Глупая сестрица

      — Нет, не так… — говорю я этим душам шумящим.       Они множатся, друг друга перебивают, на себя наваливаются и на меня, телами своими неосязаемыми давят, и я — давлюсь.       — Тебе нечего делать.       — Некуда идти.       — Ни родни, ни сестры.       — Ох, человек…       — Нам бы твои проблемы.       Вода мёрзлая подбирается, культями подбитыми трогает, а я встать не могу. Души сильно напирают, встать они не позволяют. Голоса их скользкие повсюду, прикосновения потусторонние в теле моём, в мясе глубоко, в костях самых, а я в пустоту из тел их бесформенных кричу.       — Эйстейнн. — Голос сестрицы я слышу и глаза открываю, а передо мной дом старый, чей-то деревяный.       Людей в нём много, как много столов и еды, запахов мясных и рыбных.       — Эйстейнн, ты чего? — спрашивает Фйола, напротив сидящая.       Моряк узкоглазый говорил, что это — таверна.       На стенах её портреты старые, в них лица людей, которых я никогда не знал, но которых видел во сне. Так на острове было: люди мне снились — так много людей, а откуда они? Знать я не знал и не подозревал. И вот они здесь, в рамках картин, в писаниях убористых.       Фйолы рука на щёку мою ложится, к себе манит. Разогревает. Совсем настоящая как.       — Горишь весь. Прохладительного надо. Можно нам? — кричит она хозяйке, а та кивает, словно шёпот её из-за границы расслышала.       — Где я?       — В месте, где можно отдохнуть.       — Мне нельзя отдыхать!.. — Я голос свой не слышу, души его давят, хоть здесь и ни одной души… Люди с виду, а внутри кто? Кто снаружи?       — Не говори так, Эйстейнн, — отвечает она голосом сестры моей. — Я винюсь из-за тебя, а ты — из-за того, что я из-за тебя. Неправильно так. — Я на силуэт плывущий смотрю, который Фйолой притворяется: те же волосы светлые, курчавые, те же глаза леденистые, то же лицо-лепесток, но не она. Не она это, я знаю, как бы перед собой видеть её ни хотел. — Прости за ногу.       По больному бьёт, чтобы меня схватить.       — А что с ногой?       — Так из-за меня… — роняет она, оглядывается. Холодное приносят. По запаху неведомое мне. Жёлтый, яркий сок. — Пей, Эйстейнн, будет хорошо.       — Хорошо не будет, ты знаешь это.       — А с соком будет! — пьёт она, вид делая, что безопасен.       Можно ли здесь навредить? Можно ли здесь погубить? Я к кружке тянусь, а Фйола неведомая мне продолжать говорить:       — Я сама в горы захотела. Думала, что хорошо там, что поймаю кого. А ты говорил, я помню, ты говорил не идти. — В отражении сока медового лица незнакомые прячутся тоже.       Во вкусе свежесть, лето, месяц самый тёплый, и я не один, с Фйолой вместе. Только меньше мы, я меньше. Постоянно убегаю, чтобы сестрица не поймала, насолить ей хочу. Не потому, что не люблю, потому, что внимания её хочу, а она — с родителями. Те живы-здоровы: и мать, осина тонкая, и отец — дуб толстый. А потом не стало, прекратил я убегать, цветок единственный оберегая. А Фйола захотела убежать.       На охоту, в море, в горы… Я говорил, не надо, стал, как она. Глупо получилось, заигрались. Фйола оступилась, а я щитом для неё стал, удар весь на себя принял — на ногу, а как глаза открыл — скучена она, кости торчат, кровь везде, а Фйола кричит громче волков.       Так больно было, что и не чувствовал. Что и сознания не было. Что не помню, как Фйола меня собрала.       — Говорил.       Сок кислый на языке тянется.       — Прости, Эйстейнн, без меня бы ты…       Я бы без неё… на месте бы родном остался. Ничего не изменилось. Я знаю. Я такой, сестра моя такая.       — Мне идти нужно, — говорю я Фйоле этой, но она мигает только удивлённо.       Правда её не касается. Правда её не беспокоит.       — Куда тебе нужно, Эйстейнн? — просят души внутри неё.       Сколько их? Сотни? Тысячи? Умерших и мир обрётших здесь, в таверне с лицами чужими?       Я воду чувствую. Ту самую, которая меня касалась. Не вижу, но знаю, она здесь. Забрать хочет. Как мне противиться? Как мне выбраться?       Я глазами шарю, а люди в меня впиваются, волосы Фйолы растут, пол покрывают, стол обвивают. Я встать не могу, вода меня забирает, и люди эти, которых я не знал, но видел, руки их из портретов серых идут ко мне.       Хватают за пальцы, запястья, утягивают на дно, а я воздух плодоносный чувствовать перестаю. Ногу кривят. Ломают дальше. Она так и не зарослась. Она так и не вернулась.       — Хватит!.. — Я их бью, по воде шлёпаю. Брызги слышу, но не разбираю, что и откуда.       Тело уже и не моё, чувства уже и не мои.       Всё переломали, всё извернули. Фйола волосами меня обернула, чтобы не сопротивлялся. И не сопротивляюсь, только дыхание задерживаю.       Когда вода подступит?       Она на ногах, груди, живот зализывает. Меха тянут, а мне не встать.       Перед глазами водянистые глаза, а в уши врывается крик:       — Прочь, души нечистые! Прочь, кому говорю! — и голос знакомый-знакомый. — Эйстейнн!       Руки сильные меня из воды вырывают и на берег деревянный обратно выбрасывают.       Я дышать начинаю и видеть. Кругом светло и бело. Портретов никаких, людей и душ пустых.       Я на колени подскакиваю и озираюсь, где тот голос, что вырвал меня, и вижу: фигуру в тине и водорослях, в синих прожилках, с голубыми, текучими глазами.       — Фйола? — роняют мои остывшие губы.       Не красная она больше, голубая. Ледяная как снег. Что внутри, что снаружи.