Часть 1
9 июля 2025 г., 21:15
— А мы учим Финча писать, — доверительно сообщил младший Граймс отцу, ещё когда группа обитала у карьера и знать не знала, какие беды ждут их впереди.
В последний раз столько гордости в голосе Карла Рик слышал, когда сын рассказывал ему о своих школьных достижениях — их класс разделили на три группы для выполнения проекта, и миссис Моррисон назначила его главным во второй. Случился этот полный радости разговор как раз за пару дней до того, как газета Атланта Телеграф выйдет с заголовком «Раненый офицер округа Кинг находится в коме». Целая вечность прошла с тех пор.
— У него отлично получается! — Карл быстро пролистал одну из двух оставшихся своих тетрадей, чтобы продемонстрировать отцу кривоватые, но вполне себе сносно написанные буквы. — Наверное, это потому, что у него есть пальцы — ему проще, чем Браги, держать карандаш.
В ответ на это мышь-малютка возмущенно пискнула и, резво перебравшись от воротника футболки Карла по его руке на стол, перекинулась кошачьим лемуром. Взяв в лапку карандаш, она уверенно нацарапала своё имя и продемонстрировала людям, гордо дёрнув хвостом. И весёлые смешки Карла ничуть её не обидели, а даже напротив, заставили ещё сильней выпятить пушистую грудь, будто в ожидании, что туда вот-вот повесят орден.
— Да-да, тебе просто не хочется идти самым простым путем, — знающе покивал Карл, отсмеявшись.
— Я пока ещё не знаю, какую окончательную Форму приму. Лучше научиться писать, держа карандаш в зубах, чем потом переучиваться, — пожала плечами Браги. Это было на удивление взрослое для их возраста суждение, и, к счастью, не рожденное резко наступившими переменами в жизни.
Рик счастливо улыбался, глядя на эти дурачества, но не мог не напомнить сыну:
— Карл, не забывай, что это, всё-таки, не домашний питомец, а чужой дэймон.
— Я помню, пап! — мальчик надулся, хоть в душе и стыдливо признал, что порой это действительно вылетало у него из головы, пусть даже и на мгновение. Уж очень Финч был молчаливый, похожий на обычного забавного, пусть и очень умного зверька. Мальчик даже далеко не сразу разобрался, какого он пола, пока впервые не услышал его голос — тихий, даже несколько хрипловатый на некоторых слогах, вероятно, от редкого использования, но безусловно мужской.
И немного странным казалось, что дэймон уже взрослого человека не умеет писать, но Карл не тратил время на подобные размышления — он с радостью восполнял этот пробел в образовании толстохвостого галаго. И иногда угощал его чем-нибудь вкусным — в качестве поощрения за успехи и просто так. Дэймонам пища как таковая не требовалась, но временами они не отказывали себе в удовольствии.
И хоть никто никогда не говорил, что подобного делать нельзя, Карл предпочитал не пренебрегать скрытностью, и Финч, похоже, был с ним полностью согласен. Неясная мысль о том, что прежние социальные нормы могут оказаться далеко не такими незыблемыми, как его до сих пор учили, поселилась в голове Карла уже давно, как минимум месяц назад. И, быть может, к настоящему моменту в глубине души это понимали все, просто старались делать вид, что творящееся вокруг — просто временные неудобства. Такова природа взрослых и их застывших в одной форме дэймонов.
Такова природа Лори Граймс, и сидящий на её плече красновато-коричневый дарвиний тому доказательство. Древнее, уже вымершее существо в качестве дэймона, недвусмысленно намекающее, что любого рода переменам тут не очень-то рады, и это отражалось буквально на всём, что Лори делала. Такой склад характера был причиной, по которой у них в палатке сейчас лежала парочка тяжеленных альбомов, забитых семейными фотографиями. Они всё ещё ждали, когда же всё наладится, и можно будет вернуться обратно на книжную полку в их уютном доме, который Лори сама декорировала в том стиле, который знала с детства, еще со времен каникул у бабушки. Рик не мешал ей, да и, если честно, после дежурства, особенно ночного, ему было абсолютно наплевать, что белье в постели, в которую он буквально валился носом вперед, розовое, что шторы, покрывало и разнообразные салфетки на диване и тумбочках — кружевные. Водан терпеть их не мог, то и дело цепляясь когтями и тем самым добавляя причин для недовольства Лори.
Её Наррех, кстати, оказался совсем не единственным лемурообразным в их небольшом лагере.
Когда Рик впервые увидел Финча, он даже не сразу понял, что это дэймон. Хотя, кто бы ещё это мог быть? Зверёк, оказавшийся толстохвостым галаго, пока перепуганная группа, точно банда из подворотни, забивала первого добравшегося до лагеря ходячего, как ни в чём не бывало сидел на туше погибшего оленя. На поляну большеглазый дэймон выбрался прямиком из кустов, изрядно при этом напугав людей, которые скорей уж ждали появления очередного голодного мертвеца.
Финч разглядывал всех присутствующих с явным интересом, как пристроившийся перед телевизором с мультиками ребёнок. Ещё не успевший остыть олень был его теплым диваном, а все присутствовавшие мужчины, вооруженные кто чем, и их дэймоны — персонажи представления, собравшиеся здесь исключительно, чтобы развлекать публику.
Впрочем, надолго они на себе его внимание не задержали — дэймон деловито и несколько растерянно обнюхал оленя, особенно то место на шее, которое разодрал ходячий, а затем переполз по туше к бедру, из которого торчала пара стрел с ярким оперением. Обхватив тонкими пальчиками передних лап древко стрелы, он так и остался сидеть, забавно поводя ушами в разные стороны и пока что не решаясь попробовать вытянуть засевшие в плоти оленя сталь и дерево.
Рик глаз от него не мог отвести, как, впрочем, и его Водан.
Мангуст замер у ног офицера и, казалось, даже усами не шевелил, наблюдая за экзотическим зверем. Хотя, как понял Рик всего пару мгновений спустя, дело было не только в этом. Водан услышал приближение принадлежавшего этому странному зверьку человека куда раньше, чем тот затрещал кустами на опушке поляны.
Явление Дэрила Диксона вводило в ещё больший ступор, чем внешний вид его дэймона. Слишком большой контраст во всем. Да и предварительное «знакомство» с его старшим братом волей-неволей намекало на определенный образ для ожиданий.
Хотя не Рику бы говорить. Возможно, он и не производил впечатления человека, испытавшего на себе предвзятое отношение окружающих, но на самом деле о силе предрассудков Граймс знал из первых рук.
В полицию обычно шли люди определенного склада характера. Разумеется, существовало предостаточно исключений, но типичный образ офицера складывался таким образом, что в дэймонах у него чаще всего обыватель ожидал увидеть собаку и не абы какую. Что-то более-менее подходящее под определение овчарки или другой служебной породы. Что-то, что всем своим видом кричало «Служить и защищать». Как, например, у Шейна. Калех, чёрная, как ночь, без единого светлого пятна, если не считать серебряные огоньки глаз, нравилась гражданским, вызывала зависть и уважение у сослуживцев и практически животный страх у отребья.
В такой величины дэймонов легко было попасть — будь то пуля или нож — а потому им полагались персональные бронежилеты. Которые сейчас, когда следовало бояться не столько оружия, сколько зубов, были особенно актуальны. И всё равно всякий раз, когда Калех бесстрашно кидалась наперерез опасности, у Рика по спине прокатывалась холодная волна страха, а перед мысленным взором неизменно проносились события их последнего — как в привычном мире, так и в принципе — служебного выезда.
Они же с Воданом были особенными, и дело тут даже не в одинаковом поле. Дэймон того же пола, что и его человек — дело редкое, но не настолько, чтобы привлекать к себе какое-то особое внимание. Нет, просто кто-то когда-то решил, что мангуст (как, впрочем, и хорек или куница) — не самое положительное животное, и идти с таким дэймоном в копы — смешная, но все-таки шутка. «Не оценивают свои силы здраво». «Ввязываются в драку в заведомо проигрышной ситуации». «Неосторожные». «Слишком много на себя берут».
Отказ в принятии на работу по причине «неподходящего» дэймона вовсе не являлся неслыханным делом в любой сфере, но был особенно актуальным там, где от работника зависели чужие жизни. Очень удобно сразу оценить потенциал человека, не дожидаясь, когда он проявит себя в экстренной ситуации. В теории это звучало красиво, а на практике работало далеко не всегда, но люди не торопились отказываться от устоявшихся мнений. В конце концов, дэймонология и учения о символизме души не вчера появились.
Но Рику повезло. Он умел убеждать людей, особенно, когда очень сильно чего-то хотел добиться. Все суеверия переставали иметь значение, когда в их небольшом городке или поблизости что-нибудь случалось. Когда радио в патрульной машине оживало потрескивающей трелью, точно переболевшая бронхитом птица, и Шейн наконец переставал таскать у Рика жареную картошку прямо из-под локтя.
Любой преступник предпочёл бы иметь дело с привычной на вид собакой или хотя бы чем-то похожим на неё — пускай конечности буквально покалывает от фантомного ощущения уже сомкнувшихся на плоти зубов, но это не страшно. От этого можно попробовать отбиться, в это можно выстрелить и быть уверенным в своём шансе не промахнуться. Но от небольшого ловкого мангуста подобная тактика не спасёт. Его бросок от полицейской машины никто не успеет заметить, а потом будет уже слишком поздно. Водану ничего не стоит, зацепившись коготками за одежду, молниеносно добраться до головы злоумышленника, где так много уязвимых мест для его зубов, и тот, как и его сообщники, если таковые имеются, ничего с этим сделать не смогут.
Подобная диверсия неизменно порождает достаточную суматоху, чтобы полиция успела воспользоваться моментом. Единственное, что их ограничивало — расстояние, на которое Водан мог безболезненно отойти от Рика. Но они оба слишком целеустремленны и упрямы, чтобы постоянно не стараться расширить границы своих возможностей. Десять метров пока что было их пределом, хотя большинство людей и таким похвастаться не могли. Да и не то чтобы сильно рвались.
Кома, однако, внесла свои коррективы. Рик даже находил ситуацию в какой-то мере ироничной — он не мог каждый раз, когда они ехали на вызов, не беспокоиться о безопасности Водана, а в итоге сам же и угодил под пулю. Будучи в бронежилете. Водан бы его на смех поднял, если б был в сознании. Но пока Рик корчился в траве, отчаянно пытаясь сделать сквозь оглушающую боль в боку так необходимый ему вдох, под непрекращающийся поток судорожных успокоений Шейна, Водан безжизненной тряпкой висел в бережной хватке зубов Калех. Он практически успел добраться до машины преступников, когда Рик словил пулю, и теперь черная овчарка торопилась унести его оттуда подальше, обратно к его человеку, пусть непосредственную опасность уже и устранили. Рику показалось, хоть он и не мог поручиться за ясность своего ума в тот момент, что когда тельце Водана упало ему на грудь, моментально взлетевшая во все стороны от удара пыль мерцала, будто золото. А косматая манишка Калех так и вовсе сияла, точно в ночное небо запустили несколько фейерверков разом. Вот только рвущийся из её горла скулёж и переминающиеся лапы совсем не намекали на праздник. Она несколько раз лизнула мордочку Водана, но тот так и не открыл глаза. А потом и Рик уже ничего не помнил.
Что-то произошло с ними, пока они спали, что-то фундаментально неправильное. До такой степени, что Рик, только-только очнувшись от комы и попробовав сделать первые шаги, полагаясь на слабые, точно у новорожденного олененка ноги, не узнал сразу собственного дэймона. Ему понадобилось несколько мгновений на то, чтобы осознать совершенно не животную природу мангуста, и еще пара минут, чтоб захотеть его обнять и хотя бы вспомнить имя. Конечно же, тот был немного обижен, но у них имелись куда более серьезные проблемы, требовавшие немедленного решения, а потому все беседы пришлось отложить. Рику казалось, что между ним и мангустом будто стоит приглушающая всё стена, которой не должно быть, которой точно не было раньше, пусть он и не совсем помнил это самое раньше. Но, по крайней мере, когда дело дошло до совместной работы, ощущение привычности приносило немало комфорта, а разделенный на двоих страх уже казался более посильной ношей. Водан бесстрашно забегал вперед по пустынным, перевернутым вверх дном коридорам больницы, советуя, куда им следовало бы направиться в первую очередь.
К тому моменту, как они добрались до Атланты, Рик уже знал, что проблем у него даже больше, чем у всего остального мира, потонувшего в ходячих мертвецах. Потому что, очевидно, помимо общего физического состояния, которое, по-хорошему, ему надо было бы восстанавливать в больнице под присмотром врачей (как много их теперь осталось живыми?), а затем дома, на специальной диете и тренировках, он сильно повредился чем-то ещё. И если только головой — это было бы самым благоприятным вариантом. Но глубоко внутри он чувствовал, что дело куда хуже — что-то случилось с его связью с Воданом. От которой у него теперь имелись только неясные воспоминания. Голос дэймона звучал в ушах, словно через работающий с помехами телефон или рацию, которую отнесли на слишком уж дальнее расстояние. В Рике жила уверенность, что должно быть совсем не так.
Но самое страшное было в другом. Виной ли тому двигавшее им, словно сверхсильный магнит, желание найти свою семью, огромный стресс или ещё что, но подпортившаяся связь с собственной душой его нисколько не волновала. Отдаленным ноющим давлением в груди он чувствовал боль Водана, но было так легко не обращать на это внимание. Так легко забыть, что мангуст вообще находится рядом. Ведь с того момента пробуждения в больнице, он больше ни разу не попытался подлезть под руку или как-то приласкаться, ищя ободрения и успокоения. Не забирался на плечо, а если и вынужден был это делать, то цеплялся всеми лапами и когтями, будто ожидая, что в любой момент Граймс стряхнет его на пол.
Встреча с группой выживших в торговом центре Атланты показала, что всё даже хуже, чем казалось в одиночестве. Если к собственному дэймону Рик сделался нечутким, то по отношению к другим вообще будто оглох. Он делал это не со зла, но почему-то умудрялся нарушать одно табу за другим в рекордные сроки, и объяснения, почему так происходит, у него не было никакого. У него в голове что-то явно было не так, раз он перестал давать волю даже секундным сомнениям, например, когда пришлось коснуться чужого дэймона. Мерл Диксон и сам по себе был проблематичным противником, а уж его куница Скаут задачу усмирения обдолбавшегося дебошира усложняла максимально, в меру своих возможностей. Он, иронично представившийся Дружелюбным офицером, дважды не думал, прежде чем схватить за пушистую шкирку разбушевавшегося пекана, так и норовившего вцепиться зубами со стекающей с них пеной, куда только сможет дотянуться. Правда, реакцию у публики это вызвало весьма далёкую от ожидаемой. Несмотря на то, что поступок Рика положил конец довольно скверной ситуации, в которой никто другой не решался сделать ничего полезного, а избитый Мерлом Ти-Дог наконец смог приподняться с земли. Наверное, из двух зол его решение оказалось всё-таки бОльшим. Все хором охнули от ужаса, стоило пальцам Рика сомкнуться на мехе Скаут, а Мерл так и вовсе взвыл, будто от боли, обещая убить его, и на мгновение Граймс был готов поклясться, что тот сейчас оторвет цепь наручников к чертям собачьим, или же сама труба, к которой они прикованы, не выдержит. Даже Водан смотрел на него в оцепенении, и перед лицом этого всеобщего страха, Рику действительно стало не по себе.
Любому бы стало, если б даже такой человек, как Мерл Диксон, держал тебя за последнего отморозка. А остальные, пожалуй, посчитали, что Мерл, по крайней мере, куда более предсказуем, чем этот странный и страшный полицейский, заявившийся в город верхом на коне. Человек с дэймоном-мангустом, говорящий о себе неправильно — не «мы», а «я», посмевший самовольно прикоснуться к чужой душе. И искренне растерявшийся, когда Скаут, а вместе с ней и Мерл, довольно быстро потеряли из-за этого насилия сознание. Гленн наверняка пару тысяч раз успел пожалеть, что помог им с Воданом выбраться из танка. Граймс производил впечатление слетевшего с катушек.
Ничего удивительного, что в лагере никто не горел желанием возвращаться с ним в город за сумкой и Мерлом, а Дейл так и вовсе предпочел поторговаться, прежде чем одолжить чертовы болторезы. С той репутацией, которую он себе заработал, в целом по-человечески приличный поступок скорей уж выглядел не как спасательная операция, а как акт безразличия к собственной семье.
Но главное, что Карл и Браги поняли его и не обиделись на такое решение. Даже наоборот. Пусть и пришлось сначала объясниться, но это даже хорошо, что Карл требовал услышать чужие доводы, а не принимать всё на веру. Рик чувствовал исходившие от них любовь и гордость. Ощущая поддержку сына, было куда спокойней возвращаться назад, в опасную неизвестность. Ведь сейчас это было его единственной моральной опорой. Дети всегда с таким теплом и искренностью делились своими чувствами: Браги весь вечер просидела у Рика на руках, а Карл не отпускал Водана, и мангуст так разомлел, что даже не возражал находиться в такой близости от своего человека, которого скорей бы с большим удовольствием укусил за ухо, чтобы выразить глубину своего раздражения на его внезапную эмоциональную глухоту к собственной душе. Или за нос.
Дэрил и Финч, впрочем, тоже не были образцово-показательной парочкой. В группе их считали «разделенными» — из-за того, что младший из братьев Диксон вёл себя с дэймоном скорей уж как с приятелем, чем с частью себя. Даже Мерл, насколько бы коротким не было их с Риком взаимодействие, явно имел со своей Скаут куда более крепкую связь. И если куница была во всем под стать характером своему человеку, то тихий Финч, будто бы являлся полной противоположностью взрывоопасного Дэрила. Новость о том, что Мерла оставили в Атланте, разумеется, имела именно те последствия, которые и следовало ожидать — паршивые. Но когда дошло дело до рукоприкладства, когда Дэрил дал волю отчаянию, горю и злобе, Финч выказывал лишь страх, и незамедлительно, за неимением в достаточной близости деревьев, взобрался на крышу трейлера Дейла, где свирепая Калех не могла его достать. Будто именно так и поступал всю свою жизнь. Будто для него это было привычным планом действий в подобных ситуациях.
Рик такое поведение видел раньше, по долгу службы. У людей. У детей. Но у него не было времени над этим посерьёзней задуматься, хоть каждая мелочь об этих двоих и откладывалась в голове в отдельное «досье». Он вспомнил, как там на крыше, Мерл, поняв, что Водан не самка, осыпал их новой порцией брани, издевательски хохоча. Давно было доказано, что пол дэймона не указывает на ориентацию его человека, но разве таких людей, как Мерл, волновало подобное? Разве можно было упустить такой потрясающий повод? Рик примерно представлял, что Дэрилу доводилось выслушивать от брата ежедневно. И, наверняка, не только от него.
Но не было ли это слишком поспешным суждением о чужом прошлом? Рик не решался даже у себя в голове озвучивать какие-либо выводы из своих наблюдений. И наблюдений Водана, который Финчем был буквально заворожен.
Быть может, они просто оба чувствовали, будто наткнулись на родственные души. Такие же поломанные, неправильные, пусть и по разным причинам.
«Хороший полицейский» с душой-мангустом и импульсивный рэднек с одним из самых очаровательных существ на земле в качестве дэймона.
Меняться что-то стало далеко не сразу. Жизнь не давала им отдыха больше, чем на сутки. Двое — если повезёт. В последнюю свою ночь в их первом лагере Рик проснулся от кошмара, которого совсем не ждал. Ему снилась кома, точнее, будто он видел и слышал всё, происходящее вокруг, но был бессилен хоть как-то отреагировать. Ему снилось, что они с Воданом умерли тогда. Что маленький дэймон вспыхнул миллиардами золотых пылинок, которые тут же развеяло по неощутимому ветру, и чёрная пропасть в груди, которой всего мгновение назад там не было, расширилась до размеров вселенной и проглотила Рика, как могла это сделать любая неукротимая стихия. Накативший ужас был так силён, что вырвал его из сна, но единственным, чему удалось вернуть ему ощущение реальности, оказались щекочущие кожу коготки Водана. Живого, настоящего, тёплого, с мокрой, колючей шерстью на мордочке. Щёки щипало, и было бессмысленно пытаться вытереть глаза рукавом футболки — это ни капли не помогало. Рыдания ещё долго рвались из груди, и Рику пришлось скорее покинуть палатку, крепко прижимая к себе дэймона, который и не думал вырываться или выказывать недовольство от силы объятий. Рику было плевать на когти. Если бы остались царапины, он только бы порадовался лишнему подтверждению, что Водан рядом и никуда не делся.
Несмотря на крайне неприятные ощущения после этой эмоциональной встряски, она будто пробила стоявшую между ними баррикаду. Исчез неисправный телефон, искаженно транслировавший мысли Водана. Теперь голос мангуста звучал в голове четким шепотом, похожим на теплое прикосновение летнего ветерка к щеке, и Рику не верилось, как он вообще мог до сих пор спокойно функционировать без него. Его тело будто только сейчас вышло из состояния шока после комы. Словно всё это время он существовал лишь на адреналине и подсознательном приказе двигаться вперед, пока не найдет свою семью. Конечно, всё не стало, как прежде, в мгновение ока, связь всё ещё ощущалась не такой полноценной, какой была всю их жизнь до, но начало исцелению положено.
В случае Дэрила всё обстояло куда сложней, ведь этого «прежде» они с Финчем никогда и не знали. По крайней мере, в сознательном возрасте.
Если бы Рика спросили, он бы сказал (хоть и не любил об этом вспоминать), что переломным для них стал момент на ферме, когда Дэрил появился из леса, весь в грязи и крови, настолько похожий на ходячий труп, что Андреа ни мгновения не сомневалась, нажимая на спусковой крючок. Если б Финч тогда сидел у Диксона на плече — если б у него вообще оставались силы хотя бы удержаться там, — этого бы не произошло.
Рик, пусть и с чужой активной помощью, уже тащил Дэрила в дом. Но Водан был слишком мал, чтобы помочь в одиночку бесчувственному Финчу, а потому вынужден был следовать за Калех, в зубах которой даже более крупный, чем мангуст, галаго выглядел лишь тряпичной игрушкой.
Зато в доме, пока люди были заняты своими проблемами, а Финч наконец пришёл в себя, Водан смог впервые предложить ему поддержку и ласково пару раз лизнуть слипшуюся от грязи шерсть, и даже не получил за это по носу.
Но с тех пор Диксон явно стал ближе со своим дэймоном. С каждым днём по чуть-чуть шлейф приятельского безразличия смещался в сторону чего-то куда более тёплого, хоть и нельзя было сказать, что сам Дэрил и его отношение к группе вдруг резко изменились в более удобную, «приятную» сторону.
Однажды, уже после заката обходя периметр поля, на котором группа разбила лагерь перед фермерским домом, Рик и Водан мельком заметили то, чего до сих пор ни разу не видели. Дэрил расположил свою палатку подальше от всех, и в свете костра можно было различить Финча, лежавшего спиной у него на коленях в совершенно доверительной, расслабленной позе. До тех пор, пока пальцы Дэрила не начинали предпринимать попытки пощекотать беззащитное брюшко, на что галаго тут же оборонительно хватался за руку лапками, будто большой котенок, и игриво прикусывал её, но судя по жестам и лицу Дэрила, ему совсем не было больно. Да и сам дэймон совершенно не торопился покидать свою уютную «лежанку».
***
С тех пор даже года не прошло, а событий и перемен хватило бы на жизнь вперёд. Теперь их группа обитала в тюрьме, постепенно приспосабливая утратившее свои функции здание под новые нужды. Они больше не были кочевниками и могли наконец заняться тем, что будет поддерживать их осёдлый образ жизни, поможет пустить корни в этой земле и закрепиться тут на долгие годы. Сегодня Рику не нужно было надевать наушники и заглушать заунывными кантри напевами стенания мертвецов за сетчатым забором — Дэрил буквально несколько часов назад полностью избавился от остатков той небольшой не окончательно мёртвой публики, что любила следить за работающим Граймсом и никак не собиралась уходить, даже ночью, когда во дворе тюрьмы ничего интересного не происходило. Видимо, Диксон решил, что они уже начали злоупотреблять гостеприимством. Сам Дэрил сейчас стоял под навесом у входа в облюбованный их группой корпус С, и стороннему наблюдателю могло бы показаться, что он готовит что-то грандиозное, если судить по количеству расставленной на столе посуды. Но на самом деле мужчина показывал, как варить мыло, Карлу, Браги и Водану, который сунул свой любопытный нос в одну из кастрюль, и тут же отпрянул, смешно чихая, развеселив всех остальных. Освободившуюся от издаваемых мертвецами звуков тишину наконец наполнила жизнь — Рик впервые за долгое время заметил птичьи трели. Под них и доносимый ветром смех Карла он сорвал пусть и небольшой, но первый поспевший на созданных его руками грядках томат. Он хорошо вобрал в себя солнечное тепло и теперь щедро делился им с огрубевшей кожей на ладони. Полюбовавшись плодом, Рик протер его о рубашку, хотя вряд ли она была менее пыльной, и протянул Финчу. Галаго до того сидел у привязанного куста, проверяя, не напали ли на листья какие-нибудь вредители. Его маленькими, ловкими пальчиками делать это было особенно удобно. А главное, как и сам Дэрил, он не боялся запачкаться. — Немного пыли никому не вредило, — ответил он однажды на беспокойство Рика, пока вычищал перед ужином шерсть от приставших к ней комочков плодородной земли, и тот больше не поднимал эту тему. Финч на мгновение замер, будто завороженный видом свежайшего овоща. Практически человеческим жестом обтерев ладони о шерстяные коленки, он взял томат обеими лапками и для начала понюхал, блаженно зажмурившись. — Очень вкусно… — тихо сообщил он и наконец-то решился надкусить спелый бок. — Учти, может быть кислым, — запоздало предупредил Рик. Галаго и сам уже понял, если судить по моментально свернувшимся в трубочку ушам и сморщившейся мордочке. Однако, активно жевать сочную мякоть не перестал, а через некоторое время наконец открыл глаза и облизнулся, повернув плод надкушенной стороной кверху и принявшись лакать оттуда сок с семенами. — Вкусно, — уверенно подтвердил он, снова расправляя подвижные уши. Рик довольно хмыкнул, с гордостью за свои труды наблюдая за тем, как дэймон наслаждается свежим овощем. Он осторожно протянул руку, чувствуя, как воздух вокруг дэймона нарастает волнительным напряжением, щекотно покалывая пальцы. Дождавшись от Финча ставшего ещё мягче выражения шоколадных глаз и едва заметного одобрительного наклона головы, Рик бережно смахнул с пушистой щеки налипшее семечко. Сделав вид, что с первого раза у него не получилось, он ещё раз провел пальцами по жестковатой от пыли шерсти. Галаго тихо вздохнул, под смешок мужчины требовательно подавшись навстречу, и наконец-то получил полноценные почесывания под подбородком и за ушами. В это мгновение Дэрил пораженно охнул, чуть не выронив из рук шумовку. Он замер, взгляд его устремился вдаль и на мгновение расфокусировался, будто какая-то неведомая сила всецело завладела всеми его чувствами. Диксон дернул головой — через силу, неловко, как пьяный -, схватившись за край стола до побелевших костяшек, чтобы быстро отыскать взглядом Финча и понять, что с ними происходит. Моментальное понимание заставило его шумно, облегченно выдохнуть. — Дэрил, ты в порядке? — обеспокоенно спросил Карл. Когда Дэрил дернулся, Браги так перепугалась, что мышью шмыгнула Карлу под рубашку, и теперь с волнением выглядывала из-за ее ворота, поблескивая бусинками черных глаз и шевеля усами, будто точно могла ими определить, что с охотником всё хорошо. — Да, я… — Дэрил, всё ещё не отводя глаз от представшей его взору картины в помидорных зарослях, едва заметно улыбнулся. Особо не задумываясь, он бережно подхватил со стола встревоженно обнюхивавшего его руку мангуста под брюхо, и прижал его к груди, точно карманную собачку. — Всё хорошо. Водан покладисто перестал егозить в его надежной ладони и довольно прикрыл глаза.
