Спаситель с ликом палача

      Фиолетовый.       На сгорбившиеся против воли плечи ложится липкий фиолетовый туман. Глаза жжёт, плавит, разъедает, но они упрямо цепляются за фиолетовые росчерки в плотном, почти осязаемом воздухе. Асфальт под ногами раздроблен в крошку и, кажется, тоже покрыт фиолетовой пылью.        Патологически пустая тишина обступает со всех сторон и, кажется, даже заползает под кожу – пробирается в плоть сквозь узоры ссадин, царапин, ран и растекается по венам вместе с пока ещё горячей кровью. Руки невольно тянутся к ушам. Лука готов поверить, что очередным взрывом ему разорвало в клочья барабанные перепонки, но разочарование настигает его быстро. Нет, всё гораздо хуже. Эта жуткая, звенящая тишина – предвестник печального исхода. Несколько минут назад последние смельчаки с криками рвались в бой, а теперь… молчат. Пали. Или сдались, что в принципе одно и то же.       Сорвавшийся с надломленного дерева пятипалый лист, оплетённый фиолетовой паутиной, беззвучно падает на плечо Луки. В кровь бешено врывается порция адреналина, он вскрикивает от этого невесомого касания, точно в считанных метрах от него разорвался снаряд, и наконец снова обретает возможность слышать. Он слышит себя, свой крик, где сплелись страх, боль, надежда, и… её, идущую прочь.       – Это конец…       Слова, выстрелом выплюнутые бледными, будто обескровленными губами, коих нет, не было и не будет никогда желаннее, отчего-то кажутся Луке пророческими, но момент для веры в собственные интуитивные способности ужаснейший. Грош цена хвалёному внутреннему чутью, что предательски молчало до всего творящегося ныне кошмара. Грош цена магическим сверхспособностям, что обернулись против вчерашних героев. Грош цена будет и фирменному дуэту эмпатичности и альтруизма, если он не найдёт способ выпутаться из этой премерзкой ситуации – не патовой даже, а откровенно проигрышной.        В Париже царствует лето, жаркое и знойное, едва не засушливое. Невыносимая духота стоит в каменных лабиринтах последние две недели, асфальт плавится в лучах солнца, но сейчас неестественно ледяной воздух колет щёки. Это страх, бегущий по венам. Страх даже не за собственную жизнь – за неё. Никогда прежде Лука не видел столь могущественного акуматизированного человека. Быть может, потому что проклятая чернокрылая бабочка, несущая страдания, боль, кровь и слёзы, поразила ту самую цель, которую стоило всем миром беречь?       Не сберегли… Он не сберёг. Бетонная плита вины грозится расплющить тело.       Подробности случившегося от взора Луки скрылись. Он сталкивается лицом к лицу с новой версией той, что всецело правит его сердцем, как бы далеко друг от друга не разбрасывала их судьба, и даже не понимает, как умудряется узнать её в этом нечеловеческом обличьи. Не может объяснить словами, просто чувствует на каком-то молекулярном уровне, что это она, и всё тут.       – Маринетт… – кричит Лука, отбрасывая наконец липкую паутину неуместных размышлений. – Остановись! Не надо…       Едва затянувшаяся тонкой плёночкой ранка на губе трескается, и он чувствует во рту тошнотворный металлический привкус.       Удаляющаяся фигура на его надрывный призыв не оборачивается – лишь чуть взмахивает смертоносной рукой, складывает тонкие пальцы в зловещий пасс, но спустя пару мгновений расслабляет их, хотя ей по силам играючи разрушить добрую половину квартала и самого Луку раздробить на атомы. Нет, он ничуть не преувеличивает. Он уже успел увидеть, что случилось на улице по соседству. Излюбленное место для пеших прогулок выглядит как декорация к блокбастеру про апокалипсис. Он готов стереть себе память напрочь, лишь бы забыть поломанные тела, за которые приходилось запинаться.       От её шага дрожит земля. Фигурально, конечно же, ведь её ступни почти не касаются растрескавшегося асфальта, по которому, скапливаясь в зигзагах разломов, бежит, как талая вода по весне, липкая багровая субстанция. Её фигура плывёт в воздухе, будто гравитация для неё – всего лишь дурная шутка. Тени вокруг смыкаются, образуя чёрные щупальца, которые ползут по стенам, поглощая последние остатки света. Или это всего лишь ожившая фантазия – плод воображения человека, которому нечего уже терять.       – Маринетт… – Лука стискивает зубы до оглушительного скрипа от невозможности достучаться. – Маринетт…       Он зовёт её снова и снова, но голос тонет в грохоте рушащихся зданий. Руки дрожат, ноги подкашиваются, но он не падает, будто сама земля отвергает его и выталкивает из этого мира.        – Маринетт… – шепчет он.        Но даже эхо не отвечает. Только ветер, пропитанный пеплом, забирает последние слова и хоронит их заживо.         Она иная. Её смех отныне звенит не изящным хрустальным колокольчиком, а огромным, местами проржавевшим, скрипучим траурным колоколом. Её голос больше не похож на безупречно чистую мелодию. Он превратился в тягучую, тяжёлую песнь, что даже у самых стойких выворачивает душу наизнанку. Чистейшее синее небо без единого намёка на вестники непогоды – облака – в её глазах растаяло. Она оборачивается, и сквозь плотный смог, повисший в воздухе, Лука видит зияющую белую пустоту. Даже не взгляд – губительная бездна. Он продолжает звать её по имени, потому что не умеет по-другому, но разумом понимает, что нет больше его Маринетт. Нет его бессменной музы, его волшебной мелодии, его… возлюбленной. Ему не страшно в этом признаться, ведь случились вещи гораздо более пугающие.       Её удаляющийся силуэт светится фиолетово-чёрным. Лука уже знает, что будет ненавидеть этот пропитанный ядом оттенок до конца своих дней. На её безупречном теле горят символы. Кот, лиса, пчела, черепаха, змея… Их шестнадцать из девятнадцати. Один захвачен недругом, с которым вот уже два года как идёт война. Другой сокрыт где-то между времён, а последний по-прежнему заключён в йо-йо. Оружие тонет в магической фиолетовой ауре, но Луке упрямо кажется, что это шанс, за который стоит ухватиться.       Ноги бегут, не зная преград, усталости и боли прямиком к кривому, покачивающемуся на ветру остову с топорщащимися вверх металлическими штырями – бывшему незыблемому символу Франции. Мелькает мысль, что после случившегося властям придётся снести остатки башни и возвести на этом месте мемориал в дань памяти павшим – тем невинным, что волей случая оказались на пути той, за кем сейчас гонится Лука.       Кровоточащая рана под коленом забывается сразу, как только взгляд цепляется за тонкие пальцы, снова готовые сеять хаос. Он – ветер. Он – стрела. Он – спасение для тех, кто жмётся к потрескавшимся стенам, цепенеет и жмурится, видя триумфальное шествие вчерашней героини по разрушенному городу. Лука мчится, превозмогая самого себя, но падает, рефлекторно зажимая повреждённую ногу. Из распоротой раны хлещет кровь. Некогда белая подошва кед окрашивается в алый. Голова нещадно кружится, а острый прострел боли заставляет тело складываться пополам.       – Маринетт… – он с трудом шевелит пересохшими губами, тратя на одно единственное слово последние крохи энергии.       Маринетт… Нет, не она, а нечто вселившееся в её тело, несёт разрушение дальше. Она слишком далеко, чтобы хоть что-то разобрать.        Неподалёку раздаётся оглушительный хлопок, в воздух взвивается столб огня. Пламя жадно растекается по асфальту, пожирая разлитый из продырявленных бензобаков чьих-то автомобилей бензин. Горький дым наполняет лёгкие. Веки тяжелеют. Пальцы ищут в воздухе несуществующую опору.       – Вставай, – глухо рычит сам на себя Лука.        Он помнит, как лишился магических способностей пару часов назад. Резко, наотмашь, за долю секунды, не ожидая плачевного финала. Вспышка, слепящий световой луч, поражающий запястье, обжигающая боль, точно он коснулся самого солнца, и… нет больше никакого Вайпериона. Вместо брони-чешуи – изодранная одежда, сквозь которую, как через решето проглядывает россыпь ссадин. Вместо браслета – кольцо выжженой кожи. Вместо способности перематывать время – простое человеческое желание выжить и спасти… её.        – Вставай!        Воздух дрожит, как перед грозой, но грома нет – есть только тихий, нарастающий звон, будто кто-то свыше бьёт в хрустальный колокол, и от каждого нового удара вниз на землю, на всех на них, на простых смертных, виновных и безвинных, летит острое прозрачное крошево. Лука видит, как трещины на асфальте пульсируют, будто вены под разодранной кожей, и ему кажется, что в разломах что-то шевелится – не тени, рождаемые светом, а нечто, чего не должно существовать в этом мире.         Он готов разделиться надвое, лишь бы одна его сущность, в которой теплилось чуть больше жизни и рассудка, подняла на ноги вторую. Он лежит на земле, где-то между обломков бетонных конструкций и стекла, но ноги дёргаются, точно бегут. И всё кружится, смешивается, сливается в одно огромное бесформенное нечто, что совсем недавно имело право гордо называться миром.        – Слабак, – выносит сам себе неутешительный вердикт Лука.       Веки уже и не разлепить, но перед глазами застыли горящие разными цветами символы. Нет, это не узоры на фиолетовом бархате костюма. Они вырезаны острым лезвием по коже на живом теле, что задумывалось всевышним творцом для нежности и ласки. Как же он жаждал подарить ей копившееся годами тепло… Как мечтал…       – И-ди-от… – он хлёстко продолжает себя отчитывать.        Нет никакого творца, а жизнь на земле зародилась из коацерватной капли… Но стоит ли думать о её зарождении, когда всему живому грозит неминуемая погибель?       Голова уже не просто кружится – трещит по швам всей черепной коробкой. Тело не то вздрагивает от летящих откуда-то сверху каменных глыб, не то дёргается в агонии. Луке кажется, что шея упёрлась в вибрирующий холод рельса, а глаза даже сквозь закрытые веки слепит свет фонарей локомотива. Полуспящий инстинкт самосохранения напару с отголосками разума требуют бежать, но силы понапрасну растрачены на оклики, и получается только трусливо сжаться.       Чьи-то крепкие руки дёргают резко за капюшон. Кажется, трещит ткань. Чудо, что нитки выдерживают. Чудо, что Лука снова может дышать.       Он открывает глаза и тут же щурится от яркого света. Мозг подбрасывает идейку, что он в раю, но разве можно попасть в несуществующее место? Да даже окажись эти вздорные присказки правдой, ну кто его, не сберёгшего любовь всей своей жизни, туда пустит?        – Чувак, порядок?        Лука вертит головой, до сих пор ожидая приближения несуществующего поезда. Разум далеко не сразу стирает картинку с рельсами и являет истину. И не выходит сообразить, как долго хмурому Нино пришлось дёргать его за рукав.        Способность мыслить обрушивается волной едкой горечи. Здесь, в стерильном, белом пространстве без конца и края, тихо и, на первый взгляд, безопасно, но спокойными собравшиеся не выглядят.       – Ты что, в смертники заделался? – возмущённо шипит обладательница кроличьих ушей. – Куда суёшься? Мало досталось?       Краешек рта дёргается, из горла свистом вырывается застрявший там воздух. Банникс единственная, кто не успел обзавестись ранами, но её сложно упрекать. Лишь благодаря её умению скрываться вне времени они сохранили хоть какое-то убежище, где можно перевести дух и накидать план.        Их ничтожно мало для полноценной борьбы, и все они изнурены до предела. На виске Нино запеклись струйки крови. Он прячется под козырьком, старательно отворачивается левым боком от сосредоточенного взгляда Альи, и Лука понимает две вещи: Лейф где-то крепко приложился головой, а их любовь крепче стальных нервов возвышающегося над всеми Су Хана.       У Адриана с самообладанием явно хуже. Он сутулится, точно ему перевалило за семьдесят, нарезает круги и на каждом обороте косится на неестественно вывернутый опухший мизинец. Должно быть больно, но он хотя бы не истекает кровью. Странно, почему в норе не остаётся грязных следов? Лука трёт лоб, прогоняя бессмысленный вопрос, и обещает себе задать его Банникс, когда всё закончится.       Если закончится…       – Она уничтожит город и перебьёт всех до одного жителей, – срывается с губ Адриана. – Моя Леди…       – Хуже, – лаконично, но предельно ясно встревает Су Хан.       – Она впитала в себя наши силы, – Алья отшвырнула в сторону испещерённые трещинками очки, ставшие совершенно бесполезными. – Она… как сосуд…       На шее у Сезар ожог, точь-в-точь как у Луки на запястье, но сколько бы травм не заполучила она, сколько бы ужасов не успела увидеть, способность мыслить рационально, тщательно анализировать и призывать на помощь логику, когда подавляющему большинству хочется просто бессильно кричать, всегда при ней, и он этому порадовался бы, если бы мог позволить себе такую роскошь. За разумную ниточку, вытащенную из запутанного клубка неравнодушными руками Альи, хочется ухватиться, но она в мгновение обрывается и приводит к страшному осознанию. Магия отныне не в талисманах. Магия в самой Маринетт, кроется где-то там под фиолетовым покровом. Выжидает момент для решающего удара.       Одного короткого взгляда хватает для понимания, что секретов между лучшими подругами не было, но имя Лука предпочитает вслух не озвучивать. Она имела право на тайны, а он был таким олухом, когда поломал хрупкую гармонию в своём стремлении провозгласить истину величайшей ценностью мира. Но не время копаться в памяти – время действовать. Хотя бы пытаться.       – Акума может быть в йо-йо? – предлагает первую версию Лука.       Мысль, конечно же, слишком банальная, очевидная и неправильная, но лучше говорить хоть что-то нежели молчать. Физически он ещё здесь, но разумом и душой – далеко отсюда, в той комнате, где его муза разваливалась на части, потому что он ничего не сделал.        – Маловероятно, – Су Хан усиленно давит пальцем на висок. – Полагаю, она была человеком на момент акуматизации.       – В серёжках? – подкидывает ещё один вариант Алья.       – Бессмысленно! – ладонь Адриана с вывернутым пальцем шумно рассекает воздух. – Это может быть любой предмет из обычной жизни, а мы даже не знаем, кто она. Боже! Ни единой зацепки!       Банникс приподнимает бровь, громко кашляет в кулак, и Лука понимает, что тайна, которую он обещал хранить, сейчас рассыпется прахом. Хватило бы Адриану выдержки вынести это знание...        – Подглядеть можно? – просит Алья.       Разум разумом, но в её помутневших радужках плещется страх, и лишь на самом дне удаётся разглядеть толику надежды.       Банникс кивает. Ладонь в белой перчатке шустро перебирает мутные кругляши бесконечного множества окон. Голубые глаза чуть сощурены – предельно сосредоточены. На лбу, ровно над границей маски, прочерчен отчётливый излом, по виску медленно ползёт вниз капля пота, губы беспокойно что-то шепчут. Лука впервые видит Банникс такой напряжённой, и внутри всё обрывается от мысли, что она может знать исход.       – Нашла. Сюда!       Она щёлкает пальцами по размытой картинке, и изображение становится реальным. Алья хватается за сердце, Адриан за голову. Столик со швейной машинкой, размотанный рулон розового бархата, коробочка с мотками разноцветных ниток, плюшевый кот, доска с фотографиями… Они лицезреют уютную мансарду, в которой бывал каждый.        – Это не то, Банникс, – возражает Адриан. – Это же Маринетт!       Никто не спешит ударяться в разъяснения, позволяя Агресту самостоятельно барахтаться в трясине рождающихся в его голове причинно-следственных связей. Не до того. Лука ненавидит себя за то, что его не было рядом с Маринетт. В горле клокочет что-то между криком и приступом тошноты.       Она лежит на полу, словно сброшенная с высоты, – не на ковре даже, а прямо на дощечках паркета. Неестественно вывернутая рука застыла в попытке ухватиться за невидимое спасение. Телефон рядом мигает уведомлениями, но экран треснул, будто кто-то до крайней степени сильный телом железной рукой сжал его в кулаке. Или же кто-то до крайней степени сильный духом просто выронил его из вспотевших от нервозности пальцев. Возле телефона виднеются парочка скомканных, безжалостно истерзанных, ни в чём не повинных листов бумаги. В них угадываются страницы, вырванные из дневника, небрежно отброшенного в дальний угол комнаты.        На её лицо больно смотреть. Из покрасневших глаз бегут, бегут и не останавливаются, слёзы, выжигая кожу точно кислотой и оставляя за собой извитые чёрные дорожки. Она судорожно хватает ртом воздух и ей будто мало его – грудь не поднимается, словно кто-то невидимый душит её, медленно и методично высасывая жизнь. Она задыхается, обхватывает себя за плечи, переворачивается на бок и сгибается пополам. Её крик выворачивает сердце наизнанку.        Адриан с перекошенным от совершенно несвойственных ему эмоций делает шаг назад, точно готовится к прыжку. Его жёстко останавливает властная рука Су Хана. Он пятится и тут же спотыкается, как будто земля уходит из-под ног.       – Нельзя, – сурово вторит Банникс. – Ты сам знаешь.       Он, коротко взвыв, грузно падает на пол и тоже становится объектом ненависти. Какого дьявола эта дурная блондинистая башка болталась неизвестно где, раз уж у них… – Лука кривится, но виду старается не подавать, – любовь? Слово скрипит на зубах, как песок. Хочется сплюнуть.       – Акума! Глядите!        Алья кричит, но тут же зажимает ладонью рот, будто боится, что её слышно и за пределами норы. Она, отбросив всякую деликатность, бесцеремонно тычет пальцем в тёмную бабочку с узорчатыми крыльями. Она снова умудряется сохранять рассудок, и Лука заставляет себя брать с неё пример.       Пропитанное злом насекомое кружит над целью, уверенно снижается, взмахивает крыльями всё реже и плавнее, точно красуется перед решающим ударом. Взгляд потемневших синих глаз безвольно буравит пространство перед собой.       Хочется оттолкнуть Су Хана, рявкнуть на Банникс, чтобы шла к чёрту со своими правилами, и нырнуть из норы в розовое царство, встряхнуть хрупкие плечи, накричать, облить водой, дать пощёчину, поцеловать… – что угодно сделать, лишь бы растормошить и спасти Маринетт, а после раскромсать проклятую бабочку, выследить всеми правдами и неправдами того, кто их насылает, и расквитаться с ним. Но ничего из желаемого неподвластно. Все они – лишь зрители со связанными руками.       Бабочка будто наделена человеческим разумом или же её создатель окончательно растерял всё человеческое в себе, если имел когда-то. Она не поражает предмет, который можно было бы отыскать и сломать. Без внимания оставлены и серьги, и телефон, и записи. Её не может остановить мечущаяся из стороны в сторону квами созидания. Пожалуй, это крошечное красное создание – единственное живое существо во всём мире, к которому Лука испытывает нечто похожее на благодарность. Но усилия напрасны. Тёмные крылья ложатся на рвано вздымающуюся грудь и сливаются с телом.       Пару секунд Лука ловит ртом вязкий воздух. Как сквозь толщу воды, он слышит крик, переходящий в рёв, неразборчивый лепет и призыв успокоиться.       – Акума… в её сердце… – губы шепчут то очевидное, что не хочется произносить.       Лука понимает, что если не ухватится сейчас за что-то твёрдое, то рухнет и сам себя выведет из игры. Опорой становится вовремя подставленное плечо Банникс.       – Почему она не откажется от сил? – спрашивает Нино.       – Потому что не может… – механическим голосом отзывается Алья.       Она теребит и без того истерзанный край окровавленного бинта на пострадавшем плече. Лука видел её перевязанную наспех рану и знает, что на ровной прежде коже останется уродливый шрам, такой же как и у него под коленом.       «Или не хочет», – ворочается тяжёлая мысль. Кажется, что они что-то упускают, и пока все неотрывно глядят на стремительно меняющийся облик Маринетт, он принимается сканировать взглядом пространство. Разобрать слова на скомканных страницах не выходит никак и он готов даже упросить Банникс дотянуться до бумажных зацепок, но она заранее качает головой. Следующим под подозрение попадает телефон с незатухающим на их удачу экраном, и здесь единственная сохранившая силы героиня соглашается прийти на помощь. Усиленное магическое зрение позволяет ей расшифровать мелкие буквы.       – Лила Росси… – произносит она и хмурится сильнее прежнего. – Она звонила Лиле… Зачем?       – Она разве не уехала? – включается в размышления Нино.       – Её нужно найти! – подскакивает на ноги Адриан, наконец прекративший разглядывать свой топорщащийся в сторону палец.       Прыжок в настоящее занимает пару секунд, но… в нынешних реалиях это чудовищно долго.        Они опоздали.        Как Маринетт плакала лёжа на полу в своей спальне, так же и искомая Лила распростёрлась на ледяном паркете, где вольготно разгуливал сквозняк, с одной лишь разницей – это была не живая девушка, а её почерневшая окаменелая копия с застывшим в глазах ужасом. Словно выживший из ума скульптор сотворил жуткий шедевр, продиктованный воспалённым воображением, и бросил его, сбежав куда глаза глядят. Мёртвые скрюченные пальцы впились в лакированные дощечки. За обугленными ногтями тянутся витиеватые полосы, и дрожь пробивает Луку до кончиков волос от вида этой заведомо провальной попытки сбежать от неминуемой жуткой участи.       – Это катаклизм, – со знанием дела подтверждает Адриан, чем окончательно выдаёт кошачье альтер-эго. – Только чем-то усиленный.        – Акуматизацией, – предполагает Алья, задумчиво подпирая пальцами подбородок.       Лука пристально вглядывается в чёрные застывшие волосы, что, того и гляди, рассыплются в горсть угольков. Лила ему никогда не нравилась. Он и видел-то её прежде мельком пару-тройку раз, но нагловатый прищур глаз и обманчиво сладкий голос с потрохами выдавали её двуличную натуру, а рассказы Маринетт лишь подкрепляли догадки. Не нравилась, но смерти он ей не желал. Он никому никогда не желал смерти, да ещё и такой страшной.       Его трясёт, но он перебарывает дрожь и снова пробуждает внутри себя детектива. Найти подсказки здесь оказывается ещё проще – в раскрытом блокноте на столе обнаруживаются весьма конкретные рисунки, изображающие талисманы, и упоминаются ключевые имена.       – Нашлась бабочка… – бормочет Лука.       Облегчения эта фраза не приносит. Он лишь убеждается в собственной правоте. Маринетт не позволила бы вселить в себя зло, сколь сильные эмоции в ней бы ни бушевали. Она всегда была в нужной степени воинственна, и сегодня её сущность взбунтовались против неё же самой. Что за программа в ней запущена? Может ли хоть что-то её остановить?       – Подождите! – выкрикивает Адриан. – Раз тот, кто послал акуму мёртв, значит Леди Баг… – он запинается, – то есть Маринетт… свободна. Ведь так?       Гипотеза хороша своим бескрайним оптимизмом, но Су Хан мотает головой. За окном слышится грохот, безапелляционно рушащий предположение.       – Мы можем попытаться уговорить её отказаться от акумы, – дрожащим голосом предлагает Алья.       – Пожалуй, это единственное, что мы можем, – соглашается с ней Банникс.       Её перчатки поскрипывают, когда пальцы складываются в кулаки.       «Почему ты не поделилась?» – думает Лука, но принимает сторону большинства.       Выйти на след акуматизированной Маринетт становится делом десятка минут. Они просто бегут на шум и крики, против шерсти, навстречу охваченной паникой толпе раненых, ищущих укрытие. Их пытаются вразумить полицейские, но Су Хан и Банникс ситуацию разруливают, коротко поясняя, что с ними крайне важные и невероятно способные гражданские. Человек в форме покладисто шагает в сторону и, кажется, складывает ладони в молитвенном жесте. Молится не он один. Весь город уповает на помощь небес, но в Луке крепнет вера в том, что небеса – это лишь бесконечные дали космоса. Там есть планеты и спутники, астероиды и звёзды, кометы и туманности, но нет в этой загадочной тёмной материи того, кто помог бы им. Пожалуй, в сделку с дьяволом сейчас верить проще и даже разумнее. Но куда там…       Дьявол во плоти встречает их на ближайшем перекрёстке. Лука цепенеет. Конечности отказываются слушаться и он беспомощно пытается шевельнуть будто замороженными пальцами. Он крепится, но внутри всё дрожью идёт от фиолетового свечения. И снова эти пустые зияющие белизной глаза, что смотрят так, будто все они – не близкие люди, а давно погибшие тени, пляшущие на задворках сознания. На стройном теле вычерчены, как кровоточащие язвы, два новых символа – божья коровка и бабочка. Её силы крепнут, и вряд ли она направит их на благое дело. Полыхающий впереди мост – тому подтверждение. Металл скручивается в спирали, бетон рассыпается в пыль, и где-то в этом аду кричат люди. Но звуки обрываются…       – Если она призовёт талисман удачи, он поможет нам восстановить эту разруху? – уточняет Адриан.       В его речах ни грамма уверенности – лишь болезненный надрыв.       – Теоретически, – бросает Су Хан.       – Но скорее её талисман удачи убьёт всех нас, – высказывается Алья.        Голос её начинает подрагивать, но именно она, размахивая окровавленной рубашкой, или скорее тем, что от неё осталось, как белым флагом, отделяется от остальных и делает шаг навстречу злу. Даже не так. Она отказывается видеть зло, а лишь хочет вытащить подругу из беды.       У «подруги» своё видение ситуации. Белых флагов на её войне не существует. Порыв шквалистого ветра, созданный фиолетовой рукой, разрывает пространство и отбрасывает безоружную Алью, как тряпичную куклу, в сторону метров на тридцать, прямиком в бетонную стену. Её тело ударяется о жёсткую поверхность с таким треском, что Лука чувствует волны вибрации в собственных костях. Позвоночник ломается, как сухая ветка. Она не кричит, когда падает наземь. Она даже не успевает понять. Слышен лишь тихий стон. Её глаза полуоткрыты. В них уже нет света, но, вот парадокс, жизни… трепещущей жизни в них больше, чем в белых пустотах глазниц Маринетт.       Лука успевает увидеть, как рука Альи, до сих пор сжимавшая перепачканную кровью рубашку, дёргается в последний раз и навсегда замирает. Тишина. Холод. Вены индевеют и будто ломаются изнутри.       – Нет…       Это даже не слово – стон, вырвавшийся из самого нутра.         – Нет, – шелестящим шёпотом вторит ему Нино.        Тот больше не пытается прятать рану, что пролегла от виска до самого затылка, и лихорадочно пытается нащупать у Альи пульс, сначала на запястье, затем на шее, и уже после, очевидно, отказываясь верить, что храброе и любящее его сердце перестало качать кровь, припадает ухом к груди.        – Моя Леди! Да что с тобой? – срывающимся голосом кричит Адриан. – Остановись!       Но Лука эту схему уже пробовал. До неё не достучаться. С ней не договориться. Маринетт слишком глубоко под толщей зла. От Маринетт, возможно, уже ничего и не осталось. От её занесённой руки можно лишь бежать.       И они бегут. Снова. В нору, где можно отдышаться. Потерянные, подавленные, разбитые. Пытающиеся примириться с первой потерей.       – Вы видели такое прежде? – Луке кажется, даже нет, Лука уверен, что Су Хан недоговаривает. – Акуму внутри человека? С предметом понятно – сломать. Как быть здесь?       – Так же, – звучит, как сухой приговор, ответ.       – Вы предлагаете, – Лука набирает полную грудь воздуха и с болью выплёвывает слова, будто собраны они не из букв, а из крошечных лезвий, впивающихся на своём пути в горло, – проткнуть ей сердце?       Его голос трескается, как лёд под ногами. Он не может выдохнуть. Не может больше думать. Слова, что с кровью вырвались наружу, будто принадлежат не ему вовсе.        Ответ – тишина. Не просто молчание – вакуум, в котором нет воздуха, нет звуков. Нет жизни.        Лука чувствует собственную душу. Она рвётся, как гитарная струна в руках неумелого музыканта. Он чувствует, как что-то внутри него ломается. Не сердце даже – гораздо глубже. Его снова тошнит, но он терпит. Ноги подкашиваются, но он держится. Окошки норы двоятся, троятся и множатся, сливаясь в огромное чёрное пятно.        – Верно, – Су Хан наконец кивает.       Хочется заткнуть уши, но даже сквозь шум пульса и собственные ладони Лука слышит складную историю про магический клинок, способный пробить кости, уничтожить скверну и заставить живой сосуд отторгнуть камни чудес, если повезёт, даже вернув им первозданный вид.       – Она выживет?        Лука сам не понимает, зачем задаёт этот вопрос. Хоть кто-нибудь выжил после прямого удара в сердце? О, святая тёмная материя, ну почему ты так жестока к земным обитателям? Дрожь не прекращается, непробиваемое спокойствие Су Хана выглядит как уважительная причина сорваться, и первым в открытую истерику скатывается Адриан. Даже не Нино… Тот всего лишь превратился в бледную тень самого себя. Молчит и будто не до конца понимает, что случилось непоправимое.       – Послушай, ты… – растеряв всякое уважение, Адриан цепляется за монашеское одеяние так, что Лука без труда может разглядеть его напряжённые пальцы. – О чём мы вообще пытаемся говорить?! Ты сумасшедший, раз такое предлагаешь! Ты… Ты старикашка, который выжил из ума! Да это от тебя надо избавиться!       – Таково единственное решение. Шанс спасти город. Мир. Планету.       – Всё вернётся на свои места, если мы… – Нино прикусывает костяшки пальцев, сжатых в кулак, – это сделаем?       – Нет, – отрезает Су Хан.       Это уже не приговор, а десяток гвоздей в крышку гроба. Адриан пытается достучаться до Великого Мастера кулаками. Его руки молотят по груди Су Хана, но тот спокоен и не проявляет ни намёка на порицание дерзости.        – Ты… Ты… – Адриан задыхается.       Голос его совсем не похож на человеческий. Это вой, отчаянный предсмертный хрип, это что-то из мира диких зверей, где свои законы и правила.       – Она же живая!..         Слышать его надрыв невыносимо, но Лука делает шаг, чтобы быть ближе. Слюна летит ядом из искривлённого рта Адриана. Глаза его наливаются кровью и впиваются в потрёпанную ткань одеяния так сильно, словно хотят вырвать сердце и ему тоже. Но Су Хан просто смотрит куда-то сквозь пространство.       Лука давит внутреннюю бурю. Воистину жуткий план, но план!        Тщетно.       Сущность, та самая крепко любящая сущность, продолжает бунтовать. Неужели для Небесного Хранителя носители камней чудес никогда не были людьми? Расходный материал? Мерзко от таких выводов. Мерзко и от мысли, что новая сущность Маринетт переломила линию жизни одного из самых близких людей.       Су Хана никто не останавливает, когда он ныряет в одно из окошек.       – Надежда есть, пока мы живы, – отрешённо и как-то слишком уж по-философски говорит Нино.       Лука хочет верить, что они отыщут тело Альи и проводят её в последний путь, как истинную героиню, которой не нужен был магический костюм. Она верила до последней секунды своей короткой жизни. Шагала с белым флагом и верила. Теряла сознание и… тоже верила. Нельзя не верить!        Следующая вылазка в реальность случается на площади Вогезов, и Лука невольно задерживает взгляд на доме, с которого всё началось. Он цел, на стенах не чернеют трещины, разве что окна пекарни на первом этаже выбиты. Успели ли укрыться те, кто был внутри в момент удара? Колючие мурашки бегут вдоль позвоночника от одного лишь предположения, что Том и Сабин могли пострадать от руки той, в кого превратилась их родная дочь.       – То, что предлагает Су Хан… – Банникс скользит пристальным взглядом по крышам, местами дымящимся.       – Убийство! – взвивается Адриан. – Мы не можем так поступить с Леди Баг!       Он кусает бледные губы и прячет за спину крупно дрожащие пальцы, на которых нет больше никаких магических аксессуаров. Он человек, слабый и беспомощный, ровно как Лука, как остальные. Тонкая линия рта кривится, уголки губ нервозно дёргаются в попытке изречь лишние сейчас слова.       – Мы её спрячем, – продолжает он.       Звучит как абсурд, но Адриан божится, что спасёт Маринетт, правда отчего-то продолжает называть её Леди Баг. Он сыплет невыполнимыми обещаниями, от которых никому не становится легче. Нино молчаливо сдвигает брови. Верит ли?       – Ты серьёзно? – изумлению Луки нет предела. – Запереть? Её?       Это определённо звучит лучше, чем нож в сердце, и было бы совсем хорошо, если бы виделось выполнимым.        – Более чем! В моём доме, как оказалось, огромный подвал. Целое подземелье. Соорудим какую-нибудь капсулу или клетку, – Луку на этом слове передёргивает, – на худой конец. Да, негуманно, но она не навредит никому. Я… буду за ней приглядывать.       Непозволительная наивность Адриана не знает границ.       – Яблоко от яблони… – многозначительно комментирует ситуацию Банникс.       Лука её не понимает, но и не акцентирует на загадочных словах внимания. Его воображение вовсю рисует картины с истерзанной Маринетт, закованной в цепи, совершенно позабыв о том, что она совсем недавно впечатала в стену Алью, с которой они не разлей вода, не оставив ей ни единого шанса.       – Давайте хотя бы попробуем! – взгляд и тембр Адриана становятся жалобно-умоляющими, как у ребёнка, который знает, что ему не к кому больше обратиться, кроме людей вокруг. – Попросим помощи у спецслужб. Не ждать же этого древнего безумца с кинжалом!       – И то верно, – Нино кивает, придерживая виски пальцами.        Всё творящееся напоминает Луке оживший ночной кошмар, и сейчас явно наступает его апогей. Он не понимает, как до сих пор не тронулся от увиденного рассудком, и начинает всё больше походить на дёрганного Адриана, схватившего его за рукав. Холод его пальцев чувствуется даже сквозь ткань.         – Мы же… Мы же не можем её… убить…         Это даже не вопрос. Это молитва. Но Лука – не Бог, которого не существует. Даже не герой. Просто мальчишка, который любит всем своим изломанным сердцем и не может дать ответа.       Они нагоняют Маринетт у входа в метро. Людей здесь немерено, но они не бегут – мечутся как тараканы под внезапно включённым светом. Кто-то спотыкается, падает, но его не поднимают – по нему идут, через него переступают, его втаптывают в асфальт, будто он уже не человек, а случайно обронённая перчатка. Где-то в толпе кричит ребёнок – звонко, жалобно, надрывно. Крик тут же обрывается. Лука не хочет понимать, что это значит, но его мозг уже дорисовал картинку.       До Маринетт метров пятьдесят. Ближе не подойти – отшвырнёт, как проделала это с отчаянной и готовой на подвиги Альей, но они и впрямь заручились неплохой поддержкой. В неё стреляют дротиком с транквилизатором, точно в бешеного пса с капающей из пасти слюной. Она не дёргается, будто и не чувствует боли. Её связывают металлическими цепями, потому что ничего крепче не нашлось, и они впиваются в шею, оставляя уродливые почти чёрные кровоподтёки. Они расползаются, ширятся, словно тело разъедает само себя. Наверняка под тканью на обнажённой коже ещё больше страшных гематом. Её волочат по земле и грузят в полицейскую машину, как преступницу. Она недвижима, и кажется, что сработало. Её кожа отливает фиолетовым и местами сереет, будто она уже мертва.        Адриан держит её руку и сжимает так сильно, будто думает, что мог бы образумить. Он гладит её по волосам, неразборчиво шепчет, наклонившись к самому уху. Лука не вслушивается, но слух упрямо выцепляет что-то про белое платье, необитаемый остров и хомяков. Он лишний. Он боится, что веки Маринетт поднимутся, и на него снова взглянут жуткие абсолютно белые глаза. Без зрачков. Без жизни. Без самой Маринетт… Но ещё страшнее ему от мысли, что они не откроются уже никогда.       Фургон захлопывается. Двери лязгают. И Лука понимает – они только что уже похоронили её заживо. Что бы там ни надумывал себе наивный Адриан.        Покидать особняк, ставший тюрьмой для особо опасной заключённой, не хочется никому, но здравый смысл берёт верх. Банникс сетует на бардак в норе и ныряет в личное пространство. Нино клятвенно обещает держаться, но Лука ему не сказать что верит, шагает рядом по опустевшим улицам и очень скоро убеждается, что прав. Нино двигается как на автомате – не ускоряясь и не замедляясь, с дрожащими руками, сжатыми в кулаки, и пустым взглядом, устремлённым куда-то сквозь разрушенный город.        – Можешь остаться у меня, если нужно, – предлагает Лука.       Нино даже не поворачивает головы. Он лишь резко мотает ею, словно отгоняя назойливую муху, и продолжает идти, ускоряя шаг. Его плечи неестественно напрягаются.       – Послушай… – не сдаётся Лука.       Он кладёт на плечо друга руку, и тот взрывается: бросается резко вперёд, сбрасывая ладонь, оборачивается и одним лишь взглядом заставляет невольно отступить. Глаза его воспалены от бесслёзного гнева. Губы дрожат от боли, обнажая стиснутые зубы.       – Отвали, –  шипит Нино, и в этом одном слове столько ярости и боли, что Лука чувствует спиной мурашки. – Просто... отвали.       Он уходит прочь. Его силуэт быстро растворяется в вечерних сумерках. И Лука позволяет ему это одиночество, потому что знает – никакие слова не пробьются сквозь стену горя. Ему нужно уложить в голове страшную мысль и смириться, что Алья никогда больше не засмеётся и не дотронется до его руки.       В горле стоит мерзкий ком. В груди пусто и холодно. Лука не знает, что страшнее – видеть Нино в слезах или вот таким, окаменевшим от горя, неспособным принять помощь.        Он поворачивает в сторону дома. Ему нужно найти мать и сестру в этом тихом, пустом и почти вымершем городе. Где-то вдалеке догорают последние очаги пожаров, окрашивая небо в болезненно-оранжевый цвет. Лука вдруг осознаёт, что страшится этой звенящей, зловещей тишины больше, чем криков и взрывов. В тишине слишком громко звучат его мысли. Возможно, они уже проиграли. Возможно, Маринетт не вернуть. Возможно, Алья – только первая потеря, а завтра всё станет ещё хуже.       Он заставляет себя сделать шаг. Потом ещё один. Причал не близко, силы тают, раны кровоточат, но нужно идти, потому что остановиться – значит сдаться. Он не может разрешить себе такую слабость. Не сейчас.       Каждый шаг по растрескавшимся лентам тротуаров, трапу корабля и палубе отдаётся в висках тупой болью. Лука замирает возле каюты сестры – целой и невредимой, уже почти спящей, но заплаканной, очевидно, не выдержавшей напряжения этого бесконечного дня. В изголовье её кровати устроилась мама, сухо поджимающая губы. Она гладит Джулеку по волосам, и в этом жесте столько непривычной нежности, что у Луки перехватывает дыхание. Войти... Обнять их обеих. Рассказать... Но что именно? Что сегодня погибла Алья? Что Маринетт превратилась в монстра? Что завтра может не стать и их? Или его самого…         Лука тихой тенью скользит мимо двери и пробирается в свою каюту, не зажигая свет. Засохшая грязь с одежды осыпается на пол, кровь пачкает покрывало, но ему всё равно. Сейчас, в кромешной темноте, где единственный свидетель – собственный страх, он роняет одну-единственную слезу. Веки зажмуриваются, и в мыслях вспыхивают образы: переломанная Алья у подножия стены, Маринетт в цепях, Нино, растворяющийся в холодной, одинокой ночи.       Воздух трепещет, и Луке кажется, что он чувствует магию. Ошибки нет. Сквозь мутную пелену, затянувшую глаза, он видит в центре каюты голубоватый портал. Выпрыгнувшая оттуда Банникс вываливает на пол, поднимая облако пыли, груду древних фолиантов.        – Тс-с! – она прижимает палец к губам и продолжает хриплым от усталости голосом. – Никому. Это из храма. Если Су Хан узнает…       – Понял.       Лука сползает с кровати, для верности протирая щеку тыльной стороной ладони, и тянется к ближайшей книге. Страницы пахнут плесенью и временем, а буквы местами истёрлись до дыр, но разобрать древние тексты можно.         – Думаешь, здесь что-то полезное? – шепчет он, листая пожелтевшие страницы.        Надежда, крошечная и хрупкая, теплится где-то под грузом отчаяния.          Банникс молча кивает, сгребая половину книг в охапку. Её тень, искажённая светом портала, дрожит на стене.       – Проверю эти. На рассвете обсудим. И, – она шагает к норе, но напоследок оборачивается, – прости, что ворвалась. Просто больше не к кому...        Закрывшийся портал оставляет Луку в тишине наедине с пыльными фолиантами. Он хватается за книги, педантично листая страницу за страницей, но чем дальше он погружается вглубь, тем быстрее гаснет надежда. Ничего о живых сосудах. Ничего о том, как вырвать акуму из сердца. Только пыль да полустёртые пророчества о конце света.       Сон наваливается на него, когда он закрывает последнюю обложку. Голова гудит от безысходности. Лука успевает увидеть серый свет утренней зари, пробивающийся сквозь иллюминатор. Это значит, что разбитый, напуганный, но ещё не до конца сломленный Париж медленно сбрасывает с себя оковы ночи.       Пробудившись от полной смятения дрёмы, Лука первым делом хватается за телефон и, не получив никаких известий, включает телевизор. Адриан постарался на славу, но то, что его план бестолковый и опасный для жителей города, становится ясно сразу. В утренний эфир влетают шокирующие новости, озвученные незнакомым диктором. Десятки разрушенных зданий, сотни погибших и столько же пропавших без вести, которые наверняка очень скоро пополнят список тех, кого уже не вернуть. Неужели это всё случилось за какой-то жалкий час, на который он опрометчиво отключился?..       Лука не досматривает репортаж, швыряет пульт в стену и мчится прочь. Он вылетает из каюты, не замечая, как мама зовёт его вслед. Её встревоженный голос растворяется в гулком эхе его собственного бешеного пульса. На палубе он спотыкается о якорную цепь, падает, сдирает ладони в кровь о шершавые доски и тут же вскакивает, не чувствуя ничего, кроме вины. В голове стучит лишь одно: они не справились, и это его ошибка.        До особняка Агреста Лука не добегает. Он вдыхает запах гари и палёной резины, огибает перевёрнутый автобус, перепрыгивает через упавший треснувший фонарный столб, вырванный из земли с проводами, и его взгляд на лету цепляется за мальчишескую фигуру в чём-то безразмерном и неприметно сером. Из-под капюшона выглядывает лишь кончик ярко-розовой пряди волос. Он тормозит так, что подошвы почти скрипят.        Аликс… Почему в гражданском? Что она делает здесь, возле нагромождения бетонных глыб, оставшихся от помпезного Лувра?       Среди общего хаоса мелькает вершина сохранившейся пирамиды. Стеклянный треугольник отражает зарево догорающих пожаров. Странно… И эта странность парализует. Быть может, самое хрупкое и есть самое стойкое?       – Там папа и Джалил, – поясняет Аликс, провожая потухшим взглядом спасателя, который придерживает незнакомую блондинку с культёй вместо левой руки. – Может, обойдётся…       Она пытается храбриться, но её выдают с потрохами кровавые заусенцы на обеих руках.       – Держись, – с трудом выдавливает из себя Лука.       Он фальшивит, как третьесортный актёр в посредственной постановке, но на молчание не имеет права. Он друг. Хороший друг – это стоит помнить. Его руки прижимают Аликс к груди, позволяя ей выплакать слёзы, но она просто замирает и смотрит на мир абсолютно сухими, будто стеклянными глазами. Лука, уже автоматом записавший смерть Альи на свой счёт, вновь чувствует себя виноватым, ведь это же ему пришло в голову поддержать прекрасно прогнозируемый крах затеи Адриана.       – Есть идеи? – бормочет Аликс, глубже прячась в капюшон. – Ведь это не может продолжаться вечно. Хотя…       Где-то вдали раздаётся хлопок, и небо вмиг окрашивается в алый. Удручённый вздох Аликс весьма красноречив. Лука не уверен, что поступает правильно, но действует по наитию. Его идея вряд ли поможет избежать новых смертей, но даст шанс приблизиться к разгадке.        – Есть. Надо заглянуть в прошлое, но чуть раньше, чем вчера.       Во взгляде Аликс мелькает искра, и она, не задав ни единого вопроса, едва ли не силой утаскивает Луку в подворотню, где можно безбоязненно перевоплотиться.        Пространство норы напоминает застывшее стекло, готовое от любого неосторожного движения или лишнего шага растрескаться и вонзиться остриями осколков в уязвимое тело. Но здесь тихо. Даже слишком тихо. Никто не всхлипывает, не позволяет себе истерических возгласов, и оттого голоса звучат особенно чётко. Даже прислушиваться не приходится – чужие слова сами ввинчиваются в мозг.       – Это огромный риск, – в окошке, открытом Банникс, квами созидания возмущённо машет лапками, подлетая то к правому, то к левому плечу хозяйки. – Акума выйдет из-под контроля. Ещё никому не удавалось!       – Вдруг у меня получится? – Маринетт закусывает нижнюю губу.        Её пальцы беспокойно листают блокнот и водят по строкам. Видеть привычный облик и не иметь возможности коснуться, чтобы хоть немного облегчить участь и развеять тревоги, больно.        – Но если нет? – взволнованная квами не сдаётся. – Объедини команду. Друзья не бросят тебя. Вы справитесь с ней вместе, не подвергая себя такому огромному риску!       – Вот именно! Я не могу ими больше рисковать. Я… попробую.        – Маринетт! Я не смогу тебе помочь, если твои силы выйдут из-под контроля. Никто не сможет! Тебя придётся…       Она не принимает мудрых советов и даже не дослушивает.       – Мои друзья всё сделают правильно…       Дрожащая ладонь смахивает с щеки первую слезу. На пол падает первая вырванная из дневника страница с размытыми солёной влагой чернилами. Расплывшиеся слова выглядят как гематомы, которые Лука уже видел на её нежной коже.       Невыносимо.       Изображение застилается мутной пеленой и медленно тает. Банникс беспрестанно щёлкает пальцами в попытке сосредоточиться, и эти глухие отзвуки слабым эхом повторяют стучащий в ушах пульс. Лука роняет лицо в ладони. Так надо. Так правильно. Её выбор, её решение, её право. Маринетт знала исход заранее и была к нему готова.       – Пора возвращаться, – сухо напоминает Банникс.       Он выпрыгивает из норы в смешанных чувствах, и в них всё меньше света. Всё меньше надежды. Всё больше горькой обречённости. В ушах яростно свистит ветер. Налитые свинцом ноги с трудом обходят многочисленные преграды. Лука знает, зачем бежит, и не сбавляет темп, но чем ближе они подбираются к искомой точке на карте, тем страшнее становится оттого что не хватит сил. Не физических – моральных.       Гнев акумы настигает их перед последним поворотом. Мысли снова перемешиваются. В череду доводов о верности долгу и самоотверженности вклинивается, как пресловутое лезвие клинка, осознание фатальной ошибки.       Сказать, что Лука сожалеет – ничего не сказать. Стоило догадаться, что тёмная сущность, захватившая Маринетт, потребует все до единого камни чудес. Кролик был последним и по факту беззащитным, не считая живого щита – его спины. Но куда там… Его, вполне себе крепко сложенного и до одури отважного, просто отшвыривает в сторону, как пушинку. Ему крепко везёт, что траектория полёта не перекрыта стенами, обломками или горящими автомобилями.        – Вставай! Быстрее! – голос Банникс рвётся, как дешёвая струна в бесталанных руках.         Она чертит ладонью круг портала. Она верит. И нужна лишь доля секунды, чтобы улизнуть, но огненный луч, жаркий, опасный, жгучий, слепящий, бьёт без промаха. Оживший поток света метко впивается в точку на теле, где совсем недавно скрывался кармашек с волшебными часами. Трансформация спадает моментально, и кажется, что растаявший магический костюм захватил с собой часть сущности самой Аликс. Она оседает на асфальт, придерживая раненый бок, щурится и шипит. Лука прекрасно знает, почему. Знает, что луч вошёл в плоть подобно десятку раскалённых гвоздей.       – Нет! – запоздало срывается с губ, застывающих после этого крика в безмолвном бессилии.       Надёжного укрытия в распоряжении больше нет, но и это не самая большая утрата. Можно по-старинке нырять в канализационный люк, чтобы строить дальнейшие планы, задыхаясь от зловонных сточных вод и вздрагивая от каждого шороха, но на исходе самый ценный ресурс – время.        Аликс никак не комментирует потерю. Её взгляд прикован к окраплённым кровью кедам, а губы сжаты так плотно, что их уголки белеют. Лука тоже предпочитает держать рот на замке, тем более что утешительные клише никому сейчас не сделают лучше, а только ударят побольнее. Лживые подбадривания теперь – яд, а молчание – единственный способ не разорваться на части.        Они бегут почти в ногу, что удивительно при внешней хрупкости Аликс, одновременно переводят дыхание, когда добираются до точки, где расстались вчера, и оба синхронно застывают в молчании. Местность узнаётся с трудом и поначалу даже кажется, что от стресса ноги свернули куда-то не туда. Но увы… Кивок вышедшего навстречу Нино подтверждает, что всё увиденное взаправду.        Здесь нет больше неприступного забора с коваными решётками и орнаментами в виде певчих птиц в лесных зарослях. Нет цветущего сада. Нет мраморных колонн. Нет дорожек, ступеней, дверей, окон, стен… От величавой громадины дома осталась груда руин, над которой злобно завывает ветер, перемешивающий запахи гари, крови и тошнотворной сладости пыльцы, напоминающей, что там, под обломками, похоронены цветущие розы, пионы и ирисы.       – Быть не может… – шепчет Лука, и его голос теряется в грохоте рушащейся колонны.       – Может, как видишь, – отзывается Аликс.       Хорошая новость лишь одна – откуда-то из-под балки выбирается, отплёвываясь от пыли, чудом уцелевший владелец былого великолепия. Он хромает. Его перебинтованные пальцы безуспешно пытаются спрятать кровавое месиво, что осталось вместо половины безупречного лица. Лука уверен, что изувеченный модельный лик – тоже его вина.       Адриан машет рукой куда-то за деревья, где можно укрыться. Дрожь подчиняет себе всё тело до последней клеточки, когда Лука случайно пинает обломок деревянной рамки с измятой фотографией счастливой парочки, невесть как оказавшийся во дворе дома. Разлом стекла делит снимок ровно напополам, становясь преградой между двумя сияющими улыбками лицами.       – Это я… виноват, – бормочет Лука.       Его слова уносит ветер. Дрожь поднимается от пяток к голове и ломает дыхание. Каждый нерв горит, каждый мускул скручен в узел. Где-то неподалёку пульсирует фиолетовый свет.       – Я пытался её остановить, – Адриан прислоняется спиной к широкому стволу дуба и утыкается взглядом в шумную листву. – Я пытался…       Он тянется рукой вперёд, будто пытаясь поймать чью-то несуществующую ладонь, и шагает в пустоту. На дереве остаются кровавые разводы, на одежде – мелкие, как занозы, щепки.        – Это уже не она, – едва слышно, будто боясь звучания собственных слов, добавляет Нино.       От него отчётливо пахнет спиртным и, кажется, даже табаком. Под глазами не синяки, а целые кратеры. Удивительно, что он вообще до сих пор держится на ногах.       Свирепый ветер треплет чёрные от дыма и гари косматые ветки, срывает и швыряет в лицо рваные лопасти-листья. Шуршание заглушает голоса, и можно не таиться в озвучивании новых предположений. Но нет их. Нет никаких вариантов. Нет ни малейшей идейки, как победить непобедимую. Как спасти ту, что уже не спасти.        Шёпот листвы глумится над ними. Слишком поздно. Слишком слабые.       Лука закрывает глаза, и прошлое наваливается на него неистовой бурей. В голову сыплются картинки. Как пальцы деревенеют и с трудом находят струны, ведь на его игру смотрит… она… Маринетт. Как лезвия коньков со свистом оставляют на гладком полотне льда витиеватые узоры, пока его уверенная рука с трепетом держит её потеющую ладошку… Как по экрану бегут титры, отчаянно крича о всех на свете упущенных шансах… Как журчание воды эхом отражается от сводов моста и рождает мелодию… Мелодию, которую он больше никогда не услышит. Своды моста растрескались и раскололись ещё вчера.       Лука будто и не ранен. Будто не отрывал накануне прилипшие к глубокому порезу засохшие бинты, не впивался в ладони ногтями при виде дротика, засевшего в шее. Не видел смерть. Не видел, как мир рассыпается в прах. Он влюблён до болезненно-сладкого головокружения. Он любит слепо и яростно, до готовности пожертвовать собой, сгореть, исчезнуть, стать пеплом, подобно тому, что уже ложится на плечи саваном.         Но миру нужна другая жертва, и об этом напоминает звучный громовой раскат голоса Су Хана.        Никто не спрашивает, как и когда он вернулся, как далеко забрёл в поисках помощи и что им всем делать дальше. Взгляд упирается в клинок, зажатый в морщинистых, но удивительно крепких пальцах, – совершенно обычный, разве что переливающийся кристалл на рукоятке навевает ассоциации с миром магии. Но то не волшебство, а проклятье, и воздух звенит от плача – стройного хора душ, павших от этого клинка.        Рука с оружием протянута Луке и только Луке. Ему претит страшная мысль, которую Су Хан так безмолвно, но так отчаянно вкладывает в его голову. Каков выбор? Отвернуться. Уйти. Мотнуть головой. Попытка сопротивления выходит вялой. Чёртов разум, проклятый рациональный склад ума! Отчего же выходит так, что лишь Лука сейчас в состоянии крепко держать магический клинок? Быть может, Аликс тоже смогла бы, но не по-мужски это – перекладывать морально разрушающие задачи на хрупкие женские плечи.        Лука принимает оружие под скупой кивок Су Хана, вздох Нино, всхлип Аликс и тягучее молчание Адриана.        – Я не хочу, – он сглатывает шипастый комок, норовящий пробить горло. – Но должен.       Не оправдание – правда.       В бой.       Схема, прежняя, проверенная, эффективная до поры до времени, сейчас то ли от всеобщего волнения, то ли от воли каких-то неведомых сил, в которые внезапно очень хочется верить, даёт сбой. Верёвки трещат и лопаются, как истлевшие нитки. Отважный полицейский, рискнувший набросить на шею акуматизированной аркан, распростёрт по залитой кровью земле. Дротики летят, как пчёлы, потерявшие улей. Первый – откровенно мимо, он теряется где-то в кустистой гуще, второй – случайно рикошетит в ещё одного полицейского, третий – уже целенаправленно отброшен несостоявшейся жертвой в сторону Аликс и заседает у неё над ключицей. Она успевает только взвизгнуть и вцепиться в оперение. Лишь четвёртый достигает цели. Луке кажется, что острие раздвоилось, и одна из частей вонзилась в его грудь. Но нет. Он жив, двигается, сжимает клинок, пульсирующий под пальцами как второе сердце.       Никто не знает, как долго продлится действие транквилизатора. Нельзя медлить. Су Хан подталкивает в плечо, что-то напутственно шепчет про долг и веру.       Вера… Бесполезная, как молитва в аду.       – Готов, – отчитывается Лука.       Язык и губы немеют, словно в наказание за ложь, но отступать нельзя да и некуда. Он вырывает обмякшее тело в фиолетовом одеянии из грубых лап полицейских, отталкивает плечом Адриана, скрывается в первом попавшемся на пути уцелевшем здании и баррикадируется изнутри, чтобы ни одна живая душа не вмешалась в жуткий спасительный ритуал. По ту сторону кто-то отчаянно бьётся кулаками в двери. Кто-то, кто предпочёл бы сейчас разорвать в клочья всех причастных и непричастных. Его имя предположить несложно, как и то, что он через несколько минут потеряет сознание от болевого шока.        Лука не думает, как поступает – ошибочно, разумно, опасно, опрометчиво… Он знает – так нужно.       В помещении пустынно и зябко. Под потолком оголтело мечется обезумевший ветер. Под ногами хрустят осколки стекла. Лука опускается на колени, бережно укладывая усыплённую девушку на пол, и острые грани впиваются в кожу, но он ничего не чувствует, потому что больнее, чем есть, уже попросту не может быть. Израненные пальцы гладят безмятежное лицо с заострившимися чертами. Её кожа холоднее льда, и Лука дрожит, но не от прохлады, а от осознания, что его последний жест любви несёт в себе столько боли, что целый огромный мир не в состоянии выдержать. Ему с трудом верится, что она, его бескрайняя любовь, убила сотни, тысячи, десятки тысяч… Но такова реальность. Таков… её выбор?        Зеркальный отблеск магического лезвия издевательски показывает Луке собственное чуть искажённое отражение. Грязь на щеке, ссадину на половину лба, потрескавшиеся губы, опухшие веки… Слёзы.        – Кем ты стал? – бормочет он в полубреду.       Почему спасителем мироздания вдруг стал… палач?       Смотреть на новую ипостась себя до тошноты противно, и Лука переводит взгляд на тонкую шею с застрявшим там дротиком. Его руки решительно вырывают эту инородную штуковину и отшвыривают её подальше, в груду обломков кирпичей.       – Тише… Тише…       Он и сам не понимает, кого и зачем успокаивает, но пальцы принимаются гладить крошечный след от укола. Мизинец случайно задевает пульсирующую рядом венку, напоминающую о жизни, и Лука срывается на отчаянный крик.        На улице шумно. Разбитые окна нисколько не сдерживают звуки. Там ещё воют сирены, кто-то вопит и плачет, но в этом хаосе отчётливо слышатся лишь удары двух сердец. Они сплетаются, звучат в унисон и рождают пронзительно тоскливую мелодию. Ей остаётся литься считанные мгновения.       – Прости.       Бесцветный голос теряется в шуме дыхания. Пальцы напрягаются до хруста. Если он сейчас смалодушничает, выживший мир запомнит Леди Баг жестокой убийцей, если доведёт начатое до конца – он перетянет внимание, и это бремя взвалится на его плечи. Лука знает, что нужно спешить, но позволяет себе последний взгляд – последнее воспоминание. Он видит краснеющую, заикающуюся девчонку с бездонными океанами глаз. Он прикусывает губу, чтобы не закричать, и исполняет данное обещание.       Клинок входит в плоть, как в растаявшее масло.       – Прости…       В собственном сердце разрывается снаряд, и мириады острых осколков вонзаются во внутренности, когда фиолетовая аура концентрируется до слепящего блеска и начинает медленно рассеиваться. Из разлома на едва вздымающейся груди вылетает чёрная бабочка. Погибель в лице грубой подошвы мужского ботинка настигает её мгновенно и безжалостно.        Пальцы разжимаются, клинок со звоном падает к ногам, и Луке остаётся лишь исступлённо смотреть, как тёмные одежды сгорают, уступая место розовым джинсам и чёрному блейзеру, а из символов, что и впрямь оказались вырезаны на коже, рвутся наружу куда-то во вселенную потоки разноцветной энергии.       – Л-лука…        Веки дёргаются и приоткрываются. На него вновь глядят родные синие глаза, разве что потускневшие и усталые, с сереющими полумесяцами впалых теней под ними, и он подхватывает безвольно расслабленное тело, не позволяя ему лежать на холодном, грязном, усыпанном осколками полу.       – Ты пришёл… мне помочь?       Она пробует улыбнуться, и подбородок покрывается алыми тонкими росчерками крови.       – Да, Маринетт… – Лука давит в зародыше новые слёзы. – Да…       – Получилось? – она пытается дотянуться до его лица рукой, но не получается – слишком слаба. – Я… её вычислила. Я… нарочно. Решила переиграть её… Но ничего не помню…       – Получилось. Ты умничка. Отдыхай…       Лука пытается погладить её по голове. Пряди спутались, пальцы дёргают слишком грубо, и приходится эту затею оставить. Он просто держит свою ладонь на лбу, стремительно покрывающемся липкой холодной испариной.       – Адриан… в порядке?       – Да-да, – врёт Лука. – Всё хорошо. Он тут, рядом, скоро придёт.       – Голова кружится…       Маринетт пытается шевельнуться, но Лука осторожно придерживает её за подбородок, чтобы она не опустила взгляд на тело, с раной на груди, через которую стремительно и неотвратимо просачивается жизнь.       – Всё будет хорошо, – он выдаёт новую порцию утешительной лжи.       – Мне больно… – признаётся Маринетт, с трудом делая новый вдох.       Лука не ведает, сколько времени осталось, но знает – счёт пошёл на секунды. И он, как и прежде, как вчера, сегодня и завтра, беспомощен. Ничтожен.       – Я должен кое-что сказать. То, что я сделал… только ради тебя.        – Ч-что… ты сделал?..       – Не важно. Просто позволь мне забрать твою боль.       Кожа стремительно сереет, веки в бессилии слипаются, и Маринетт уже не может открыть глаза, но едва заметно кивает. Лука наклоняется к ней ниже. Руки чувствуют угасающее тепло, колени тонут в её крови. Резерв воли и стойкости исчерпан. Запрещать себе слёзы больше не получается.       – Я люблю тебя, Маринетт.       Взаимного ответа нет и не будет. Но он касается её пересохших, шершавых губ своими и задерживается ровно на три удара сердца, а когда отстраняется, уже не чувствует на своей коже её слабого дыхания. Его горячие слёзы падают на остывшие скулы. Он кричит и едва не воет, беспрестанно целуя мёртвые руки. Ничего не изменить… Ему не по силам вдохнуть в неё жизнь заново. И способ не сойти с ума есть только один.       Сознание одурманено случившимся, но Лука решителен как никогда, когда рука тянется к клинку . Пальцы снова сжимают рукоять. Кристалл на ней больше не сияет огнями, и в этом застывшем, чёрном, умершем куске камня видится собственная душа, заблудившаяся во тьме.        Всё ровно так, как и несколько минут назад. Тяжёлый вдох, упрямые слёзы, удушающий страх, синеглазая девчонка с румяными щеками в мыслях. Только лезвие обращено к себе и уже готово поразить новую цель. И это будет проще. Несравнимо проще, ведь смысл дышать дальше потерян с последним тихим вздохом, сорвавшимся с бледных губ.       – Я иду, – Лука зажмуривается. – Подожди меня, слышишь?       Он замирает в шаге от последнего усилия. Такого жуткого. Такого правильного. Но…       Клинок рассыпается на крохотные ледяные осколки, которые тут же тают и испаряются без следа. Сжатый кулак беспомощно упирается в грудь, где стучит навсегда оставшееся в горьком одиночестве сердце.