Мой когда-то последний бой обвенчает меня с тобой

***

      Ким Тэхён стоит посреди своей квартиры, распахнув окна настежь. Свежий воздух почти не помогает — в голове шумит от усталости после вчерашнего дня, но в теле дрожит другой ток: нет, не тревога. Волнение. Предвкушение.       Вчера он снял форму. Сегодня — подбирает новые шторы в интернете. Военная дисциплина уступает место хаосу любящего человека, решившего в кратчайшие сроки создать уютное домашнее гнёздышко. И он точно не проигрывает эту битву.       — Так, если я повешу гирлянду вот сюда, она не загорится от свечей? Хотя… Если и загорится — будет эффектно. Ха-ха!       Он усмехается сам себе и шагает в сторону кухни. Ещё часом ранее он был нагружен двумя пакетами, что тот мул: свечи, мясо, средство для мытья полов с розмарином, шоколад, какая-то странная тайская сладость, на которую упал глаз… А ещё — подсолнухи, потому что «где ты видел романтику без цветов, Тэхён?»       Ким снял форму, но не характер. Действует строго по составленному лично расписанию, как будто это не его второй день на свободе, а учебный полигон, только вместо формы и атрибутов — пакеты из супермаркета и пылесос в боевой готовности. Можно было бы заказать еду в доставке и попросить убраться горничную, но не сегодня… В этом будто нет души.       1. Купить продукты.       Он идёт в ближайший круглосуточный маркет, будто шагает в разведку. Точнее, несётся. В очках, в бейсболке, в маске, в максимально свободной одежде, чтобы не узнали по очертаниям тела, и с армейской выправкой. Поворачивается к кассиру строго под сорок пять градусов и выкладывает на ленту: лосось, вино, клубнику, ананас, мясо, овощи, специи и пачку влажных салфеток с запахом белых персиков и свободы, и многое другое. Смотрит на покупки — краснеет сам от себя. Мило. Тревожно. Проверяет корзину второй раз. Выкладывает забытую на дне банку оливок.       2. Вымыть полы.       Квартира сияет так, будто готовится не к приходу любимого, а к приезду президента. Ким с завидным упорством оттирает невидимые пятна, загоняет швабру под диван, вытирает плинтуса (!) и в какой-то момент, при виде своего отражения в идеально отполированном полу, неожиданно для себя делает несколько танцевальных движений.       — Нет, ну хорош же, — хмыкает он, размахивая тряпкой, как знамением новой эры. Эры, которую арми ждали долгие-долгие месяцы. Они всем составом гордятся арми… Они любят и ценят каждого, и фанаты это знают.       Он поёт. Тихо, под нос, но всё-таки поёт. И искренне улыбается, зная, что те, кто дождался, кто не исчез, тоже скоро его услышат.       3. Случайно пролить соус на белую рубашку.       ЛАДНО, этого не было в планах… Тэхён стоит у стола, аккуратно выливая соус из сотейника в маленькую стеклянную миску. Думает о Чонгуке. Мысленно прогоняет: как он войдёт, как он улыбнётся, как скинет рюкзак и… Бульк! — одна капля падает точно в центр белоснежной рубашки, которую он повесил на спинку стула. Зачем сюда? Загадка спецназа.       Молчание.       Затем — драма.       4. Устроить себе истерику.       — Ну конечно, идеально. Шикарно. Я так и знал! — Тэхён хватает рубашку, вертит её в руках, будто надеется, что пятно испарится от злости. В шкафу ещё миллион рубашек, но он хотел эту, потому что она подарена Чоном! — Один день на гражданке, и уже провал миссии.       Он смотрит в зеркало — лицо красное, волосы растрёпаны, взгляд сумасшедший. Он вдыхает. Выдыхает. И уже через минуту роется в шкафу, как дорвавшийся до мяты кот: перебирает рубашки, футболки, худи, даже один странный жакет с пайетками. Останавливается на чёрной шёлковой рубашке, которую Чонгук когда-то назвал «грехом из ткани».       — Будет грех, значит. Но хотя бы чистый, — бормочет Ким и с драматичным взмахом бросает испачканную вещь в стирку.       А за окном — лето. Пальцы солнца лениво скользят по подоконнику, и воздух дрожит от жара, будто город только что выдохнул. Пахнет горячим асфальтом, прогретым до самого нутра, и этой особой пылью, что бывает только в июне. Запахи смешиваются с лёгкими ароматами: мятного шампуня Тэхёна, прохладного и свежего; братьев солнышка в букете на подоконнике; и духом пряностей. А вся квартира будто затаилась в предчувствии — в ней витает что-то неуловимое: смесь надежды, желания и той самой паузы перед важными словами. Всё здесь замерло в ожидании, потому что даже пространство знает: именно сегодня что-то изменится навсегда.       — Вот и отлично, теперь я встречу его дома в самом сексуальном виде. Осталось влезть в эту тряпку…       И снова накрывает злость на себя, но гневается он недолго, потому что сердиться в такой день сложно, даже если есть риск не застегнувшегося греха из ткани. Тэхён вырос вширь. Плечи как у шкафа, руки — обнять можно двоих. И это, несмотря на то, что он за последнее время сбросил массу. Трудился в поте лица, вставал до подъёма, тренировался, даже специально надевал куртку, чтобы пропотеть… Но формы остались. Мускулы проступают даже сквозь мягкую домашнюю футболку, и когда он ловит своё отражение в микроволновке, сам себе говорит:       — Ты определённо не мальчик из фанкама семнадцатого года.       Он идёт расставлять свечи по квартире. На комод, в ванную, на прикроватную тумбочку. На плите булькает второй соус. Воздух пахнет свежим началом. Казалось бы, всё идеально… Но внутри — буря. Он ходит по комнате кругами. Он умывается третий раз. Он проверяет сообщение, хотя Чонгук пока точно не мог ничего прислать.       — А если он устанет? А если его утащат на трансляцию? Да и так утащат… А если захочет ночевать в своей квартире? — Ким говорит вслух, теребя край подушки, которую прижимает к себе, усевшись на диван в гостиной. — А если… Я не справлюсь?       Тэхён принимает горизонтальное положение. Солнечный свет из окна играет на отполированном полу жёлтыми зайчиками.       — Нет уж… Можешь провести трансу для арми, да даже потом отдельно свою, но позже… Я тебя утащу в своё логово. Потому что даже если бы мне дали выбрать бой снова — я бы выбрал тот же. За тебя. Всегда за тебя, Чонгук.       Ким улыбается и встаёт. Ему остался последний рывок: погладить ту самую рубашку, оставить её на вечер, переодеться в более летнее, ведь на улице жара, перестать паниковать и встретить того, ради кого этот дом снова стал живым.

***

      Чонгук стоит в просторном холле HYBE — в окружении стекла, света и голосов, но словно в своём собственном центре покоя. На плечах военная форма, чуть чужая теперь, как старая кожа. На губах сдержанная, но упрямая улыбка. А в глазах — небесная высь, та самая, о которой он думал ночами, глядя в казённое окно. Мечты не исчезли. Не выцвели. Просто ждали. Как он. До этого утра.       Он оглядывается: здание пахнет кофе, камерой, светом, прошлым и будущим. Где-то за углом слышны знакомые голоса. Дом. Он улыбается шире, до скул, и делает шаг вперёд. Навстречу. К ним. К себе.       Первым к нему подлетает Хосок, сияющий, как всегда, и громкий:       — О-о-о! Да это же наш золотой макнэ, дембельнулся! Ну иди сюда, железяка, покажи, как вырос!       Он с шумом обнимает младшего, хлопает по спине с такой силой, что у того перехватывает дыхание.       — Ты чё, в бронежилете сутки напролёт, а? — фыркает Хоби и шутливо щипает его за плечо.       Следом — Джин. Он подходит спокойнее, но глаза у него уже предательски блестят. В них хитринки-смешинки.       — Всё. Теперь ты официально снова наш ребёнок.       Он обнимает крепко, долго. Чонгук утыкается в его плечо, и на пару секунд они оба замолкают, только дыхание слышно. Это так по-родному, так по-братски.       — Рад, что ты вернулся, мелочь, — шепчет Джин.       — Почему от тебя это звучит как угроза? — хрипло смеётся Чонгук.       — Это судьба, — с серьёзным лицом отвечает хён и тычет в его живот. — Ну-ка, а пресс остался?..       Чимин, что тоже сегодня «выпустился» подкрадывается сзади, молча, обнимает и, смеясь, утыкается носом в шею Чонгука:       — Ты пахнешь армией, из которой наконец выбрался, и тоской. Я по тебе так скучал, что чуть не сошёл с ума.       — Дурак, какой скучал, сам ведь тоже там был, прям рядышком, — тихо отвечает Чонгук, поворачиваясь. — Мы буквально вместе вышли из этого плена!       — Значит, я скучал по нашей движухе, расписанию, концертам, и по тебе на сцене, когда глаза горят. А ещё… По вам с Тэхёном! — И в голосе сквозит хитростью. Но доброй.       Намджун подходит предпоследним. Он сдержан, как всегда, но в глазах — гордость и тепло. Обнимает коротко, но крепко.       — Я знал, что справишься.       — Благодаря вам и арми, — говорит Чонгук, и это правда.       — Ну, тогда… — Намджун смотрит ему в глаза, — теперь время жить по-настоящему.       А потом… Потом он чувствует знакомый взгляд. Горячий. Спокойный. Молнией под кожей. Он поворачивается. Тэхён стоит чуть поодаль; на губах — мягкая, почти лениво-счастливая улыбка. В глазах — всё, что Чонгук искал, и даже больше.       Тэхён идёт к нему. Идёт уверенно, медленно, будто в фильме, будто музыка играет где-то вдалеке. И Чон замирает. У него подгибаются колени. Ему двадцать семь лет, он прошёл службу, стрелял, маршировал, орал команды, но сейчас… Сейчас он — мальчишка на первом свидании.       И когда они встречаются глазами, весь мир делает глубокий вдох.       — Ты вернулся, — шепчет Тэхён.       — Конечно. Как я мог не вернуться. Я… — Чонгук не заканчивает. Потому что вместо слов — шаг. Один. Второй. А потом — объятие. Не дружеское. Не весёлое. А то самое, из-за которого у людей перехватывает дыхание. Они прижимаются так, будто пытаются забыть, как это — быть врозь. Лбы соприкасаются. Ладони — в спинах, в плечах, в волосах.       — Ты пахнешь домом, — выдыхает Чонгук. — И мятой. И розмарином. Ты что, натирал полы тем средством, что мы раньше покупали вместе?       Ким хохочет, но в голосе дрожит слеза.       — С блеском. Как ботинки генерала. Всё ради тебя, сержант.       Они смеются. Вслух, честно. И снова молчание, но теперь полное слов, полное признаний.       Тэхён вновь прижимает его к себе, будто их расставание длилось не полтора года, а полжизни. Будто не было встреч в увольнительных, которые пролетали так быстро, что никогда не хватало времени наговориться… Объятие молчаливое, но оно, словно обещание больше никогда не отпускать.       — Наконец-то, — шепчет Тэхён, чуть касаясь губами уха. — Моего бойца вернули мне целым.       — Даже с апгрейдом, — шепчет Чонгук, ухмыляясь.       — Проверю позже, — отвечает Ким и едва уловимо, чтобы никто не заметил, целует его в висок.       Шестеро из семерых. Ещё совсем немножко, буквально несколько дней, и все полноценно воссоединятся… Но пока… Все присутствующие счастливые, гордые, уставшие, потому что все и сами прошли через это.       Но всё это — как фон. Размытый задний план. Потому что мысли Чонгука уже бегут вперёд. К нему. К Тэхёну. Поскорей бы… Поскорей к нему. К его голосу, к его ладоням. Чтобы наедине. Чтобы дышать рядом. Чтобы не смотреть через экран по видеосвязи, а просто — смотреть. В глаза, в губы, в плечи, в дом, ставший телом.       У него в кармане лежит белый конверт. Внутри письмо, которое он переписывал три раза. И маленький лоскут ткани в форме сердца, вырезанный из их общей рубашки, которую они испортили накануне призыва, но Чон сохранил. Потому что хотел носить это с собой. Всё это время. Как оберег, как обещание, как веру… И теперь он собирается отдать частицу ткани вместе с письмом Киму. Но чтобы тот прочёл позже, а пока… Расписание и любовь фанатов по всему миру.       И перед самой трансляцией Чонгук достаёт конверт. Протягивает.       — Это тебе. Прочитай, когда… Ну, когда я не рядом. Чтобы мне не видеть, как ты краснеешь и плачешь.       Тэхён берёт письмо двумя руками, как реликвию. Прижимает к груди. Потом смотрит в глаза.       — Не знаю, что там, но уже хочу плакать. И целовать тебя до чёртиков.       — Оставь чёртиков на вечер, хён, — шепчет Чон и косится в сторону мемберов. Те смотрят на парочку с умилением, потому что… А как иначе?       Но сейчас менеджеры, то самое расписание и… Томительное ожидание вечера.

***

      Дом пахнет свежестью, едой, надеждой и счастьем. А как пахнет счастье?       Счастье пахнет кожей любимого, когда он только зашёл с улицы — прохладной, с запахом летнего дождя на воротнике. Пахнет тёплой посудой после ужина на двоих, когда руки всё ещё помнят касания за столом. Пахнет хлебом, который никто не пёк, но кто-то купил с мыслями: «Он такой любит». Пахнет кофе, который готовится не ради бодрости, а ради самого момента, чтобы проснуться вместе. Пахнет стиркой: их общими вещами, перемешанными намеренно, без желания разделять. Счастье пахнет присутствием. Полным, настоящим, ежедневным. И в этом доме оно давно впиталось в стены, как запах, от которого не хочется уходить.       Чонгук, закончив все свои дела, приехал. Киму даже не пришлось заманивать младшего в своё логово. Макнэ делает шаг внутрь и тут же оказывается в объятиях, от которых снова перехватывает дыхание. Не от силы, нет. От того, сколько в них смысла. Коридор, с его мягким светом становится храмом встречи. Никто не говорит ни слова. Только шум дыхания, щекой в шею, носом в волосы, руками — в лопатки, под футболку, под ту самую рубашку. Пальцы впиваются так, будто боятся, что если отпустить — всё это окажется сном.       — Ты пахнешь мятой, — бормочет Чонгук, уткнувшись в Тэхёна.       — А ты — счастьем, — шепчет тот в ответ, срываясь на хриплый смех, потому что иначе — заплачет.       Они стоят так долго. Пока не замрёт весь хаос улицы, не остынет подогретый соус, не остынет вечер. А потом, тоже молча, переходят на кухню. Там светло, тепло, играют блики свечей. На плите — запечённое мясо, рядом салат с лососем, миска клубники, ананас, пирожные и бокалы, уже наполненные вином. Они садятся друг напротив друга — будто два человека, только что вышедших из штормовой воды. Живые. Взрослые. Другие.       — Как считаешь, мы сильно изменились? — спрашивает Чонгук, отрезая кусочек мяса.       — Мы выросли, — отвечает Тэхён. — Но ты всё ещё хмуришь брови, когда думаешь. А я всё ещё хочу обнять тебя в эти моменты.       Они пьют за «теперь». За то, что впереди. За то, чего больше не отнимут.       — Что теперь для нас будет свободой? — тихо спрашивает Чонгук.       Тэхён улыбается.       — Просыпаться рядом. Засыпать рядом. Беситься из-за того, кто не закрыл тюбик зубной пасты. Смеяться, готовить, строить планы. Не считать дни. Не ждать, пока снова можно будет обнять…       Чонгук жуёт, слушает и кивает, а у Кима действительно слёзы в глазах. Он так давно ждал эту ночь, после которой не нужно будет прощаться. А после десерта Тэхён встаёт и уходит в комнату. Возвращается с крошечным изумрудным мешочком. Протягивает молча.       — Что это?       — То, что я выбрал за неделю до нашего призыва. Ждал, когда вернёмся, чтобы подарить.       Чонгук открывает — внутри кулон. На тонкой цепочке небольшой плоский серебряный диск. На одной стороне — их инициалы. На другой — крохотный выгравированный значок их подразделений, едва заметный, как шрам, но навсегда с тобой. Младший будто теряет дар речи. Он просто смотрит на кулон, потом на Тэхёна, потом снова на кулон. Его губы шевелятся, чтобы сказать «спасибо», но слов всё равно не хватает.       Чон встаёт и медленно идёт к рюкзаку, будто собирался сделать это целую вечность. Достаёт небольшую удлинённую коробочку в фиолетовом цвете, слегка помятую по краям. Без слов протягивает её Тэхёну. Ким открывает с нетерпением — внутри аккуратная ручка с гравировкой. И тоже их инициалы… Он поднимает взгляд. Чон улыбается, чуть нервно.       — Для новых песен, хён. Хочу, чтобы у тебя была своя ручка. Для важных слов. Для нас. Для продолжения нашей истории.       Тэхён сжимает подарок в руках, глаза блестят.       — Спасибо… Всё ещё впереди!       Они улыбаются. Смеются. Смеются долго. А потом — замолкают. И тогда начинается то, что никакие слова не смогут описать. Пальцы сплетаются, губы находят друг друга вновь и вновь, движения становятся медленнее. Они не торопятся. Они будто бы вспоминают тела друг друга заново — как читают любимую книгу: не спеша, со вкусом, с трепетом. Воздух дрожит от дыхания. Касания не просто ласкают — они разговаривают. Кожа шепчет «я здесь», «я твой», «никогда больше не отпущу». Вода в душе особо ласковая сегодня, или просто их тела ощущают всё иначе.       Тэхён гладит щёку Чонгука, а у того дрожат ресницы. Макнэ, в ответ, целует его в плечо, в шею, в лоб… Так, словно хочет поцелуями прошить швы разлуки.       — Мне страшно, как сильно я тебя люблю, — признаётся Тэхён, целуя в висок.       — Я всё это время не жил, — отвечает Чон. — А сейчас — дышу по-настоящему.       В спальне горят свечи, их пламя играет на стенах, бросая золотистые блики. Ароматы их наполняют воздух, словно приглашая к тайне… Тэхён осторожно отодвигает волосы с лица Чонгука, пальцы дрожат, но решительны.       — Ты моё дыхание, — шепчет он, словно проклинает каждую секунду, проведённую вдали.       Чонгук улыбается, его красивые губы влажны и горячи:       — Тогда дыши глубже.       Их тела соединяются в медленном танце: кожа скользит по коже, ощущение близости обжигает лучше любого огня. Руки Кима изучающие, трепетные, словно впервые открывающие мир, что живёт под кожей младшего. Губы спускаются по шее, с каждым поцелуем воздух становится плотнее, время замедляется до трёх нот — вдох, выдох, стон. Чонгук выдыхает шумно, когда Тэхён касается самых сокровенных точек, словно кладоискатель, нашедший заветное сокровище, к которому шёл долгие месяцы…       В каждом движении — обещание никогда не отпускать, каждый взгляд — признание в самой глубокой любви и страсти.       Постель манит своим шёлковым холодом, но тела их раскалены так, что даже прохлада ощущается теплом. Они вспоминают и заново изучают каждую складочку кожи, каждый изгиб. Свечи дрожат, отражаясь в глазах, в которых горит пламя не меньшего огня.       — Будь со мной, — шепчет Чонгук, когда они меняются местами, и это не просьба, а приказ сердца.       — Всегда, — отвечает Тэхён, и слова становятся плотью.       Их тела сплетаются, двигаются в едином ритме — не просто страсть, а молитва, танец, целая жизнь, прожитая за один миг. Глубокие вздохи, шёпоты, стоны — всё это складывается в идеальную композицию, что звучит только для них двоих. В этот момент нет ничего, кроме них, их прикосновений и бесконечного желания.       А потом, когда всё утихает, и они лежат на боку, укрывшись одним пледом, Ким вдруг шевелится, тянется за телефоном.       — Ты чего?       — Сейчас… Только не смей смеяться, — хмурится он, тыкая пальцем в экран. Чонгук подаётся ближе.       — Это… Что?..       На экране сайт с инструкцией… Подробная памятка. Ссылки на необходимые документы. Контактные телефоны. Адреса.       Тэхён смотрит прямо, не моргая.       — Я всё нашёл. Знаю, куда идти, ехать. Знаю, как. Просто… Если ты захочешь. Не прямо сейчас. Не обязательно завтра. Но я готов.       Чонгук замирает. Его глаза полны — не слёз, нет, — света. Тепла. Он долго ничего не говорит. Потом протягивает руку и касается щеки Тэхёна. Едва слышно:       — А ты не шутишь?..       Тот качает головой.       — Никогда.       — Тогда… Я с тобой.       — Я нашёл, где можно обвенчаться таким парам, как наша. По-настоящему. Не «понарошку», не в мечтах. Настоящее венчание. В некоторых странах, таких как Великобритания, Канада, Австралия, США — их церкви благословляют такие союзы. Даже в Германии — в Гессене и Рейне можно.              Он делает паузу. Голос чуть дрожит. Чонгук молчит. Смотрит, как Тэхён дышит.       — Так ты действительно серьёзно?.. — Он спрашивает не из сомнения, а потому что боится поверить.       — Я — очень, — отвечает Тэхён. — Я хочу… Перед кем-то большим, чем просто закон другой страны. Перед небом. Чтобы кто-то возложил руки и сказал, что мы — да. Что мы — можно. Что мы — навсегда.       Чонгук вдруг прижимает его к себе, сильно, до слияния. Горло саднит от кома. Он дышит в висок любимого и хрипло говорит:       — А мне и не нужно небо, знаешь… Но если ты хочешь… Я скажу «да» под любым куполом. Хоть под грозой. Хоть под солнцем. Главное, чтобы ты стоял рядом.       Он улыбается тихо, по-настоящему, как улыбаются только один раз в жизни. Тэхён дотрагивается до его груди, будто прикасается к святыне:       — Мой когда-то последний бой обвенчает меня с тобой. Слышал песню с такой строчкой.       Чонгук вздрагивает. И у него есть на это причина.       И это — всё. Если бы они были в дораме, произошло бы следующее:       Камера отъезжает. Двое под одним одеялом. За окном лёгкий ветер и шум проезжающих далеко машин. Город больше не тревожит. Там, где раньше была война, теперь — мир. Там, где был бой, теперь — обет.       Но они не в дораме. И не в фанфике. Они в самой настоящей реальности с заключением. Обещанием.       Они улыбаются, обнимаются и засыпают, наконец понимая, что больше не будет прощаний… А за окном, да, город. Улицы, по которым завтра они пойдут вместе. Жизнь, которую они будут строить не в теории, а на практике. Но утром… Пока Чонгук будет спать, а Тэхён решит приготовить завтрак, он вспомнит о том самом конверте. Откроет его, раскраснеется, расплачется, но будет чувствовать такие чувства… Которые стоят всего. Потому что там — письмо. И кусочек ткани, которую он узнает. И он будет сидеть в кресле в гостиной, он спалит яичницу, проветрит дом, дочитает письмо, вошьёт тот лоскут себе под кожу, а потом вернётся к своему любимому человеку в спальню с абсолютной уверенностью, что сделал когда-то правильный выбор.              Самый правильный из всех возможных.