, пусть и неспокойного сна. Ночная рубашка из мягкой, изношенной хлопковой ткани нежно-голубого оттенка всё ещё прилипала по коже, но уже не настолько сильно. Она присела на краю кровати, босые ноги коснулись холодного деревянного пола. Сидела примерно минуту, слушая тиканье старинных часов в соседней комнате. Периодично от них доносились звуки, создаваемые механическим маятником.       Подойдя к комоду, она открыла верхний ящик. Здесь нет ритуальных ножей или засушенных корней, в шкафчике аккуратно сложена обычная одежда. Выбор пал на простые джинсы с практически незаметной потёртостью на коленях и мягкую вязаную кофту светло-синего цвета. Кофта, пропитанная запахом стирального порошка и чем-то неуловимо домашним, окутала ее теплом. Энили на мгновение закрыла глаза, улавливая простое чувство: грубая ткань денима под пальцами, нежность вязаного узора на запястье. Тепло, сходящее от кофты, окутывало её с каждой стороны. Маленькие якоря реальности.       Кухня погружена в полусвет, лениво проникающий сквозь шторы. Энили распахнула их одним движением и тут же солнечные зайцы запрыгали по стенам, стол начал сиять жидким золотом, а мириады пылинок кружились в воздухе без какого либо намёка на порядок.       Гул чайника влился в утреннюю атмосферу низким, приглушённым ворчанием, предвещая тепло. Пока вода закипала, она достала свою любимую керамическую кружку. Нарисованные подсолнухи казались особенно яркими, это память о солнечных днях, где нет места для теней. Щепотка чая с бергамотом упала на дно, наполняя воздух тёплым ароматом. За окном медленно оживал обыкновенный мир. Где-то вдалеке звучал одинокий гудок машины. Неясный гул с самого утра нарастал. В окнах напротив мерцали огоньки тех ранний пташек, кто тоже уже завтракает и размышляет что ожидать от сегодняшнего дня. Немного размытые тени прохожих торопились по тротуарам внизу. Жизнь текла своим чередом, не требуя активного участия.       Впереди будет ничем не примечательный обычный день, работа, может быть если появится необходимость, поход в магазин, вечер с книгой или где-то ещё побывать можно будет, если предвидится возможность.       Ничего особенного. Просто жизнь.