Awake with me

Над Гефсиманским садом гроза. Гроза надо всем Иерусалимом. Сперва она назревала, насыщалась, как наливается соком гранат; урчала вдали, не спеша накрыть разогретый, задыхающийся, изнывающий от жары город; потом собирала тучи, водила их по небу, переставляла, будто нарочно мучая, хотя всем уже было ясно, что еще секунда — и их прорвет, и дождь прольется. Низкое серо-синее небо давило, как осознание грядущего дня. Вечером дождь все-таки пошел. Он идет и сейчас, когда двенадцать спят безмятежно и пьяно, а он, Иисус, сидит и смотрит на воду. Ни Петра, ни Иоанна, ни Иакова нет с ним, есть только капли дождя и гром, похожий на мурчание большого кота, которому чешут живот. Капли стучат по слабому, наскоро натянутому навесу из плащей и мешковины, но спящим это не мешает. Убаюкивает. Из прорехи в крыше капает на нос, Иисус морщится. Разум принимается за свою любимую работу — искать смыслы. Отчего сейчас идет дождь? Отчего это не просто дождь, а гроза? Должен ли он понять?.. Иисус выставляет из-под навеса руку и чувствует, смотрит, как эти зерна дождя падают на ладонь — мягкие и совсем не холодные. В голову приходит, что каждая капля по отдельности — капля, а вместе они дождь, и что нельзя уничтожить дождь, изъяв всего одну каплю, но и одна капля дождем стать не может. И что вся жизнь их — путь от неба до земли, а смерть их — утоление жажды сухой выжженной почвы, спасение деревьев и травы. Это могло бы стать притчей, тогда, в другое время. Это пустое умствование теперь. Отец, думает Иисус, зачем? Ведь если бы он только знал, зачем, всем было бы проще — он был бы спокоен и тверд, он смотрел бы с одинаковой уверенностью и в будущее, и в глаза Марии и двенадцати, и в собственную душу. А отец… отец тогда тоже кое-что бы обрел. Он уберег бы свой великий замысел от риска, которому его все еще может подвергнуть один человек — он, Иисус. Что, если сейчас он возьмет и передумает? Откажется быть чужой марионеткой? Что ты на это скажешь, отец — раскроешь, наконец, карты, или так и будешь молчать? Почти над головой гремит гром. Что ж, понятно. Спасибо за ответ. Он вспоминает вдруг об Иуде — о том, как тот смотрел на него, убегая из сада и оглянувшись в последний раз. Должно быть, теперь, когда он смотрит в безмолвное темное небо, у него самого точно такие же глаза. Иисус мысленно просит отца за Иуду: как бы он ни поступил, что бы ни выбрал, увидятся ли они с ним еще или нет — не важно, но пусть отчаяние минует его. Потому что быть частью плана, не зная плана, не видя цели – тяжело, это он знает по себе, но еще тяжелее, если этим планом тебе отводится такая роль. Роль предателя. Да почему они вообще должны в этом участвовать? Они что, выбирали это? Их что, когда-то об этом спрашивали? Иисус встает и шагает под дождь. В считаные мгновения намокает и липнет к плечам хитон, лезут в лицо мокрые волосы — он убирает их и прижимает к лицу влажные ладони. Смотрит в небо — там, будто низко, но на самом деле на недостижимой высоте рождается гроза. Гроза — он чувствует — рождается и у него внутри. Это не гнев, не обида, это просто вопрос, но вопрос неотложный, требующий немедленного ответа. Он просто хотел бы знать. Что, в конце концов, в этом зазорного? Отец не отвечает, ни прямо, ни знаком. Иисус делает глубокий вдох — вбирает в себя воздух, все такой же горячий воздух, пахнущий оливой и цитрусом, и этот воздух не приносит мира. Ему хочется кричать — и он кричит, без звука, чтобы не разбудить, даже не раскрывая рта, кричит внутри себя. И небо рассекает молния. И тогда, вместе с расколовшимся небом, дает трещину и что-то у него внутри, и он падает на колени — прямо в воду и грязь. Лица касаются тонкие острые брызги, ладони впечатываются в мокрую землю, и он просто пытается дышать. И на плечо ложится рука. Точнее, нет, не так — не ложится, просто касается, так, чтобы он заметил, но одним движением мог стряхнуть. Он не стряхивает, конечно же. Оборачивается — Мария. Она молчит и смотрит, знает, что сейчас он не хотел бы слов. Как она угадывает? И почему он никогда не может угадать?.. Он бросает последний взгляд на небо, не переставшее истекать дождем, но от этого не менее сухое и безразличное, чем обычно, и позволяет ей помочь себе встать и увести под навес. Они садятся на пороге, и Мария льет ему на руки воду из кувшина, и он смывает с ладоней землю. Воды много и вокруг, но это не та вода, другая. Там, снаружи, вода с неба, а здесь — из кувшина, от нее. Потом она придвигается плечом к его плечу, не боясь, что он весь пропитан дождем, и впервые становится тепло, а не жарко или душно. Впервые за сегодняшний долгий день. Впервые за последние три года. Последние тридцать лет. Она же не спала, понимает вдруг Иисус. Она все это время была здесь, она видела — и дождь, и молнию, и весь этот безмолвный разговор. Ему все равно страшно, страшнее, чем когда-нибудь было. Но сейчас — в этот самый миг, когда она молча сидит рядом, а гроза уходит за горизонт, — сейчас ему немного легче.