Золотой сад

Забытый на веки солнечный сад внезапно пробудился от векового сна, нарушив баланс между тьмой и светом. Казалось, время стёрло его навсегда, но в какой-то момент древний сад задышал снова, одаривая воздух и небо своим переливом солнечных оттенков. Причина или случайное стечение обстоятельств — нерешенная загадка для Чары, одна из причин внезапного интереса. Усеянное золотыми цветами поле резало глаз, но чем-то манило в своей неизвестности и непривычной простоте. Ровно как и садовница, единственная на все десятки метров полей. Сливающаяся с бесконечными разливами, она будто сама стала частью сияющего золота. Слишком манящая, но хрупкая, как обыкновенный бутон. Словно запрещенная единица запрятанного сокровища, она каждый день пряталась среди мягких стеблей, одаривая каждое растение теплом своей чересчур огромной души. Что красивого в слабости? Что красивого в сорняках? Чара не понимала, но из раза в раз ноги сами вели её к огороженному белым камнем саду. Каждый раз она склонялась в скрипучей беседке, с трудом выискивая плавное темное пятно среди изобилия роскоши. Каждый раз её глаза щурились с холодным презрением, но они никогда не сводили взгляд с той спины. Такой же хрупкой, как и любой из цветов в этом саду, но отчего-то выглядящей совершенством, которое Чаре никогда не доводилось понять. Она молчала, позволяя лишь мягкому заботливому ветру вставать третьим собеседником в их немом разговоре. Слова — что-то слишком громкое для такого тихого места, и девушка ненароком боялась разбить этот хрупкий ириевый сад, сотканный из мечтаний и непрошенных слов прошедших поколений. Непризнанная летопись, осевшая на мягких золотых соцветиях. Фриск будто всегда была здесь. Каждый день её руки, усыпанные бесчисленном количеством мозолей, вновь и вновь дарили жизнь новым цветам. Она не походила на живую. Скорее, на святую или ангела, что пошел против установленных свыше правил и спустился на грешную землю с желанием привнести за собой частичку света. У неё не было крыльев или ряда чарующих глаз, но Чара каждое утро сомневалась в собственном зрении; в собственных воспоминаниях и пальцах, что так трепетно боялись нарушить живущую за беседкой чистоту. Словно их разделяла невидимая стена, и девушка собственноручно придала ей физическое очертание в молчаливом страхе и попытке поставить явную точку между ними. Что-то настолько светлое и невинное, наверняка, приковывало к себе ряды жадных глаз, и, когда Чара совершенно случайно наткнулась на заросший белый камень, скрывающий за собой бесконечное сияние, в её голове промелькнуло обещание защитить этот рай всеми своими силами. Всем тем, что у неё было, и что она готова была воссоздать и получить ради сохранения обещания. Прошло достаточно времени, чтобы Чара могла скинуть те мысли на пустой бред под впечатлением, но каждый дарованный день она, будто на заезжей пленке, вспоминала свою клятву. Почему ты так стараешься, если никто не обратит внимания на это? Фриск не просила помощи. Фриск не просила и капли того, что ей было положено на безвозмездной основе за всё то милосердие, коим она одарила этот погрязший мир. Словно единственная звезда на небосводе, призванная для исполнения людских желаний. Чара понимала, как никто другой — человеческое сердце способно на всё самое пугающее. На всё то, что принято умалчивать среди толпы таких же слепых и немых, но всё ещё процветающее где-то в тени этого сада. Чара задумалась: если существует этот Эдем на земле, значит ли это, что тени стали ещё темнее? По какой-то невиданной причине она до белых костяшек и багряных полумесяцев на коже ладоней верила, что подобное просто невозможно. Теплота Фриск была не пагубной, а, казалось, наоборот, была способна пробудить ото сна даже самого уставшего человека. Словно небесная нифма, изгнанная с небес за слишком яркий нимб. — Что в тебе такого особенного? — голос Чары отличался аккуратной хрипотцой, словно повысь она голос хоть чуточку выше шепота, и Фриск распадется на ряд знакомых золотых лепестков, что каждый день утопали в мягких руках садовницы. Махнешь рукой, и каждый из них растворится на солнечных лучах забытой некогда истории из слишком разговорчивых уст. — Для тебя... или для них? — Фриск говорила плавно, медленно. Произносила каждый слог четче нужного, словно заботилась о том, чтобы ни единый звук не исчез в тихом шелесте деревьев поблизости. И даже сама природа будто стихла, стоило деве развеять привычную тишину своим мягким голосом. Она была неизменным спутником в их немых разговорах, словно выгоняя любую тревогу из лёгких своей простотой. Она поселилась в саду не только простым садоводом, но и внезапно подарила одной потерянной душе новый смысл просыпаться каждое утро. Фриск будто жила для миссии быть спасательным маяком, свет которого через толщу людских грехопадений смог добраться до не самого чистого представителя людского рода. Можно ли это считать искуплением? Когда неземное существо обращает на тебя внимание своими золотыми глазами, в голове словно по чужой указке зарождаются разговоры циничных торговцев, готовых продать названный янтарь как самую редчайшую драгоценность. Как роскошь, ради которой люди готовы грызть глотки друг другу, а из водруженных жертв строить храмы и алтари в попытках достучаться до чего-то небесного. Но ни одно, ни другое не могли в полной мере описать то тепло, что зарождается в солнечных глазах напротив. За всю жизнь Чаре ни за что не хватило бы слов и цветов в палитре, чтобы передать эту искренность напротив. Фосфоресцирующая чистота, заставляющая трещать любую возможность говорить и рационально мыслить. Фриск словно полностью была соткана из святых нитей, каждую из которых одарили бесконечной теплотой души и рядом пластырей на сбитых коленях. Чаре было страшно касаться чего-то настолько хрупкого, и в то же время настолько пагубного для окружающей среды. Будто через малейшее касание девушка могла разрушить невинную красоту своим чересчур тёмным прошлым. Но Фриск словно притворялась, что не видела запёкшуюся за столько лет кровь на руках напротив. Она оседала на губах сладким мёдом, парным молоком, и полынью с неожиданным послевкусием горечи. Фриск даже в этом была диссонансом миру, словно Всеобщий Создатель старался над ней больше, чем над остальными своими созданиями. Она сияла сплошным теплом и бескорыстием, а её невидимый нимб, кажется, мог ослепить каждого человека в любом предложенном радиусе. Чара не понимала, в какой момент она заимела иммунитет перед божественным сиянием, даже если Бог сидел всего в паре метров от неё и аккуратно разглаживал каждый помятый уголок этих цветов. Фриск была исключением, ярким пятном в сером мире, безуспешно прячущимся за белыми каменными стенами возведенного некогда гостевого сада. Чара и подумать не могла, что когда-то назовет подобное место домом, а собственные кончики пальцев перестанут дрожать в попытке предупредить неизбежное. Словно кто-то резко сорвал черновик и отдал историю другому автору — иначе девушка не могла описать произошедшее с ней и с этим садом. Цветы больше не казались бесполезными, а исцелённое сердце под рёбрами желало защитить каждый из ростков. Одаривать каждый солнечный подарок свыше переломанной заботой, что так неумело выстраивалась по кирпичику день за днём. Чара никогда не верила в Бога, и даже не молилась до мутной от усталости головы, но, если оборачиваться назад, некоторые вопросы изначально не стоили потраченного на них времени, а витали на поверхности меж них: — Забудь, я уже ответила на этот вопрос.