Веберы. Достояние

Раннее утро пришло в Красное Село с петухами, разводимыми хозяйками близлежащих дворов, мычанием коров на пастбище и громким гудком первого утреннего поезда. Крестьяне, как это заведено, просыпались раньше своих господ, начинали приводить в дом утреннее оживление, готовить на день, заниматься своими привычными обязанностями. Господа в это время по большей части отлеживались в постели. Правда, давно ушедший из господ Александр Зайцев привык просыпаться в раннем часу, не имея слуг и прочих домоправителей, поэтому его визит в комнату к Марку в десятом часу утра, для него не был особо удивителен. Отсутствие окон в комнате также очень способствовало тому, что невозможно было без часов определить время. Зайцев заглянул в спальню, как в пещеру без единой щелочки и, раскрыв дверь пошире, стал наблюдать за тем, как свет с коридора медленно заплывает в комнату и освещает интерьер — завешенный гардероб, одиноко стоящую вешалку, комод, зеркало с деревянной рамой, большие и громко тикающие часы с презабавным механизмом крутящейся карусели, небольшой стеллаж с книгами и, наконец кровать, где хозяин дома сквозь сон пытался увернуться от донимающего его покойное тело света. Марк, натягивая на голову подушку, вяло выдохнул и наконец поднял взгляд к двери. Увидев улыбающееся лицо Зайцева, Вебер ещё сильнее стал зарываться в одеяло. — Что за наглость, — прогудел из-под подушки Марк, — который час? — Пять минут десятого, самое время. — Бодро объявил Александр и, глянув в зеркало, поправил рубашку, — Я бы не встал так рано, если бы собаки под окнами не начали орать. Часто у вас такое? Неохотно поднявшись на одном локте, Марк убедительно и вполне ёмко объяснил, выворачивая ладони, что с его комнатой ему это не грозит. Зайцев усмехнулся, наблюдая за тем, как Вебер снимает с головы подушку и начинает медленно потягиваться, в зеркало, и спросил: — А у вас в доме никаких животных нет? — Разве что мыши, но мы и тех вроде вывели. — Буркнул Марк, — Служки иногда подкармливают кошек с улицы, но в дом их пускать им запрещено категорически. — Александр с уважением посмотрел на друга в облике строгого хозяина, опираясь спиной на комод, Вебер же, разминая руки, вспомнил: — Отец, когда я был маленьким, держал охотничьих собак, было у него тогда увлечение охотой. Когда мне было шесть лет, одна собака щенков родила, шестеро их было, по-моему. Почти всех продали, а одного признали бракованным — по стандарту породы не проходил, с расцветкой что-то не так. Я уговорил отца его оставить, он мне его отдал, я назвал его Шер. Хорошая собака была, он вырос таким умным, высоким, красивым, но до жути добрым. — Предрекая вопрос друга, Марк вздохнул и продолжил: — Когда ему было три года, его застрелили. Случайно или нет — этого я не знаю, потому что меня в тот момент попросту не было дома. Зайцев сочувственно нахмурился, не находя подходящих слов, поэтому просто промолчал. Марк и не ждал чего-то в ответ, неспешно поднялся, откидывая одеяло и выдал как ни в чем не бывало: — Всё, сон мне перебили. — Александр рассмеялся, покидая комнату и обещая ждать друга внизу. Вебер спустил ноги на пол и, запустив маленький маятник на часах, вышел, по пути в ванную развязывая слежавшуюся косу. К тому времени слуги понемногу накрывали на стол. Зная нормы приличия, Зайцев стоял под лестницей, глядя в сторону веранды — гость без хозяина не садится за стол, но, когда спустился Марк и очень удивился тому, что друг не в столовой, Александр впервые в жизни усомнился в своей памяти. В столовой нараспашку были открыты окна, от того полупрозрачные белые занавески картинно расстилались, расслабленно покачиваясь на ветру, совершенно не ощутимом из-за высокой температуры. Пение птиц и шелест кустов и цветов, аромат пыльцы создавал по-настоящему летнюю атмосферу, что наблюдать было одно удовольствие. В доме все двери были раскрыты, коридоры продувались сквозняком и создавали приятнейшее ощущение. Столовую украшал букет свежих розовых пионов в фарфоровой белой вазе посреди стола. Поприветствовав выглядывающих из кухни слуг, молодые люди сели за стол, где уже парил свежеприготовленный чай и богатый завтрак — Веберы умели принимать гостей, хоть и делали это редко. Совсем скоро после начала трапезы послышались активные шаги вниз по лестнице, а через секунду в столовой появился Владимир, одетый по самой тонкости летнего классического костюма, в белой рубашке без галстука, легких брюках, с любимой кожаной курткой наперевес. Пожелав всем доброго утра, он, заметно в приподнятом настроении захватил со стола пару ягод малины и запил водой. Недоумевая скорости и выборочности поглощения пищи, Марк спросил: — Ты куда такой при параде? Выпрямившись, Владимир показал на свою сумку: — Ну, мы же говорили с тобой вечером, я решил не откладывать, учебный год уже в августе начинается. — Зайцев моментально отреагировал удивленной гримасой, пока что не имея возможности что-то комментировать устно, Владимир же направился к выходу быстрым шагом, на предложение брата позавтракать вежливо отказался. Последним его словом в доме стало внезапное и громкое удивление новым шторам в коридоре. Оставшиеся в доме продолжали спокойный и размеренный завтрак. Спустя полчаса слуги начали убирать со стола, молодые люди помогали, хотя кухарки постоянно отказывались от помощи, улыбаясь. Марк был занят утренним номером газеты, пока Александр, отдав Полине тарелку, искренне благодарил её за завтрак. Девушка, заправляя выбившиеся из косы русые волосы за ухо, сделала изящный реверанс, словно всю жизнь провела при дворе. И у неё с добродушным гостем завязался диалог. — Живу и работаю здесь всю жизнь, мой отец — это здешний домоправитель. Здесь и дочь моя живет, воспитываю её потихоньку. — Рассказала Полина, поправляя букет в вазе, на восторженное уточнение Зайцева она закивала, — Ей почти пять лет, Анной зовут. Обернувшись в сторону кухни, Полина увидела дочь, с любопытством выглядывающую из-за двери. Обратив свои большие, голубые глаза, девочка растерянно оглядывалась по сторонам и, вдруг заметив Марка и его взаимный взгляд, сорвалась с места и стремглав подбежала к Веберу, обнимая его. Сидевший чуть сбоку Александр улыбнулся, разглядывая девочку, и восхищенно отметил её роскошные, длинные волосы, со стороны казавшиеся похожими на шелк, струящиеся плавностью локонов, сияющих золотом на солнечном свету. Марк поднял Анну, усаживая к себе на колени, заботливо обнимая — при всей неприятности при мысли о собственных детях, Марк ладил с чужими, парируя, что останется холост, но дети брата его ласки лишены точно не будут. — Она очень Марку Константиновичу доверяет, — усмехнулась Полина и, сдержавшись, сказала весьма трагично, — возможно, с самых малых лет. — И отошла в сторону кухни с собранными тарелками. Вебер пригладил пушистые волосы Ани, замечая легкие волны от косы и спросил: — Маме удалось уговорить тебя расплестись? — Девочка смущенно согласилась, дуя губы, — Правильно сделала, волосы надо держать в чистоте, а скоро подрастешь, будешь сама себе прически делать, без меня. — На это Аня в виде протеста плюхнулась головой ему на плечо, Марк рассмеялся, обнимая её. Полина скоро вернулась, параллельно слыша разговор и дополняя, пока Зайцев наблюдал за этой милейшей картиной: — Она с боем дается расплетать то, что заплетает Марк Константинович, и никому, кроме него, волосы свои не доверяет. — Очень похоже на меня, я тоже никому их не доверяю. — Улыбнулся Марк, поправляя челку, и обратился к Ане, — Хочешь, ещё заплету? — Девочка моментально оживилась, спрыгнула на пол и опрометью понеслась в сторону комнаты за расческой. Вероятно, она доверяла Марку такое ответственное мероприятие, поскольку у самого него были длинные волосы. Когда Аня вернулась, подавая Марку свою расческу, Вебер кивнул в сторону стола и, принимаясь за равномерное прочесывание волос от корней, обратился к Зайцеву любезно: — Что у нас там ещё по новостям? — И Александр понял его вопрос, поправил очки и вчитался в газету. Избегая статей про Зайанскую войну при ребенке, Александр читал: — В прошедшую субботу, Кайзер Вильгельм из Германии завершил свой визит к эрцгерцогу Францу Фердинанду после того, как они обсудили хрупкий баланс сил на Балканах, известно, что эрцгерцог планировал посещение региона ввиду оценки масштабов военной экспансии… — Зайцев хмыкнул, переведя взгляд на другую страницу, — После недели гражданских беспорядков в нескольких итальянских городах наведен порядок. — Что за беспорядки? — Спросил Марк, не отрываясь от дела. — Итальянцы возмущались милитаризованному правительству. — Кротко пояснил Александр и продолжил читать. Марк умело и проворно заплетал аккуратную косу, защипывая локоны сбоку и приводя к основному плетению, образуя практичный и красивый колосок. Прическу удалось закончить быстро. Полина подала дочери зеркало, чтобы та увидела результат, и Аня, восторженно подпрыгнув, обняла Марка за шею. Подумывая над тем, как добавить в прическу полевых цветов с лужайки, Аня ушла в кухню. Вебер, проводив её взглядом, сел к Зайцеву поближе. — Мне в детстве не на ком было тренироваться, потом мама сжалилась, говорит: «Плети косички мне», а волосы у меня были всегда длинные, только во время первых курсов в университете я ругался с руководством и меня заставляли коротко стричься. — Рассказал Марк, — Я в конце концов отстоял своё, и третий и четвертый курс из принципа не стригся короче лопаток. — Они у тебя уже до пояса. — Посмеялся Александр и отвел от лица газету, внезапно переменив тему, видя за стеклом двери силуэт Полины и Ани, — А где отец девочки? Марк принял серьёзное выражение лица, говоря с отягощением: — Глеб погиб, когда ей года не было. Он был офицером Красносельской охранной полиции, на задании шальную поймал, просто спасти не успели. — Молодые люди синхронно опустили головы в знак сочувствия, — Очень Полину любил, и Аньку тоже, носился с ней, так рад был, смотреть на них было одно удовольствие, да и Егор Феликсович тоже счастлив был, впервые после стольких лет, как он вдовцом стал. Но Глеба убили, потом Юра, младший брат Полины, сбежал из дома, и я не знаю, как они справляются, только Аня, похоже, их и радует. — В его словах прозвучала надежда, когда вслед им за искаженным стеклом двери появился невысокий силуэт домоправителя, поднимающего внучку на руки.

***

Красное Село — летняя воинская столица Российской Империи — именно поэтому своего самого большого расцвета местность достигла благодаря огромной базе для учений, проходивших на территории, сопоставимой с почти четырьмя тысячами Дворцовых площадей. На протяжении всего села можно было встретить военных, которые, однако, по большей части, улыбались, здоровались, кланяясь, и проходили мимо. Село именовалось «дворцовым», поскольку находилось оно в ведомстве государства, из столицы, содержался путевой дворец и бумажная мельница Петра Первого. Через село тянулась железная дорога, связывающая Гатчину и Петербург, станцию увенчало роскошное здание вокзала, и главная магистраль — Гатчинское шоссе. Красносельский парк своими рощами украшал оживленный пригород, делал воздух чище, а пространство просторнее. Проходя мимо закрытых дворов, построек с магазинами и аптеками, будок городовых, Владимир, сам того не заметив, вышел к Троицкой церкви по верхнему обходу парка. Осмотревшись, параллельно любуясь светло-желтыми стенами и блестящим на солнце шпилем, точно уездное Адмиралтейство, Вебер попытался сориентироваться. В запале дорога увела его от станций и теперь выбор был одинаковый — идти к любой из двух станций по Гатчинскому шоссе. Поклонившись городовому, приподнимая шляпу, Владимир направился в выбранном направлении вниз по шоссе к станции Дудергоф. Уступив дорогу громоздкой повозке с мешками, из которых крепко несло фруктами, Владимир вскочил на ограничительную полосу и перемахнул, перемещаясь внутрь парка. Отряхнув низ брюк, юноша снял шляпу, принимаясь ей активно обмахиваться — наряд был выбран им весьма нерационально, учитывая почти тридцатиградусную жару. В тени раскидистых кленов можно было передохнуть. — Да ладно, — оскалился Владимир, — просто у озера было не так жарко, а в центре конечно! — Он фыркнул, надевая шляпу обратно, осмотревшись, вдруг заметил кошку, мирно лежащую под кустом изгороди. Вебер опустился на колени, присматриваясь к животному. Кошка не подавала никаких признаков тревожности, а потому просто пощурилась, лениво поднимая голову, как вдруг уперлась мордочкой в ладонь Владимира. Размеренно проводя рукой по шерсти от головы до хвоста, Вебер думал, насколько же ей и всем животным жарко. В конце концов, пристальное внимание ушастому созданию надоело, и она приподнялась, желая переместиться. Владимир не стал гнаться и молча, прихватив сумку с травы, как можно скорее поспешил в сторону дорожки, пока кто-нибудь не заметил его, мнущего государственный газон. В тени рощи было лучше, пахло свежей травой, цветами, а подсвеченные листья наливались золотым цветом. Щебетали птицы, а село наполнялось жизнью, какая может быть в уже не ранее утро. Дорога по неровным тропам рощи заняла порядка получаса, как Владимир вышел вновь к ответвлению Гатчинского шоссе. Перед Вебером открылось высокое, в окружении берез, здание Красносельского театра и его большая площадь, где стояло много повозок и карет. Перейдя дорогу, Владимир обратился к часам на столбе — свои он забыл дома, и обнаружил часовую стрелку, предательски быстро приближающуюся к одиннадцати утра, поэтому он как можно скорее прошел мимо, не зацикливаясь на красоте внешнего мира, как вдруг позади него раздался голос, произносящий его имя, сразу же показавшийся знакомым — обернувшись, на тротуаре в десяти шагах от себя он убедился, что не ошибся — проследовал яркий шлейф одеколона, который невозможно было спутать ни с чем — перед Владимиром оказался Иван Сергеевич Калинин. Опираясь на свою трость с инкрустированным в рукоятку рубином, он спокойно улыбался, смотря на крестника. Удивленно отшатнувшись, Владимир вернулся, снимая шляпу и кланяясь. — Почти год не виделись, — рассыпался в банальных фактах Калинин, пожав Владимиру руку, — куда такое годится? Мы же почти семья. Под давлением душевности крестного, Вебер старался виновато отводить глаза, но практически не получалось, он просто парировал: — Ну, я в науке, Марк в работе весь, вот только вчера из командировки вернулся, чин титулярного советника обязанностей не убавил. Калинин засмеялся беспечно, дополняя: — А если бы я не агитировал его тогда, неизвестно что ждало бы… А ты? — Владимир немного испугался внезапному акценту на свою личность в разговоре, — Что с Академией, я так понимаю, что… — Я бросил её из-за лечения. — Признался честно Вебер, склонив голову, — Ещё два года назад. Заметив, что крестнику явно некомфортно, Калинин подбадривающе похлопал его по плечу, сетуя несколько взволнованно, что даже у его собственного отца не было образования, а Константин Иванович, отец Владимира, даже не закончил школу, и это не мешало первому служить в Сенате, а второму — в министерстве юстиции. Владимир закивал понимающе. В разговоре настала пауза, которую вновь прервал Иван Сергеевич. — Я слышал, что тебя исключили из Всероссийского биологического общества. — Настроения это не задало, словно больше не о чем было спросить, но Калинин все равно допытывался: — Почему? Удивившись скорому распространению информации, хотя с этого события прошло всего пять дней, Вебер вздохнул и ответил чуть более пространно, чем брату: — Столкнулись мы с новым председателем, который пришел к нам в начале января из неоткуда, насчёт религии. Он начал нести чушь, что науки не было бы без Бога, а я сказал, что её не было бы без людей. Если, по их мнению, всё создал Бог, то без человека кто бы это всё описал доступным языком? Не сами же из воздуха собрались научные работы Ньютона и Дмитрия Ивановича Менделеева. Пытались защищаться верующим Дарвином, но мне все равно чуждо это. — Что именно? Его теория происхождения человека? — Уточнил Калинин, усмехаясь. — Нет, с ней как раз все нормально, — ответил Владимир, — для меня, ученый не может быть верующим, потому что религия пытается объяснить иную природу происхождения вещей, покуда наука объясняет это в разы понятнее и логичнее. Как можно называться физхимиком, если ты убежден, что первая женщина появилась из ребра мужчины? В ответ на праведное недоумение в вопросах Владимира, Иван Сергеевич принял выражение задумчивое. Пригладив свою всегда ровно выстриженную бороду, что от возраста уже наполнялась проседью, он заговорил: — Вы, современная молодежь, с другими ценностями растете, вам важнее что-то доступное, чем метафоричное и грандиозное. Вы — поколение рационалистов, которым претит прошлое пространное представление мира. Сизифов труд нам пытаться что-то вложить вам в голову, на чем воспитывали нас. Вы гораздо современнее… А религия для вас это уже конгломерат — какие-то беспорядочно собранные факты. Ну вы с Марком в принципе, на вас родители в этом плане никогда не наседали, хотя так принято, у нас все-таки христианская страна. Крестили, вы и не вспоминали больше эти Псалтирь и Евангелие. — Вот как раз нет. — Буркнул Владимир, — Я когда учился в гимназии, это был ад с их религиозной пропиткой. И благодаря им у меня четко сформировавшийся атеизм, ни о чем не жалею. Интонацию можно было расценить, как высказывание бунтующего подростка, но Калинин ему на это ничего не ответил, а только улыбнулся. Снова обратившись к часам, Владимир неловко поджал губы. Иван Сергеевич, переставив трость, тем самым показал, что собирается уходить, напоследок сказал деловито: — Жду вас с братом в гости, передай ему. — И медленным шагом отправился в сторону театра, Владимир только успел поклониться. Выждав паузу в полминуты, пока крестный скроется за дверьми театра, Вебер быстрым шагом, почти бегом направился в сторону станции. Вбежав на перрон неаккуратно покрашенного вокзала станции Дудергоф, возле протекающей названной по аналогии речки, Владимир выдохнул, сверяясь с расписанием и понимая: поезд отъехал десять минут назад, и следующий прибудет через три часа. Стерев пот со лба, Вебер отошел к скамейке и стал рассуждать — в город он доберется только через четыре часа, стоило только надеяться, что Академия будет всё ещё открыта. Открытая платформа станции позволяла во всей красе раскрыться виду на Дудергофское озеро — оно считалось не таким чистым и живописным, как Безымянное, но оставалось в любви местных жителей. Утки мелкими группами сновали вдоль берега, почти ступая перепончатыми лапами на камни мели, клонился рогоз и журчала ближайшая речка. Дышалось легко и почти не ощущалась жара, как прежде. Среди высокого камыша, виднелись люди, перемещающиеся по узкой тропке, ведущей до небогатой часовни. Крестьяне двигались от церкви до берега озера, методично и расторопно. Владимир не мог не обратить на это внимание, как и женщина, сидевшая на соседней от него скамье. Без каких-либо вариантов, Вебер решил обратиться к ней. — Простите, — окликнул он её осторожно, — здравствуйте, а Вы случайно не знаете, что делают те люди у озера? Женщина, вероятно, дворянка среднего возраста, подбоченившись, притянула к себе корзину и, посмотрев сторону озера ещё раз, с чуть более высокомерным видом, чем раньше, ответила: — Сегодня начинается Петров пост, рыбаки молятся Святому Петру на улов. Владимир посмотрел в сторону берега, где крестьяне и в правду кланялись в воду, рефлекторно вытянул губы, стараясь скрыть усмешку. Женщине важно было проследить за реакцией юноши, и она вызвала в ней настоящую бурю. Она моментально возмутилась насколько нынешняя молодежь невоспитанна и отвергнута от веры, но Владимир на её высказывания решил не реагировать, а просто поблагодарил её, поднялся со скамьи и от греха подальше удалился на другую сторону платформы. Ожидание предстояло долгим. В перспективе он видел долгое и оживленное, если это так можно назвать, Гатчинское шоссе, а потому, сверив часы, Владимир рассудил необходимым прогуляться, чтобы вновь не засиживаться в тени и дышать свежим озерным воздухом.

***

Марк совершенно не знал, чем занимать себя в выходные дни, но только не в этот раз. С Зайцевым после их командировки им дали день передохнуть перед возвращением на работу, потому, оставшись дома в Красном Селе, молодые люди занимали себя всем, только вместе. Близилось время обеда, по дому уже распространялся пряный рыбный запах, с кухни доносился скрип ножа о листья свежего салата. Найдя себе занятие, Марк гладил свои рубашки и костюмы на веранде в торце дома, что использовалась больше, как прачечная. Александр составлял ему компанию в обсуждении разных тем. — Завтра напомни мне с Яна стрясти полугодовой отчёт, надо в департамент отправлять, а он всё завтраками кормит. — Сказал Вебер, терпеливо разглаживая рукав рубашки. — Я его сам достану. — Отозвался Зайцев, рассматривая комнату, — Тут так хорошо из-за вывешенного белья, от солнца спрятаться можно, и от влажности не жарко. — Сделав шаг, отведя простынь, Александр констатировал: — И на улицу выйти можно. В этот момент у калитки появился Егор Феликсович. Сообщившись с кем-то по ту сторону забора, домоправитель осмотрелся и, заметив Зайцева в дверях веранды, направился к нему. Приблизившись, Некрасов подал Александру письмо с крайне озадаченным видом. — Сказали, что это Вам. — Доложил Егор Феликсович, вкладывая бумагу молодому человеку в руку. Зайцев оживился, вопрошая: — Мне? А откуда они знают, что я здесь? — Он усмехнулся, тщетно пытаясь выглянуть за забор и распознать курьера. Поблагодарив домоправителя, Александр вернулся на веранду. — Что там? — Спросил Марк и повесил рубашку на тремпель для просушки. — Депешу мне прислали. — Шутил Зайцев, разворачивая письмо, — Действительно, имя моё… Этингер, фамилия знакомая. — Сорвав печать, Александр достал лист и в ступоре полминуты глядел в листок. Марк, кому не приходилось видеть лучшего друга в такой растерянности, заволновался, переспрашивая. Но оцепенение было от предельного изумления. Зайцев растянул рот в улыбке, не похожей на счастливую, и резюмировал: — Мой отец умер. Марк выгнул бровь от столь неожиданной новости. Зайцев выпрямился, всматриваясь в послание, тряхнул им, не дав опомниться, и продолжил: — Это извещение о мероприятии чтения завещания. Похоже, старик, который не общался со мной последние тринадцать лет, позабыл исключить позор семьи из завещания. — Вебер всегда поражался легкости друга в этом вопросе, усмехнувшись отстраненно, вернулся к вещам, пока Зайцев погружался в мысли о том, что его ждет: — Там ведь все будут. Мама, братья, сестры мои. Как они отреагируют? Что скажут? Может, ничего, сделают вид, что меня не существует. — Предполагал он с восхищением, покуда его не отвлекла вошедшая на веранду Полина. Девушка, увидев, что Марк сам гладит свои вещи, тут же засуетилась, спохватилась, но Вебер успокоил её, отказавшись от помощи. — Мне не сложно, — утверждал Марк и переложил утюг в другую руку, — это же моя одежда. — Полина немного успокоилась и, вздохнув застенчиво, предложила молодым людям пообедать. Оставив утюг на специальной подставке у доски, Вебер обошел гладильный стол и, схватив Александра под руку, выводя его из грёз о предстоящей встрече с роднёй, постановил: — Я думаю, Вова только к ужину вернется, и то не факт. Помирать с голоду без него я не собираюсь. — И повел друга в сторону столовой.