sempai

      — Да зачем, — исступленно стонет Томаш, запускает ладонь в жёсткие волосы, приподнимая брови. Он правда, искренне не понимает.       — Он наш брат, — Куай Лянь отрезает, но в голосе не жёсткость, а лишь напоминание о чём-то более важном, чем поверхностные ссоры и мелкие разногласия.       Хотя, конечно, у Тома с Би-Ханом всё не так безобидно.       — Куай, он не заслуживает твоей доброты, — выдаёт Смоук, чем вызывает только лёгкий смешок. Лянь опускает тёплую ладонь брату на макушку, чтобы заботливо потрепать.       — Всё в порядке, Том. Ты не должен переживать за наши проблемы, — наверняка, будь Би-Хан сейчас рядом, зарычал от злости. Конечно, Куай носится с Томашем как с маленьким ребёнком, просто потому что Томаш пропитан той беспомощной слабостью, которую Саб-Зиро так любит выбивать из костей.       Он никогда не щадил Томаша.       Младший хмурится, не зная, что сказать.       — Не начинайте без нас, — Куай встаёт, намереваясь уйти разыскивать горе-брата, не жалующего дружеских встреч с теми, кто осточертел.       — Ты уверен, что сможешь?..       — Томаш.       Смоук кивает, всё ещё не одобряя эту идею. Увы, это классика: Томаш чувствовал себя свободно и непринуждённо, когда в комнате не было морозца, пробирающего насквозь, а сейчас, когда уходит и тепло, оставляя его одного, он напоминает брошенного щенка.       Куай Лянь не спешит. Пока идёт, позволяет себе посчитать шаги, заняться дыхательными практиками, согреться заранее. Успокоиться. Би-Хан не любит, когда он на эмоциях, не потому, что раздражает, а просто не умеет с ними справляться. Самоконтроль — ключ. Лянь останавливается у дверей.       Молчит. Ему не нужно стучать, чтобы:       — Уходи.       Ну конечно. Скорпион усмехается, Би-Хан такой Би-Хан.       — Даже внутрь не впустишь? — в голосе мелькает веселье, но не насмешка. Просто Лянь понимает, что игры в неприступность и слова ни о чём затянутся, привычно, традиционно.       — Не вижу смысла, — о, а вот и нотки раздражения. Лянь знает этот взрык: отвлекает. Хочет отмахнуться, как от мухи, но вот незадача: стражников у покоев почему-то нет, а значит, знал, что Лянь придёт. Ждал. Потому что Куай не мог не прийти.       — Я сам собирал травы для этого чаепития. И для прошлого, на которое ты не пришёл, — мягко напоминает об обещании, между словом, так, пустяк.       Дверь отодвигается рывком, заставляя вдрогнуть от неожиданности.       — Чего ты хочешь? Я сказал: убирайся.       Би-Хан выглядит устало. Это уже откровение: перед братом держать лицо необязательно, но голос по-обычному твёрд. Круги под глазами, чуть красные глаза, он привычно не позволяет себе отдыха, пока клан не будет функционировать отлаженно, идеально, как единый организм. То есть, пока Смерть не постучит вместо Куай Ляня.       Да, такому Би-Хану на чаепитии перед гостями появляться то же самое, что выйти открытым под град стрел. Сейчас ни следа привычного величия, выдержки и ледяного превосходства, и Куай уже понимает: придётся лгать.       Не, не так. Прям пиздеть. Пиздеть в лицо Богу, покрывая измождённого брата, который в погоне за невозможным довёл себя до выгорания.       — Я вернусь, — спустя минуту молчаливых раздумий кивает Лянь, оставляя после себя след улыбки.       Ему не нужно слов и оправданий, когда он видит такого брата, но вот перед чемпионами Земного Царства и Лю Каном...       Что ж, пока брат обессилен своими демонами, лицо Лин Куэй — он. Куай Лянь вдыхает поглубже, появляясь перед друзьями, которых, в отличие от брата, искренне рад видеть. Кланяется Лю Кану.       — Прошу простить отсутствие Би-Хана, он нездоров. Я... вынужден вас покинуть, сегодня всё гостеприимство Лин Куэй вам окажет мой младший брат, — после сдержанной речи он снова кланяется, чувствует, что чрезмерный официоз контрастирует с беззаботным Кейджем, донимающим друзей на тему отсутствия интернета и гундежом Рейдена с Кунг Лао. Но это и к лучшему.       Лю Кан смотрит серьёзно, после кивает. Томаш расцветает. Лянь знает, он давно хотел выделиться, проявить себя, и сейчас, будучи единственным представителем клана, у него чудесный шанс справиться с задачей.       Перед тем, как вернуться к Би-Хану, берёт на кухне небольшой мешочек трав, а у лекаря — ароматное масло.       Пузырёк медленно греется в руках.       Куай Лянь больше не стучит. Просто отодвигает дверь, как ни в чём не бывало проходя в покои. На молчаливый взгляд брата легко кивает:       — Сказал, что ты нездоров. Оставил Томаша.       По чужому молчанию невозможно понять отношение к решению. Лянь не обращает внимания: он гонится не за правильностью и силой, а за компромиссом и удобством для всех.       — Я так плохо выгляжу? — вот и нотки вечной мерзлоты. Куай вздыхает тепло, опуская пузырёк на тумбочку, пока с травами управляется.       — Ты всегда выглядишь великолепно, Хань, — Куай легко кипятит воду так, парой движений, почти что взглядом. Заливает травы, ведя носом за ароматом.       Поворачивается. Би-Хан сегодня не особо разговорчивый, оно и ясно, с таким-то состоянием.       — Бессоница? — в полумраке покоев синяки под глазами видны ещё лучше. Би-Хан прикрывает глаза — Лянь с понимающим сожалением поджимает губы.       У Саб-Зиро холодно. Иногда кажется, что он сам застынет ледяной статуей, посреди своей усталости и желания показать потенциал лучшего клана убийц всему миру.       Би-Хан не задаёт вопросов, потому что знает, какими искренними будут ответы. Только на пиалу смотрит, кажется, согреваясь от того, как Куай уверенно хозяйничает, заботясь.       И Би-Хан не сопротивляется, развязывает пояс ханьфу, ложится животом на кровать, вздрагивает от липких влажных прикосновений, пропитанных теплом и силой. Куай Лянь мнёт спину сначала нежно, ласково, позволяя привыкнуть к рукам, а после массирует, уверенно, сжимая кожу, расслабляя затёкшие, скорее, задубевшие мышцы.       Би-Хан тает — слышно по дыханию, тому, как глаза держит закрытыми, как молчит.       — Вот и что тебе мешает позвать меня? — сетует, но в голосе даже возмущение полно нежности. Би-Хан не умеет просить, Лянь знает, как никто другой, да и просьбы к себе воспринимает неоднозначно. Он привык общаться приказами, действиями, решениями, но Куай Ляню палец в рот не клади — он не раз вспыхивал от жёстких ледяных установок, так что приходится искать золотую середину их характеров.       — Чтобы яйцо курицу учило? Я не фарфоровый, не слабак вроде него, — Томаша Би-Хан даже по имени не называет. Куай кивает, угукает, продолжая касаться, пока кожа не раскраснеется, пока кровь не добежит к каждой клеточке тела.       — Дело же не в слабости, ты знаешь, хотя даже так, быть слабым — это нормально, Хань, — мышцы под пальцами напрягаются, Би-Хан опирается на локти, чтобы посмотреть на брата.       — Нет, Лянь. Слабость — это слабость.       — Не заводись, я тебя услышал, — спорить с братом, когда тот и не в духе, и усталый, невозможно.       — Чай уже заварен.       Пиала протягивается полулежащему Би-Хану, и тот чуть щурится, когда ощущает жар. Саб-Зиро не нужно дуть минуту-другую — одним выдохом он остужает чай до нужной ему температуры, но задерживает дыхание, когда Куай вытирает следы масла со спины.       — Я жалок, да?       Лянь усмехается. Качает головой: ты, братец, как всегда.       — Ни разу. Разве я жалок, заботясь о брате? Тогда как ты, принимая эту заботу, можешь быть жалким?       Смеётся хрипло. Риторический вопрос. Би-Хан хмурится, но думает он явно о том, что слишком уж много братец у Лю Кана нахватался премудростей.       — Зря отец позволил тебе у него учиться, — фыркает с оттенком недовольства, но уже остаточного, бледного, тонущего в общем тепле.       — А что? Слишком хорош стал?       — Спросишь у будущей жены.       Би-Хан рубит с плеча.       — Не ревнуй, — лёгким поглаживанием по загривку.       Ответа нет. Он бы обязательно ответил, будь в форме, огрызнулся, клацнул зубами, но Би-Хан просто напряжённо дышит.       — Я же воин Лин Куэй, какой брак? — Куай Лянь даже удивляется, отводит взгляд к лампам.       — Но ты не монах. Не зажигай, — Би-Хан, так открыто ревнующий, сидящий по пояс голый на смятой постели, увлечённо сёрбающий чай и просящий меньше света, несомненно, искусство.       Тёплый.       И уходить не хочется. Хочется быть рядом, пока он вновь не покроется хрустящей коркой инея, пока не придёт в себя, чтобы снова быть ледяной скалой и превосходным грандмастером.       Но сейчас он Хань. Просто уставший Хань, пьющий чай, раскрасневшийся от массажа, и у Куай Ляня сжимается сердце от мысли, что... Би-Хана никто таким не видел. Никогда.       — Распусти волосы? — вырывается непроизвольно, взволнованным полуголосом, и реакция молниеносная.       — Зачем? — настороженный тон, Би-Хан снова готов жалить холодом, но лицо у Ляня не меняется, он мягко наклоняется, чтобы самому сделать желаемое.       — Буду любоваться.       И Би-Хан позволяет. Пряди падают на плечи, но он, вопреки порыву, не трогает. Только смотрит на Куай Ляня.       А Куай Лянь смотрит на него в ответ — и по-настоящему любуется. От такого восхищённого взгляда Би-Хан смущается, глаза отводит, не зная, что чувствовать.       Это тоже часть братской заботы или уже больше?       Они замолкают. Би-Хан прислушивается к ощущениям, Куай, как и хотел, наслаждается тем, какой Хань рядом с ним уютный и очеловеченный, а не глыба льда.       За окном усилился шум — это дождь лупит по листьям деревьев. Гремит гром.       Им иногда надо помолчать, вот так, друг с другом. Просто быть рядом. Би-Хан гулко ставит пиалу на пол у кровати, но после, видимо, подумав, что жесту заботы и любви брата не место у его ног, забирает, поднимается с кровати, не заботясь о спущенном и оставленном на постели ханьфу. Босыми ступнями делает пару шагов до стола, снова стучит пиалой, поворачиваясь спиной к Ляню.       Время останавливается. Он не дышит. Не думает. Ощущает взгляд, ползущий между лопаток. Вплетающийся в волосы. Перебирающий позвонки. Изучающий родинки. Касающийся кромки белья...       Би-Хан чуть поворачивает голову вбок.       — Куай Лянь. Ты смотришь.       — А что, нельзя?       — Так — нельзя, — тихо выдыхает, разворачиваясь к брату. Хмурится. Ну и на всякий случай, ради собственной безопасности, вытягивает руку, чтобы немного приморозить створки дверей. Чтоб не раздвинулись.       Куай Лянь наблюдает с интересом, сидя на стуле.       — Забаррикодировался, чтобы меня не выпускать? — что-то в тоне игривое не от шутки.       — Конечно, ты ведь не умеешь взглядом кипятить воду, — Би-Хан, на удивление, не раздражается вопросу, только ближе подходит. Медленно, словно сомневается, но ни один мускул не выражает сомнения.       Нависает над Куай Лянем, заставляя поднять голову, посмотреть ему в глаза. Щекочет скулы спадающими прядями, едва достающими до лица.       Дождь бьёт по окну.       Куай Лянь старается не дышать. Не думать. Смотрит — и в этом взгляде всё, в нём столько непередаваемого и необъяснимого, что Би-Хан сдаётся первым. Усмехается.       — Вот нашёл ты время...       — На заботу о любимом старшем брате? — шепчет одними губами, зачарованный, даже не моргает. Шея затекает, но Ляню плевать.       — На своё любование. Знаешь же, я не могу тебя выгнать, — Би-Хан смягчается, поправляет выбившиеся из пучка волосы, касается едва похолодевшими пальцами над бровями и улыбается — иначе. Он редко так улыбается.       — Ну да, ты же дверь заморозил, — младший ответно широко улыбается.       Пока Куай довольствуется своей шуткой, Би-Хану требуется всего одно движение, чтобы прижаться к чужим губам. Легко. Так, чтобы можно сказать: не хотел. Случайно. Ты не так понял. Ты вообще не понял, Куай, ничего не понял.       Но поздно, он понял.       — То есть мне смотреть на тебя нельзя, а тебе целовать меня можно? — Куай Лянь реагирует слишком просто, слишком легко, будто ничего и не произошло, кладёт тёплые ладони на бока.       — Я – твой грандмастер, — Би-Хан властно скалится, наконец-то, являя миру того самого Саб-Зиро, который заставляет кровь стынуть.       — Грандмастера пробудил мой петрушевый чай? — ладони Куай Ляня мягко ведут по спине, оставляя на коже тёплый след. Просто тактильность.       — А как же, мой любимый.       — Ммм? — Лянь отзывается, теперь уже сам жмётся к чужим губам, пахнущим чаем.       — Я про чай, — смех Ханя — лучшее, что можно было услышать сегодня вечером. Или всуе сегодня.       — А я?       Куай заглядывает в глаза, и ответа уже как будто и не нужно. Но Би-Хан набирается смелости, переступает через себя и выдыхает:       — Тебя я тоже люблю.       И больше ничего не нужно. Только дождь радостно танцует за окном, а Би-Хан накидывает ханьфу обратно на плечи, уже гораздо более живой, чем до прихода брата.       Потому что Куай Лянь любит, и огонь его любви растопит любые ледяные стены на пути — это естественно и неизбежно, это нужно принять.       Би-Хан принимает.