Болею тобой

Минхо никогда не позволял себе быть наивным, отчего радость жизни прошла мимо него. Он не закончил школу со знаком отличия, не закончил Гарвард или какой-нибудь Оксфорд. Минхо выпустился из школы среднячком. Поступил в не самый крутой университет и получил диплом управленца. На первых порах он стремился подняться повыше, добился повышения спустя год работы, но через еще один упал, больно ударившись задом. С каждым разом он искал ту работу, где меньше всего приходилось взаимодействовать с коллективом или принимать ответственные решения. Он выдохся. Так сильно, что в конечном итоге зарылся в городском архиве и с того момента начал проживать свою лучшую жизнь. У Минхо не было гениального ума, но у него была начитанность и чуть более глубокое мышление. Ему было пятнадцать, когда он согласился с Дэйзи Бьюкенен: быть глупым, но счастливым — самое лучшее, что может случиться с человеком в жизни. Минхо страдал очень много и долго. И где-то в начале своих страданий он встретил Джисона. Джисон — такой же покореженный жизнью человек. Он смотрел на мир через ту же призму, мыслил теми же мыслями и приходил к абсолютно идентичным выводам. Первоначально Минхо был уверен, что подружиться со странным айтишником у него не выйдет — слишком уж они были похожи, а притягиваются, как известно, лишь противоположности. Ошибку свою Минхо осознал, когда после новогоднего корпоратива Джисон, набравшись, висел на его плече и плакал о своей несчастной жизни. Минхо обладал свободой. В мыслях и действиях, в выборе, но Джисон ограничивал себя. Он принимал внешнее давление за собственное, имплантировал его себе в грудь, ежедневно и еженощно исходил муками из-за того. Неограниченный Минхо свободно выбирал себе партнеров, не задумываясь о последствиях и мнении стороннем. Загнанный самим собой в себя же Джисон отрицал все полюбившееся, чтобы выбирать то, что нравилось кому-то другому. И изначально это была лишь попытка угодить. Матушке, отцу, брату или бабушке. Впоследствии эта попытка переросла во внутреннюю проблему. Гомофобия — страдание Джисона. Внутренняя гомофобия — его крест. Минхо встретил его на девятнадцатом году жизни. Джисону было восемнадцать, он носил стильную стрижку андеркат и красил волосы в теплый блонд, одевался, как скучный взрослый, в то время, как Минхо сжигал волосы фиолетовым и экспериментировал с одеждой и косметикой. Минхо принял себя, отчего и не боялся. Джисон ненавидел себя, потому и старался смешаться с «нормальными». И Минхо не был гениальным умником, но был хорошим эмпатом, и борьбу того рассмотрел сразу же, о чем и заявил в открытую. Пришлось потерпеть, пока Джисон набегается и признает, что такое в нем действительно было. Джисон бегал долго. Приходил на порядок раньше, уходил позже. На обед в столовую не спускался и из своего кабинета почти не выходил. Каждый раз, когда случалось случайно встретиться с Минхо, он находил тысячу и одну причину для того, чтобы развернуться среди коридора и броситься в противоположную сторону едва ли не бегом. Пришел Джисон к Минхо не скоро. Несколько недель тотального игнорирования переросли в вежливые приветствия и прощания при встречах, которые постепенно возвращались в жизнь, те претворились разговорами о погоде в лифте, а после и в дружеские посиделки за чашкой чая на обеде в столовой. Минхо не чувствовал себя Маленьким Принцем. Он не приручал дикого зверька. Он давал тому возможность принять решение самому. Не навязанное в очередной раз, а собственное. Джисон не признался в симпатии даже тогда, когда их дружба приобрела вечерние прогулки по выходным, ежедневное общение в чатах и крысятничество в офисе архива. Минхо же не скрываясь говорил о том, что чувствует себя слишком хорошо рядом, но не позволял себе лишнего. Боялся разрушить труд Джисона одним маленьким неловким словом или движением. После первого робкого поцелуя в щеку Джисон снова пропал. Принялся играть в догонялки, игнорировал и делал вид, что не знает того самого парнишку, от касания губ которого расцвел румянцем и ощутил тесноту в штанах. Возбудиться от парня. Грязь. Мерзость. Влюбиться в парня — приятно. Так думал Минхо, пока ждал. Он в сообщении дал тому знать, что будет ждать столько, сколько понадобится, но если Джисону это не нужно, то попросил сообщить. Чем раньше начнешь тосковать, тем скорее закончишь. Только Джисон не сообщил. Молчал, бегал, но из-за угла поглядывал. И таким грустным взглядом, что у Минхо ладони потели — так сильно он сдерживал в себе желание броситься к тому и обнять. Джисон сдался зимой. Минхо был в отпуске, сидел дома в поисках душевного равновесия. В нем расцвело тепло, когда Джисон оживил их молчащий несколько месяцев чат и позвал на прогулку, после чего неловко добавил, что это свидание, и вышел из сети. Так завязалась их история любви, которая имела место быть лишь тогда, когда рядом никого не было. Джисон, пусть и принял свои чувства через нелегкие муки совести, боялся показать кому-то, что встречался с парнем, а Минхо был терпелив. Ему не нужно было заявлять о своих чувствах на весь мир, хватало лишь Джисона. Общие друзья оставались в неведении, как и родители. Все знали эту пару как Минхо и Джисона, двух лучших друзей, родственных душ и всякая прочая чушь. Даже спустя несколько лет они жили раздельно, встречались на выходных и играли веселых дурачков при посторонних. Минхо почти закончил нарезать ветчину, когда в дверь позвонили. Он надеялся, что первым придет Джисон, хотел урвать несколько сладких поцелуев и, возможно, чуть больше, чем просто касаний. Слишком долго они не виделись, слишком сильно он соскучился. — Йоу! — протянул Хенджин, заваливаясь в квартиру. Он повис с объятиями на разочарованном Минхо, который мастерски отыгрывал радушие. — Все в сборе? — Кто все? — переспросил Минхо. — Только я и мои личности. Мелодичный смех Хенджина можно было назвать таковым, только если быть глухим. На деле тот загоготал, что недобитый гусь, шлепнул его по плечу и принялся стягивать пальто. — Джисон пришел? Хочу курить. Минхо чуть тоскливо покачал головой. Ему нравилось, как запах сигарет оседал на пахнущей порошком и парфюмом одежде Джисона, нравилось ощущать этот запах на себе после долгих объятий. — Пойдем, поможешь мне с закусками. Сон-а уже вышел, скоро будет. В этот вечер был прекрасный повод, чтобы выпить — Хенджин захотел. Тот пьет редко, но метко, и Минхо с Джисоном были готовы к тому, что пьяную тушу придется разместить на диване гостиной. Он почти не сопротивлялся предложению лечь с Минхо на кровать, но при этом ломал пальцы и нервно кусал губу. Минхо тогда приобнял его, но не тесно, все же уважал желания Джисона держать все в секрете, и заверил, что может сам лечь с Хенджином, потерпеть его пьяные бредни, подержать таз у головы. Сказал, что комфорт Джисона превыше. Джисон пришел, когда Хенджин уже успел оформить половину бутылки пива. На его пуховике был снег, шапка была в нем же, ботинки мокрые. Он дрожал и хлюпал носом, отчего и Минхо, и Хенджин, бросились его раздевать и поить текилой, чтобы согрелся. В тот вечер Минхо понял две вещи. Во-первых, пить с Джисоном — идея плохая, потому что в нем просыпалась излишняя тактильность, из-за которой он сокрушался впоследствии. Во-вторых, текила с пивом — тоже не самая лучшая идея, особенно когда в деле Хенджин. Уже к десяти вечера Хенджин спал, сидя на полу и опустив патлатую голову на сидение дивана. Его руки безвольно висели вдоль тела, кисти подогнулись от столкновения с полом. Сидящий рядом Джисон не упустил возможности сделать несколько десятков фото. — Кажется, меня сегодня не берет, — проныл Минхо, надув губы. — Ну хочешь, я возьму, — посмеялся Джисон. Он знал, что Минхо возможности не упустит. Забылся или сделал обдуманный ход? Потому что Минхо сказал «хочу» и распахнул красивые глазенки в неверии. А после раззявил рот, потому что Джисон отложил телефон и приблизился. Черные штаны карго натянулись на коленках, когда он подогнул под себя ногу, такого же цвета худи была слишком объемной для его миниатюрного тела. Джисон пах чем-то терпко-резким, сигаретами и текилой, на вкус был как табак и спирт, но Минхо только и успевал в порыве облизывать его горькие губы и сглатывать слюну, выделяющуюся слишком обильно. Минхо скучал. Очень сильно скучал, и каждое движение Джисона разжигало в нем страсть, заставляло полыхать, извергаться вулканы внутри. — Хенджин, — между поцелуем успел вставить он, на что Джисон тихонько хмыкнул и вернулся к губам. Желание пьянило сильнее текилы, скручивало живот в узел, расширяло зрачки и нагревало кожу. Поддаваясь провокациям, Минхо разрешал Джисону трогать бедра, сам выгибался навстречу, в поцелуе умоляя поднять ладони выше, и Джисон в этот раз следовал просьбам. Он медленно пробирался под домашнюю кофту пальцами, холодными и тонкими, бегал кончиками по ребрам, как по клавишам, нажимал на маленькие бусинки сосков. Джисон целиком и полностью знал тело Минхо. Знал, куда надавить и где погладить, чтобы того скрутило, как схватить и встряхнуть. Он через горловину пробрался к шее и чуть сдавил ее, получая хриплый выдох в свой рот. — Что ты делаешь? — спросил Минхо шепотом, поглядывая на отвратительно спящего Хенджина. — Беру тебя, — улыбался Джисон. Так добродушно и мило, совершенно не соотносимо с тем, чем занимался. — Здесь Хенджин! — шепотом прокричал Минхо. — Он увидит. — Он слишком пьян и крепко спит. В голове Минхо камушками-стекляшками зазвенели мысли. Джисон готов? Он хочет открыться? Готов же? — Сон-а… — хрипел он, выгибая позвоночник дугой, чтобы подставиться под шаловливые пальцы. — Давай перейдем в спальню? Джисон медленно гладил горящую кожу под кофтой, касался мокрыми губами за ухом, шеи. Он пытался перетащить на себя бормочущего мольбы Минхо, совершенно не обращал внимания на его слова и, казалось, держал целью разложить того прямо на полу. — Джисон-а, — скулил Минхо. Он смог схватить того за плечи и отстранить от себя, воспользовался заминкой и рванул в сторону спальни, но был схвачен ловкими пальцами. Сильно дернув, Джисон потащил лодыжку Минхо на себя, заставив того распластаться на твердом полу, накрыл своим телом и обнял. Крепко и сильно прижал к своей груди, уперся лбом в плечо и тихо вздохнул. Минхо телом почувствовал его любовь, ощутил ее, лежащую между ягодиц, поддался ей, двинув тазом навстречу, чем совершил ошибку — Джисон сильнее вдавился, шумно выдохнул и едва ли слышно что-то произнес. Минхо было неудобно. Тазовые кости больно упирались в пол, коленки ровно так же, тепло от пола нагревало и без того распирающее жаром тело, кофта царапала вспотевшую кожу, резко ставшую чувствительной. — Молчи, — попросил Джисон, пачкая слюной красное ухо, пока рукой пробирался под резинку штанов, пока насухую массировал гладкую дырочку. — Хенджин не должен проснуться. — Больно, — мычал Минхо. Потому что сухо — равно больно, потому что головка члена сжималась натянувшейся под движениями чужой тканью, что неприятно сдавливала нежную плоть. Все, что сделал Джисон, чтобы облегчить страдания, обильно сплюнул на руку, которую вновь завел под резинку штанов Минхо. Он пытался размазать слюну, как заботливый парень пытался подготовить, но что-то мешало. — Хенджин здесь, — шептал он на ухо, упирался уголком приоткрытого рта в него, дышал в раковину. — Это заводит удивительно сильно. Можно я попробую так? — попросил он, попутно проникая пальцем в сжимающегося Минхо. Расслабившись, Минхо попытался ослабить давление, пропускал все движения внутрь более легко, сам с себя удивляясь кивал головой. Давал согласие на террористический акт в отношении своей жопы. Было дико больно. Член Джисона, который тот всего лишь показал из-под штанов, скользил по слюне мучительно медленно. Минхо казалось, что трещит кожа, рвется. Резинка штанов больно пережимала ягодицы, давила на собственный член. Ему казалось, что тот сломается — настолько ткань натягивалась. — Прости, — шептал Джисон, двигаясь обратно и снова погружаясь, — пожалуйста, прости, но мне так хорошо. — И мне, — говорил Минхо. Не врал. Само по себе понимание близости, ощущение чужих чувств делало ему так хорошо, что постепенно угасающая боль в заднем проходе и рядом не стояла. — И мне хорошо. Тазовые кости терлись о пол, кожа на них посинела. Рука Джисона плотно прикрывала рот, поскольку чем мощнее становились толчки, тем громче становились рвущиеся из глубин звуки. От этого Минхо пришлось так сильно запрокинуть голову, выгнуть шею, что сглатывать без конца текущую слюну становилось невозможно, и он позволял ей вытекать изо рта, скатываться между пальцами Джисона, катиться по предплечью и впитываться в рукав худи. Раскрытым ртом Джисон прижимался к уху. Ласково целовал, когда замедлялся, давая себе время остыть и не кончить позорно быстро. Его колени горели такой же болью, как и кости Минхо, локти ныли. — Т-ш-ш-ш, мой хороший, не плачь, — он целовал вспотевший лоб, посасывал мочку ушка, давил членом на внутренности так, что, казалось, головкой ощущал половицы через тонкую кожу Минхо. Минхо качал головой, гнул позвоночник, заливал слюной чужую ладонь. Ему было больно. Ему было очень хорошо. Растянувшийся проход пропускал Джисона без треска, чужая головка проходилась по простате на каждом проникновении, собственный член, перетянутый и страдающий, казался оголенным нервом. Так больно, что аж хорошо. Из раскрытого рта спящего Хенджина стекала слюна. Он подергивался, хмурился. Почти и не двигался, но когда вдруг резко зашевелился, чтобы опуститься патлатой головой на пол, Минхо замер, сжался весь, сдавил Джисона внутри себя, отчего тот захрипел прямо в ухо. Отчаянно закивав, Минхо сильнее выгнул поясницу, покачал бедрами, призывая продолжать скорее, завершить начатое до того, как гость проснется, и Джисон вдавился в его зад, не водил, лишь ослаблял давление и снова возобновлял, сильнее прижимая к побагровевшему лицу Минхо ладошку, по которой текли слезы, слюна и прозрачные водянистые сопли. Такие движения заставляли Минхо закатывать глаза и дрожать всем телом. Невыносимый жар от пола снизу добавлялся к жару от Джисона сверху, расплющивал его, топил. И Минхо таял. Истекал слюной, что вымочила манжету толстовки Джисона, истекал слезами, царапающими солью нежные розовые щечки, пережатые пальцами, истекал спермой, что густыми каплями сочилась сквозь до боли натянутую на головке ткань белья. Его тело дрожало, словно на тридцатиградусном морозе. Экстаз лишил зрения на долгие секунды, как и чувствительности в заднем проходе, но не лишил чувств. Усилил их. В сотни, тысячи раз, отчего Минхо на автомате подмахивал дрожащими бедрами кончающему глубоко внутрь Джисону, чей рот, раскрытый, извергающий жар и горечь алкоголя, плотно прижимался к яркой румяной щеке. Он навалился на Минхо всем телом в попытке дать себе время отдышаться. Кости таза уперлись в пол, стало еще больнее, но Минхо позволял Джисону лежать на себе и обнимать, пока член того не стал мягким. С тихим раздраженным вздохом Джисон поднялся, вытянув руки и уперевшись ладонями и по обе стороны от растрепанной головы Минхо. Он, опустив низко голову, позволял капелькам пота капать на серую кофту, рассматривал развалившего под собой на полу разомлевшего Минхо, что копошился где-то у себя между ног, оттягивая намертво прилипшую ткань от натертой головки. — Порядок? — просил Джисон, попутно запрятывая член обратно в белье. Он встал на колени между разведенными ногами Минхо, приподнял резинку штанов, оставившую темно-красные борозды на мягкой коже, и поцеловал ее, покореженную и болящую, своими распухшими пересохшими губами. Заботливо подтянул пояс на талию, уложил ладошки на нее и опустился лбом в поясницу. — Да, — кивнул Минхо, проезжаясь расплющенной щекой по запачканному слюной полу. — Ходить только не смогу. — Буду носить тебя на руках всю оставшуюся жизнь. Минхо снова начал таять. Слушать о чувствах Джисона в закрытой ото всех комнате, накрывшись одеялом, — одно, но слышать их при постороннем, пусть и находящемся в алкогольном сне, — совершенно другое. Минхо ценил этот огромный шаг Джисона, очень сильно им гордился. — Я согласен, — хихикнул он. — Только если будешь периодически лишать возможности передвигаться самостоятельно, — он принялся подниматься. Влажная кофта неприятно остывала, потеряв контакт с теплым полом, липла ко вспотевшему телу. В белье был бардак. Все мокрое и липкое, яички прилипали к опавшему члену, все это трио неудобно лежало. От влаги чесалось. На передней части штанов было темно-серое пятнышко, а на задней — следы от испачканных слюной рук Джисона. — Без смазки больше не будем. Очень натирает. — Прости, — снова заскрипел Джисон, состроив сильно виноватое личико. Минхо ласково улыбнулся, склонив лохматую голову к плечу. Он потянулся к тому, чтобы поцеловать нежно и сладко, но шорох со стороны спугнул его, заставил подскочить. — Это Хенджин, — хихикая, напомнил Джисон. — Он так напился, — он подставил губы, чтобы позволить Минхо себя поцеловать, при этом пристально глядя на шевелящегося друга. И Минхо видел его сжатые в кулак ладошки на бедрах, чувствовал напряженную челюсть, ощущал страх во взгляде. Но то, что Джисон при всем при этом целовал его — заставляло едва ли не пищать. — Я горжусь тобой, — прошептал прямо в чужие губы Минхо. — Так сильно горжусь. Где-то между поцелуем и благодарственными объятиями из его задницы наконец-то потекла сперма Джисона, а Хенджин открыл глаза. Он долго возмущался тому, что его не разбудили, что пропустил все веселье, но какое именно — объяснить не мог. Говорил, что жопой чует, что произошло что-то. Жопа Минхо с его жопой активно соглашалась.