На службе силы зла

Покои императора, пожалуй, самое страшное место, где доводилось оказываться Тисс до сих пор. Ничего не сулит такого рабского безволия, ничто не связывает руки и выкалывает глаза так же хорошо, как осознание последствий. И никто не относился к Тисс так... как к неоодушевлённому объекту. Оценка во взгляде, взвешивание всех "за" и "против" в умных глаза императора, где, несомненно, доводы о нравственности и добродетели в пух и прах разбиваются о простое "Я могу". Тонкую шею эльфийки украшает колье, удавкой захватывающей горло и не дающее вздохнуть как следует. Ладони потряхивает, и Тисс впервые находит длину рукавов в некоторых платьях удобной: невидимы судорожно сжимающие-разжимающие воздух тонкие пальцы в бесполезной попытке ухватиться за невидимую ниточку своей судьбы и оборвать один эпизод. Не получается. Не гадание. Не вершение чужих судеб. "О каких чужих судьбах речь, если своя грозит оказаться на дне?" со злобной, бессильной горечью обрывает себя Тисс, безропотно впуская в рот язык Фоэльха, оставив руки плотно сжимающими его камзол на плечах: только бы не сорваться на магию. Эльф считает это за страсть и отвечает тем же, оторвавшись от колючих губ девушки ради слов: — Раздевайтесь. Глазами ко мне. Не "лицом ко мне". Вильнуть взглядом в пол, притворяясь смущённой, нельзя. "Тихо-тихо..." посекундно шепчет себе Тисс, встав спиной к стене. Явись оттуда тень – девушка бы предпочла её покоям императора. Разница, она понимает, лишь в том, что тень накажет за отпор не так сурово. Глаза в глаза, как просил мужчина, эльфийка медленно, желая подольше оставаться одетой, стягивает с себя платье, теряя в складках бесславно сморщившейся на полу дорогой ткани свою гордость и самоуважение. Эсшай, делегация, высшие цели... Тисс противно чувствовать сердцем и понимать разумом, что она готова даже за миг безопасности вдали от императора пожертвовать всем тем, чем она дышала всю жизнь. Дышать, вбирать полной грудью спёртый воздух остаётся вновь лишь только носом, ведь Фоэльх возобновляет по-юношески нетерпеливый поцелуй, губя мнимыми ласками чистоту тела, так сильно наклоняясь вперёд, что вынуждает споткнувшуюся об изножье ложа Тисс спиной упасть в роскошь прохладных простыней и утешение мягкого матрасса. На задворках сознания маячит слабовольная, истеричная мысль: утешение скоро понадобится. Зрение, обращённое после очередного приказа на раздевающегося императора, плывёт, но точно не от слёз. Позора достаточно, и если эльфийка потеряет сознание от паники, наверное, это не ударит по репутации сильно. И Фоэльху по нраву больше придётся безотказное тело, чем "строптивая эсшайка". Ресницы дёргаются, кровь отливает от лица под исподнее, неспешно отодвинутое холодными как лёд пальцами императора. В тоненькое постанывание вплетается угасающая надежда на то, что этот раз будет единственным за ночь. Нет, Фоэльх не такой. Он разденет до костей, бросит в окно всю одежду жертвы – только бы посмаковать исключительное, ни с чем не сравнимое и ничем более не подпитываемое чувство власти. Темп выдержан до скулежа, нежен до унижения, терпелив до благодарности. — Как Вы предпочитаете? — учтиво между сбитыми вздохами вопрошает Фоэльх. Тисс жмурится до звёзд под веками, до немения бровей хмурится, закусывая губу. Пусть подождёт, сославшись на необыкновенную чувственность пассии. Скажет о нежности – унизит себя ещё больше; возьмёт с радостью протянутую подачку и умалишённо воспользуется ею, как дорвавшийся до богатств оборванец. Скажет о грубости – рискует издавать больше звуков, чем планировала мгновения назад; показать врагу боль на лице, страдание в каждом вздохе. И без того поводов для слёз предостаточно... Отдаст себя в его власть – никогда себе этого не простит. — Такой темп... подходящ, — но она сегодня достаточно пренебрегла принципами, чтобы что-то ещё было сделано из подобных соображений. Рамки её понимания медленно расширяются, как расширяются глаза Тисс с каждым мерным толчком бёдер Фоэльха. — Дышите, — насмешливое воркотание принимается ей жадно, как впускаемый в сухой рот тяжёлый воздух опочивальни. Девушка хочет сжаться до диаметра волоска на затылке, сдвинуть ноги, обернуть бёдра вокруг талии мужчины в глупой надежде не дать увидеть ему более дозволенного (кем, ею что ли?), но руки под коленями тверды. Яснее слов говорится, что её желания не просто вторичны – несущественны, мóгучие иполниться в жесте доброй воли, не более того. Перехватив локтём женскую ногу, Фоэльх с интересом наклоняется вперёд, опаляя тяжёлым дыханием бледное, миловидное личико иностранной эльфийки. В тандеме с освободившейся жадной рукой его язык не оставляет не опороченным ни одного участка нежной кожи, то тут лизнув, то сям ущипнув. Он вовремя останавливается, когда зубы – в милиметре от конца её уха, готовые прикусить на самом видном месте, оставить ничем не скрытое свидетельство о его притязаниях на свою новую, ещё никем не опробованную забаву. Но он выше этого. Он ведь не животное какое, чтобы в пылу случки грызть загривок. Его методы изящнее. Изящнее становятся его фрикции, легче – губы на её подрагивающих ладошках. Податливее становится Тисс. Она не радуется, что была права. Он брал её ещё три раза, сгибая как исскуственную, говоря как о бесчувственной, лаская как жизнелишённую. — Эту ночь Вы проведёте у меня, — говорит, как об давно оговорённой условности. Беспечно переодеваясь и залезая на кровать вновь, пристраиваясь к обмякшей девушке до неприличия близко. Потолок столь тёмен, что будто лежит под открытым небом, только без звёзд. Без царствующей луны, без игривости проносящихся сов и летучих мышей. Только холодные, окутывающие всё существо Тисс объятия космоса. Будь её воля... Нет, отныне она не будет так говорить. Отныне нет её воли. И слова и воображения о ней напрасны. — Ваше Императорское Величество, — надтреснутый, но контролируемый голос не зовёт, но даже в обращении – просит. — позвольте мне обмыться в ванне. Пустяквый запрос. Он и сам должен понимать важность личной гигиены, особенно после... близости, хоть и Тисс старательно избегает этого нежного слова, касаясь только что произошедшего с императором. Нет, он точно ей не откажет, ведь- — Нет. — неспешно, точно весь мир ждал только его слов, отвечает Фоэльх, поморщив уголком губы так, словно эльфийка спросила страшный позор. — Мне нравится Ваш запах, Ваше тепло, Ваше состояние, — в подтверждение одной из этих характеристик холод сухой ладони ложится ей между ног, где ляжки скреплены срамной влагой. Он намеренно долго держит там руку, впитывая нервозность Тисс: он яснее ясного видит, как ей не хочется продолжения. Не дав прочего мига передышки, Фоэльх ложится, споро лезет, как гадюка под тёплый камень, под пуховое одеяло. Неожиданно для самой Тисс она ощущает на животе тяжесть, тепло, немного влагу. Боится перевести взгляд, ведь видеть там голову императора желает меньше всего. Пресс, необыкновенно твёрдый для "изнеженной аристократки", напряжён сильнее прежнего, двигаясь в такт неравномерно вздымающейся грудной клетке, стеснённой остаточным страхом. На его месте ныне лишь тихая паника. На жёсткие волосы мужчины ложится её ладонь – не для ласки, для контроля: чтобы на грудь уж не лёг. На потолок, точно ища ответа на заветный вопрос, ложится пустующий, безнадёжный, как выжженная после войны земля, где некогда росли цветы, взгляд из-под ресниц. Самое время плакать. Но слёзы – привилегия. Привилегия одиночества, привилегия сильной.