Глупая сестрица

      Я на берегу просыпаюсь, а вместо Фйолы, сестрицы родной, только тихий прибой, домой зовёт. На камнях кровь моя. На лице нос больной. Я еле усаживаюсь и море слушаю: что оно скажет. Но оно ничего не говорит. Домой надо идти, сестрицу искать.       Я ноги еле подбираю, ногтями кровь присохшую сдираю. Вот её следы, и я по ним иду, глаз своих не поднимая.       Нога стонет, зовёт, отдыха просит, а я уже не помню, сколько на берегу мы отдыхали, лёжа на камнях изо льда.       Фйолы дома нет, только записка из бутылки на столе. В руки её беру и ужасаюсь. Не Ари это писал, не человек вовсе.       Даже в странах далёких знаков таких не существует.       Кто их написал? Зачем? Как Фйола прочитала их?       Проклятье это, вот и прочитала…       Знаки меж собой переплетаются, закручиваются, как щупальца кальмара великого, что на дне океана обитает, а рисунок — воронка. Не земли, на которых жизнь, а вода, в которой смерть. Не вечность, а скоротечность.       Я бумагу бросаю, из дома шаг сделать хочу, но нога на меня болью кричит, и я, за собой её волоча, по деревне иду, в каждую дверь стучусь.       Фйолу? Сегодня не видели и не слышали. На лице у тебя…       Фйола что-то бормотала…       Да-да, Фйола лодку попросила, я и одолжил… У тебя кровь, Эйстейнн?       Лодка. Фйола лодку взяла и отправилась? Но куда? Зачем? Что она прочитала? Её вода заманила? Или то, что в воде пытается прятаться?       Я к берегу спешно спускаюсь. Не к тому, где месяцами мы гуляли, Ари выжидая, а к тому, откуда за рыбой местные отправлялись.       Несколько шлюпок осталось, не в самом лучшем виде, и мне требуется одна. Прямо сейчас. Я в неё было сажусь, да понимаю, что сразу не могу отправиться, вода и еда мне нужны, защита от проклятья, да и куда? Куда мне стремиться, чтобы сестрицу найти?       Вдруг она завтра вернётся? Вдруг ничего не получится? Вдруг… ничего эта записка не значит?       Но я знал, знал ещё на берегу, что она значит — ничего хорошего.       В доме пусто, холодно. Я огонь возрождаю и к пути долгому готовиться начинаю. Записку не раз рассматриваю, что и куда меня может завести. Что и куда Фйолу могло завести? Но как она бы это прочитала?       Море не её стихия, и в неё она ступила. Глупая сестрица.       Всю ночь не сплю, в окно смотрю, жду появления сестры. Но только ветер завывает, песнь исполняет, а я решимость набираю, как воду в огромный сосуд.       Свежая изморозь под утро меня встречает, бодрит, говорит, что пора. Мешок на спину накидываю, с собой несколько верных кликов от отца и костыль, который поддержит до берега.       Вода мирная, тихая. Горизонта не видно, небо серое только и путь бесконечный. Я в шлюпку вещи кидаю и в воду её толкаю, пока никто не подоспел.       Ветер лишь тишину доносит. Каждый шаг болью отдаёт, а следом и холодом. Я в шлюпку запрыгиваю и за вёсла берусь. Вперёд стремлюсь, подальше от снежной земли. Только бы не догнали, а там ясно будет, что делать.       Нога ни через десять, ни через сто гребков не привыкает. Ей привычнее напоминать о том, что я калека, что ни бегать, ни взбираться на утёсы мне нельзя — не слезть потом. Переборщу, и ночью мучиться буду, следующим днём и следующим тоже.       Я медленно гребу, назад оборачиваюсь. Горизонт неприкосновенный, недосягаемый, а проклятая записка со мной разговаривать вздумала: на верном пути я. Грести надо, и этого достаточно.       Выкинуть бы, да забыть, но нельзя. Послание из бутылки — это то, что связывает меня с Фйолой.       Я так и спрашиваю у проклятия чужеродного:       — Сестра моя там?       — Там она, там. Плыви дальше и увидишь больше.       Мурашки от ветра под мехами ползут, голос неживой, немёртвый в самую голову лезет, царапает, подбадривает и направляет. Его я на своём плече чувствуют склизкой рукой, но нет его, стоит обернуться, ничего нет. Никого нет.       А туман приближается. Неожиданно быстро и неприятно. Сгущается плотно, что края шлюпки не видать, только ноги свои, вёсла, и кто-то тянет за них, отобрать хочет.       Я одним встряхиваю, вторым. Край шлюпки кто-то дёргает и исчезает прежде, чем я посмотрю.       — Кто здесь? — кричу, а вслед мне смех, шепотки отовсюду.       Я клинок отцовский достаю и к краям присматриваюсь. Воды не вижу, только молочную, безвкусную дымку.       Один безумный вздох, и чужая рука на шлюпку ложится. В неё я клинок безжалостно втыкаю, жидкость чёрная, гнилая льётся. Крик прошивает туман, а пальцы без остановки на руке нечеловечьей дёргаются.       Я клинок вырываю, и рука прячется, меня проклиная.       — Жалкий человек! Как ты посмел!       Шлюпку страшно трясёт, я за края хватаюсь, как бы не перевалиться, а стенания не прекращаются.       — Он найдёт тебя! Он порежет тебя! Сам придёшь за своей сестрой!       — Что ты знаешь? — в ответ кричу я. — Где моя сестра?       — Сам придёшь, сам найдёшь!       Из воды голова рыбья показывается, а на ней волосы длинные, грязные, плавники вразнобой и зубы острые, опасные.       Переворачивается рыба, а длиной она с человека, с руками человечьими.       Уходит, уплывает обратно к себе. Поприветствовала и пропала.       Шлюпку мою не трогают, туман только путь усложняет, да бумажка из мехов нашёптывает:       — А могла бы тебе помочь мегера, сам отпугнул, глупый братец.