Наизнанку

      — Я тоже не в восторге. Я только что увидела вас… то есть тебя. Со стороны. Знаете, Роман Дмитрич, это невыносимо. Это унизительно, страшно… и как-то до ужаса необъяснимо.       «Рома» сидела на высоком барном стуле на кухне и сжимала в сильных ладонях стакан с водой. Она пусто пялилась куда-то сквозь кухонную столешницу. «Катя» тщетно пыталась удержать ремнём брюки на бёдрах.       — Ага, вот и слово ты выбрала, — отозвался он из-за спины. — Необъяснимо.       Их пыл подугас после очередной истерики Пушкарёвой, теперь они сохраняли холодный нейтралитет.       — Необъяснимо… — снова повторила Катя, почти беззвучно, словно пробовала слово на вкус. Оно обжигало язык, оставляло после себя металлический привкус паники. Она машинально провела ладонью по лицу — по чужому лицу. Щетина. Жёсткая, предательская, неуместная. Она вдруг почувствовала себя самозванцем. Даже не в собственной жизни, а в чьей-то — слишком уверенной, слишком пахнущей дорогим парфюмом и кожей руля.       «Катя», в свою очередь, расстегнул ремень — не выдержав — и уселся на диван. Штаны, растянутые до нелепости, висели мешком на худых ногах. Он бросила взгляд на свою бывшую фигуру, потом на кучу шмоток в ванной и поморщился:       — Ужас, в чём ты ходишь. Всё жмёт, всё… — он плюнул, не договорив.       Катя обернулась к нему, нахмурилась обиженно. Мимика Пушкарёвой на лице Малиновского смотрелась даже мило и странно трогательно. Он молчал. Видимо, на языке вертелась колкость. Но он не бросил её. Вместо этого вздохнул.       — И что теперь? — спросил устало. — Будем так и сидеть, как два проклятых гнома в чужих обличьях? Или всё же… попытаемся что-то придумать?       Катя медленно выдохнула, повернулась к нему спиной, глаза её всё ещё были отёчны от слёз, но голос стал твёрже.       — Я пыталась дозвониться до Амуры. Но, конечно же, её нет в контактах. Но у вас, между прочим, в записной книжке столько женщин, что…       — Не начинай, — отрезал он. — Не забывай, что это сейчас твоя внешность — и это тебе теперь с ними глазами встречаться. Вот и поработай над репутацией, пока можешь. Может это, даже пойдёт тебе на пользу.       Катя гневно на него уставилась — в этих зелёных глазах вдруг вспыхнул искренний огонь. Тот самый, который когда-то так бесил Малиновского. Она встала. Тяжело, громоздко — неуклюже, как человек, впервые оказавшийся в броне. И подошла ближе. Между ними было всего ничего — шаг, полвзгляда. Но разделяло — целое мироздание.       — Нам нужно выяснить, почему это случилось. — холодно высказалась Катя голосом самого строго начальника Малиновского. Роман откинулся на спинку, усмехнулся:       — Ну, отлично. Могу поспорить, что нас от проклятья спасёт поцелуй любви? Придётся мне, видимо, клеиться к Андрею. Он же всегда тебя защищает. Может, влюблён. Один поцелуй — и всё, конец этому кошмару.       Катя побледнела. Роман в её теле… с Андреем?.. Это была бездна, которую она не могла сейчас даже представить. Плакать или смеяться?       — Только попробуйте! — прошипела она. — Убью.       Он хмыкнул. И впервые за всё это утро — настоящий, искренний смешок вырвался из его горла. Простой, тихий. Такой человеческий. Катя, стоявшая рядом, вдруг ощутила дрожь. Только сейчас Катя осознала, какую власть сейчас над ней имеет человек, которого она ненавидит большего всего на свете.       — Ладно, — сказал он, вставая и окончательно теряя штаны. — Предлагаю перемирие. Пока не разберёмся, как всё вернуть. Договор?       Он протянул ей руку. Свою. Вернее, её. И ей пришлось вложить в эту ладонь свою мужскую — чужую, сухую, большую.       — Договор, — шепнула она и добавила смущённо, — Наденьте уже что-нибудь, пожалуйста. Мне очень стыдно.              Просьбу Кати Роман принял, поплёлся вновь надевать узкие джинсы. Всё лучше, чем ничего. Она тут же схватила свой телефон с дивана, начала лихорадочно искать в записной книжке нужный контакт.       — Вот она… — выдохнула Катя, увидев знакомое: "Амура". Один гудок. Второй. Роман с приоткрытым ртом ждал ответа, натягивая брючину.       — Алло? — тоненький голос с лёгкой хрипотцой раздался в трубке. — Катюша?       Катя сжала телефон крепче. Горло пересохло. Она знала, что сейчас произойдёт.       — Это я… — начала она. — Только это не я.       — Что? — Амура явно не поняла.       — Это Роман… но это я, Катя, — сказала она, как будто в первый раз называла в слух ужасную правду. — Катя. В теле Романа. А ты…       Малиновский упал головой на дверной косяк. Уже плевать на штаны. В дурке выдают рубашки.       На том конце провода повисла гробовая тишина. И вдруг — визг.       — А-А-А!!! — завопила Амура, так громко, что Катя отдёрнула телефон от уха. — Это сработало?! Моё зелье?! Оно сработало?! Ах! Я же просто пошутила! Я и не думала... О боги!       Роман удивлённо вскинул брови, глядя на Катю. Та всё ещё держала трубку, из которой доносились истеричные всхлипы, визги и повторяющееся: "Я не верила, но вселенная услышала! Оно сработало!" Роман вмешался в разговор, мурлыча в трубку:       — Амура, волшебница, — сладко ехидничал он, — не хочешь объяснить, что происходит?       Секунда паузы и вот уже «Катя» вопит:       — Какого чёрта вы натворили?! Это что, какой-то затянувшийся корпоративный розыгрыш? Где камеры? Где твой клоунский нос?       Сама Пушкарёва стояла в немом шоке, лишь бы только не попасть под горячую руку. Малиновский не унимался:       — Ты знаешь, как я сегодня проснулся?! Я проснулся с грудями, понимаешь?! — орал Роман в трубку. — С настоящими, твою мать, грудями! И в розовых трусах с бантиком! Это же не жизнь — это издевательство! Ты понимаешь, кто я? Я — вице-президент! Я — лицо компании! А теперь я — КАТЯ ПУШКАРЁВА!       Он перевёл дух и заревел с новой силой:       — Верни всё обратно! Слышишь?! Немедленно! Или я, я… я тебя засужу! Я подам на тебя в суд за вторжение в частную жизнь, за моральный ущерб, за… за чары третьей степени тяжести!       — Конечно, Роман Дмитрич... Но... Это не так просто, — сдавленно сказала Амура, пытаясь сохранять достоинство. — Магия — она не включается по щелчку...       — Да я тебе сейчас сам нащёлкаю по первое число, — зашипел Роман. — Щёлкну уголовным кодексом по голове. Слышишь?!       Амура замолчала. Из телефона вдруг заговорила Кира Юрьевна. «У вас всё хорошо? Что вы раскричались, Амура?» — с нажимом начала она, и Катя с Ромой поняли, что толку сейчас от колдуньи мало. Малиновский сбросил звонок, и вручил Пушкарёвой телефон. «Собирайся. Едем в офис» — коротко бросил он и вышел в коридор.       — Я никуда не поеду, — испугалась Катя. Грозный взгляд из под очков, которые натянул на себя Роман, выразительно дал понять, что мнение девушки никто не спрашивал.       — Ну что ж, дорогая моя, — буркнул он, выходя из квартиры, — добро пожаловать в ад. Надеюсь, ты умеешь притворяться мной. И не смей запятнать моё благородное имя!       Он неуклюже поправил сумку на плече. Смех да и только.       Вышли они из дома под косой взгляд консьержки, которая одарила «Романа» загадочной улыбкой, мол, ну что за красотку ты себе нашёл. Катя смутилась. Вообще-то обычно её тело выглядит лучше, просто сегодня чрезвычайная ситуация.       «Катя» уверенно шлёпал по мокрому снегу прямиком к машине, та моргнула фарами, приветствуя хозяина. «И как это будет выглядеть? - пронеслось в голове у девушки, — Пушкарёва подвозит Малиновского на работу».       Роман открыл водительскую дверь с резким движением. Он уселся на сиденье своей собственной машины и грохнул дверью. Грохнул со злостью, с той особенной мужской яростью, которая будто бы на секунду позабыла, что теперь выражается через женские руки. С зажатой дамской сумкой на коленях он завёл мотор и только тогда заметил, что его тело стоит на тротуаре и недоумевает.       — Ты пешком собралась? — рявкнул Роман. Дважды повторять не пришлось. — Это моё тело, я не позволю тебе сейчас разгуливать по улицам, словно мешок картошки в костюме.       — А вы, между прочим, за рулём моего тела. Я бы хотела, чтобы вы проявляли хоть малейшую осторожность. — ответила Катя, дуясь, как ребёнок.       Они тронулись. Машина рванула чуть сильнее, чем нужно, и Катя ойкнула, вцепившись в дверь. С дороги на них косились прохожие. Странная девушка за рулём, с перекошенным лицом, комментирующая каждую выбоину как шахтёр в запое, и шокированный мужчина на пассажирском, бледный, с видом человека, который вот-вот попросит открыть окно и выйти посреди МКАДа — смотрелись… своеобразно.       — Вот что, — начал «Катя», хватаясь за руль с такой силой, будто собирался его свернуть. — Я буквально чувствую, как моя репутация издыха… Опа! — он затормозил, когда на перекрёстке перед ним выскочил велосипедист.       — Вы притормозить не могли?! — заорал «Рома». — Мы сейчас чуть не убили человека моими же руками!       — Ага, и ещё пару сантиметров — и пришлось бы спасать велосипед из твоего декольте, — сквозь зубы буркнул он. — Я в шоке. У тебя рост метр с кепкой, а грудь как у актрисы фильмов для взрослых. Это, пожалуй, единственный твой плюс, Пушкарёва.       Катя залилась краской. Она гнала прочь такие мысли, но они таки её настигли. Ещё один ужас — доступ Малиновского к телу Кати. Это катастрофа. Он был сейчас внутри неё. В прямом, унизительном, непереносимо странном смысле. Он может всё. Всё видеть, всё трогать, всё чувствовать. Значит… значит он видел всё. Он смотрел на себя в зеркало, улыбался, гримасничал, смеялся… над её лицом и телом. Катя резко выпрямилась, лицо пылало. В ней всё сжималось от какого-то древнего, первобытного смущения.       — Слушайте, Роман Дмитрич… Нам нужно договориться.       — Договориться? О чём, Пушкарёва? О графике безумия?       — О правилах, — твёрдо ответила она. — Раз уж мы… поменялись, и пока не понимаем, как всё это отменить, я бы хотела, чтобы вы хотя бы… не разрушили мою жизнь.       Он с усмешкой повернулся к ней.       — Я — разрушу? Это ты, между прочим, и подруга твоя с зельями своими! Ведьма в белом жакете.       — Первое. — резко начала она, — Никаких флиртов. Ни с кем. Ни на работе, ни за её пределами.       — Пф-ф… Я бы, даже очень стараясь...       — Второе! — перебила, — Уход за телом. — и притихла, — Пожалуйста, не делайте ничего лишнего... Никаких экспериментов...       Он подавил смешок. Бросил на «себя» взгляд и ужаснулся. Ну ни капли не идёт ему, Малиновскому, такое выражение лица. Когда вообще он в последний раз краснел и бледнел в одно мгновение?       — И ещё, — продолжила она. — Мама. Если увидит, что вы ведёте себя не как я, будет тревожиться. Папа тоже. Он военный, Роман Дмитрич. Поэтому просто постарайтесь быть… ну, мной. Молчите, кивайте и улыбайтесь. Я это делаю уже двадцать с лишним лет — вы справитесь.       — Знаешь, Пушкарёва… Я должен сказать, что в твоей жизни слишком много правил. Ты как свод дорожных знаков: «не ходить», «не смотреть», «не трогать».       — Потому что я женщина, Роман Дмитрич. Хотите вы то признавать или нет, но да, в первую очередь я женщина! — проревела она мужским голосом.       Роман вдруг сильно шлёпнул «себя» по коленке и Катя ахнула. Она не заметила, как они стояли на светофоре, как из открытого окна соседней машины на них косился грузный мужчина, явно слышавший восклики Пушкарёвой.       — Ты позоришь меня, Пушкарёва! — заскрипел зубами Роман и рванул машину раньше положенного.       Малиновский так же привёл свод своих требований по пользованию его прекрасным телом. Первым пунктом он, конечно же, поставил: «Запрещаю смотреть на себя в зеркало с вожделением». Каждый высказал претензии к гигиене, питанию и общению с людьми. Главным пунктом у обоих было «не позорь меня».              Роман бросил машину во дворе на соседней улице. Не дай бог их увидят вместе. Ключи он бросил в бездонную сумку, по-девичьи глянул в зеркало заднего вида и причмокнул. А он уже вжился в роль, подумалось Кате.       — На выход, Пушкарёва, — скомандовал он, — пойдешь первая. Андрею на глаза не попадайся. Вообще никому не попадайся. Хватай Амуру ко мне в кабинет и жди меня.       Так она и сделала. Катя добежала до дверей, ссутулившись, шагнула в здание Zimaletto, словно солдат, идущий на передовую. Огромные двери закрылись за её спиной, и шум улицы растворился. Всё вокруг было до боли знакомо — запах кофе из буфета, шелест бумаг, приглушённые голоса сотрудников… но она — не она.       На ватных ногах она вышла из лифта, будто на ходулях. Брюки казались мешковатыми, пиджак царапал шею. Губы подрагивали. На ней был обычный деловой костюм Романа, и всё в нём сидело... ужасающе по-мужски. Проходя мимо сотрудников, она коротко кивала. Раз, другой. Один раз даже улыбнулась кому-то — зачем, сама не поняла. Лица размывались, никто не остановил, никто не пристально всмотрелся. Видимо, страх перед вице-президентом был сильнее наблюдательности.       У кабинета сидела Шура. Катя замедлила шаг. Сердце грохотало в груди, как паровой молот. Она слегка прокашлялась — черт, даже кашель был не её — и сказала более низким голосом, стараясь подражать Роману:       — Шура, будьте добры… позовите, пожалуйста, Амуру ко мне. В кабинет. Срочно. Очень срочно.       Шура оторвалась от бумаги и с привычной улыбкой посмотрела на «Романа».— Конечно, Роман Дмитрич. Сейчас её найду. Что-то вы сегодня поздно!       Катя с благодарностью кивнула, но ничего не ответила и поспешила в кабинет Малиновского. На ходу вытерла ладонью пот со лба. Каблуки секретарши отбивали по мрамору тревожный ритм: тук-тук-тук, как пульс, растворяясь вдали. Она села в кресло вице-президента так неуклюже. Спина ровная, руки на коленях, лишь бы ничего лишнего себе не позволить. Папа бы гордился такой выправкой.       Минута, две, пять. Сидела и не знала, куда себя деть. Как прожить чужую жизнь, кто бы ей подсказал. Не в силах даже расслабиться, она только и делала, что считала минуты. Вот вот послышались шаги.       Амура вошла в кабинет неслышно, как кошка. На лице — выражение крайней тревоги. Она закрыла за собой дверь и замерла у порога, словно боялась приблизиться. Катя попыталась выпрямиться ещё больше, сымитировать уверенную позу Романа, но выглядело это скорее как несчастная пародия: грудь слишком вперёд, подбородок дрожит, глаза не слушаются.       — Роман Дмитрич?.. — голос у Амуры был тихий, почти детский.— Нет. — Катя опустила голову. — Это я… Катя. Пушкарёва.— Простите? — Амура отступила на шаг, покачнувшись. — Это какой-то розыгрыш? Скажите, что это розыгрыш...       Катя только покачала головой, готовая снова заплакать от бессилия. «Я бы тоже хотела, чтобы всё это было лишь глупой шуткой...» Она встала, подошла ближе к Амуре, словно это что-то может ей доказать, нелепо покружилась в теле Малиновского и сказала:       — Посмотри на меня. Ну же! Это я. Ты помнишь, вчера в кафе, я… я жаловалась тебе и девочкам, а вы там начали...       Катя — точнее, её тело с сердцем вице-президента — нависло над Амурой, с широко раскрытыми глазами. Ну же! Как тебе ещё доказать? Пушкарёва начала рассказывать сокровенные тайны женсовета, недавние жалобы Ольги Вячеславовны на Милко, проказы сына Маши...       — О, мать магии… — прошептала колдунья. — Мне надо прилечь. Или отвар сделать. Или исповедоваться. Я думала, вы решили надо мной подшутить...       Дверь с грохотом распахнулась.       — О, только не говорите, что здесь проводят сеанс спиритизма, — хрипло прошипел Роман в теле Кати, захлопывая дверь за собой и прижимаясь к ней спиной, как будто ожидал погони. — Ну и объясните-ка, милая, что здесь происходит? Почему я, ваш вице-президент, теперь вынужден торчать в этом теле и терпеть вашу неразбериху?       Амура во все глаза уставилась на вошедшую Пушкарёву. Тон и манера четко выдавали в ней Малиновского. Прищур глаз, назальный кивок головой, всё как положено.       — Роман?..Дмитрич?.. — ахнула Амура, — извините, я сначала не поверила, а теперь я тоже не верю, но очень постараюсь всё-всё исправить!       — Давай быстрее меня расколдовывай. И не надо мне говорить, что мне придётся искать прынца на болоте и целоваться с лягушками!