kind of regretting

      Лучезарная улыбка заставляет любые размышления о будущем организации пропасть из головы.       Пугод знает, что это ошибка. Знает, что пожалеет. Знает, что совсем скоро.       Их с Санчезом дороги должны были разойтись ещё в момент, когда тот феерично покинул организацию. Но они заключили некое подобие сотрудничества, держащееся, правда, исключительно на останках взаимной симпатии.       «Он точно сошёл с ума», «Ему место в дурке», «Даже Модди заслуживает большего доверия, чем он» — Пугоду много чего говорили о Санчезе. А он сопротивлялся. Не верил. На преклонение пред Невидимкой, правда, косо смотрел, однако молчал.       Казалось, что-то в нём перемкнуло ещё начиная с предложения разделить кровать, когда они только попали на остров. А дальше совместная деятельность, бесчисленные взаимодействия и шутки, перерастающие в… нечто большее.       Пугод и сам не знает, как в определённый момент действительно разделил с ним ложе впервые. Помнит только, что ему понравилось. Удивительно. Даже захотелось повторить. Пугод не верил в перерождение, оттого многозначительные взгляды Модди и Жирафа на себе игнорировал.       И всё же стоит признать: ироничные высказывания, отчего-то подозрительно напоминающие упрёки, Секби об особом отношении к Санчезу имели право на существование. Наверное, окажись на его месте кто-то другой, Пугод бы из штанов не выпрыгивал ради переговоров с Верстанией, не организовывал бы подрыв места обсуждений, не принял бы с такой лёгкостью брачный договор. Юридически верно составленный, кстати. И по сей день действующий на территории двух государств… хотя, уже трёх. Какое совпадение. Абсолютная случайность.       Пугоду потребовались сутки на осмысление слов Санчеза об уходе. Он не имел права никого держать, да и расстались они мирно, полюбовно, не так, как с Диамкеем. Ведь расхождение взглядов спустя время — совершенно нормально, не так ли?       Их соглашение подразумевало обоюдный акт о ненападении. Пугод доверился. Но был не прав. Возможно, проблема крылась в том, насколько мягкими казались губы Санчеза, возможно, в том, сколь он был податлив, или, возможно, в том, что, наконец, нашёлся ещё один человек, сумевший с лёгкостью обмануть Пугода.       Внимание рассредоточилось. Когда дело дошло до строительства магнитов, Пугод почуял подвох совершенно с другой стороны. И массовые подрывы добавляли уверенности в собственной правоте о личности, или личностях, недоброжелателя. До тех пор, пока вблизи раскуроченного магнита не была замечена белокурая макушка, которую Пугод за год успел изучить вдоль и поперёк.       А после ему и вовсе передали запись весьма занимательного ночного диалога Санчеза и одного из участников Ямакаси. Не персонально, конечно. Об этом узнало всё их окружение.       Секби тогда смотрел на Пугода особенно странно. Отвёл его после собрания в сторону и прошептал:       — Готов ли ты продолжать идти на такой риск?       Пугод лишь нахмурился. Было желание напомнить Секби о том, кто ещё принимал участие в подрыве, но совесть не позволила. Всё же Клэш не состоял ранее в ГНДР и не предавал организацию.       За окном мелькнула фигура в чёрно-белом одеянии. Пугоду потребовалось приложить достаточно сил, чтобы не сорваться с места. Хотелось выпытать все подробности, хотелось убедиться в том, что всё, о чём ему довелось узнать, — отвратительная ложь, что Санчез не виноват.       А Санчез не извинялся. Сказал лишь одно:       — Я всё равно пойду против ГНДР и магнитов, — Санчез сжимает его руку крепче, чем нужно, не позволяет уйти. — Организация не справилась с исходной задачей. Однако это не значит, что я пойду против тебя.       Санчез предлагал ему расформировать ГНДР, предлагал уйти в Мир, где, кроме него, больше никого и не осталось. Пугод только качал головой. Но руку свою из чужой не вырывал.       Он засыпал в чужих объятиях, зная, что утром обнаружит другую сторону постели пустой, а собственные постройки — взорванными. Пугод ни о чём не жалел. Наверное.