Повесть об аферистках-Копейкиных

Где же ты, где искорка малая? Где же ты, где чувство глубокое? Счастье далекое где же ты, где?

Отец говорил Павле Ивановне до того, как сбагрить в Александровский институт, беречься подруг, угождать начальству и беречь копейку, напоследок: «Замуж не надейся, бедны. Готовься работать». Павла, которой поверхностно излагали необходимые науки и только заставляли учить политес с языками, это заявление показалось страшным. Она скорбела первое время о своих потомках, которым никогда не появиться на свет, так как если дворянка выбрала работать, то это целиком и полностью перечеркивало дальнейшую жизнь среди общества. Уходя на службу, для круга знакомых становишься просто «женщиной, которой платят деньги», пустым местом, словно мертвая. Смотрят с отвращением. Ведомства, доступные мужчинам, закрыты. Чины, звания и власть недоступны. Власть дает деньги. Деньги дают власть. Замкнутый круг. Следовала наказам отца обстоятельно. С отличием окончила учебу. Что ожидало далее? Акушерство или предпринимательство? Счетоводство или воспитание малолетних дебилов? Выкрутилась. Отец умер, имение продала вместе с крестьянами. Хорошо, хоть успел дать вид на жительство, старый хрыч. Начальный капитал был. В казенные палаты, чья тенденция приема именно девушек на должности чуть ниже мужчин, как в Оренбурге, распространилась по всей Империи, не принимали абы какую с улицы — только родственников уже работающих там сотрудников. Нашла страшного на рожу жениха, желавшего ее титул, притворившись паинькой, втерлась в доверие к его отцу, а потом показала истинное лицо, укрепившись на месте, как незаменимая, выбросив из головы и даже не оказавшись под венцом. Называли за рвение чортом, не человеком. До одного конкретного случая, когда просто не уволили. Раиса Федоровна Адуева попала в ту же самую казенную палату благодаря связям своего дяди примерно в то же самое время, что и Павла. Дядя, мил человек, еще в пору ее созревания как личности, вырывая из рук «почеркушки» с пустыми стихами и прозой, наставлял: «Мужья будут меняться. Твой отец о тебе бы заботился, значит, и я буду, но моя забота заключается в следующем: найди работу, чтобы в итоге не остаться ни с чем. Благо, теперь есть возможность». Влюбленная то в одного мужчину, то в другого… Растратила себя в итоге, придя к выводу, что карьера — это все, что нужно для жизни. Ни любви. Ни дружбы. А муж найдется побогаче. Именно тогда после этого признания дядя впервые ее обнял. С Чичиковой она спелась для проведения аферы, в которой именно первая была мозгом. Поссорились ровно в тот момент, когда деньги уже были на руках. Наказания избежали обе. Раису спас чин статского советника старшего Адуева, а Чичикову — умение трепать языком и подкуп с лестью. Ни при делах. Забылось. Но потом, спустя два года, когда Чичикова как шесть месяцев наняла к себе Параньку в камеристки и помышляла уже попробовать выбить себе место контролера рабочей инспекции вместо перепродажи-перепокупки редких крестьян, то увидела именно младшую Адуеву на своем пороге. — Есть дело, — просто произнесла Рая, смерив Чичикову холодным взглядом. Давно уже вытравлен романтизм, идеалы и что-либо еще из этой головы. Только жажда наживы. Призналась, что дядя нашел ей место переводчика на официальной основе, а не как дополнительный заработок. Чичикова, как человек во многом милосердный, впустила и выслушала, решив продолжить начатую мысль об опекунском совете, но про себя. Как-то раз заперли ее после очередной подставы одного из коллег среди бухгалтерского учета на ночь, когда все же перебивалась счетоводством в Министерстве почившей царицы Марии. И глазки ее загорелись, когда встретились от скуки с ревизскими сказками при воспоминании о той единственной семье, что принадлежала когда-то в качестве крепостных. Не знала до Раи, что еще и мертвых принимают. О как! Адуева будто бы поумнела за год, что ее не было видно, и стала бить прямо в цель: — Паша, лицо-то круглое свое держи. Именно ты из нас привилегированное сословие, а не голь перекатная вроде меня. И ты можешь их купить, потому что хитра, как дьявол. В этот раз — все пополам. Отец, подслеповатый старик, будто бы очнулся в голове Чичиковой, восстав из дешевой могилы на тот миг с нетипичными для себя словами, которые та почти услышала его голосом: «Как эта девочка на тебя так смотрит…» Два взгляда. Два одинаковых, вытравленных у одной в начале жизни, а у другой — со временем, чувства. Они отмечали всю ночь свою сделку, гоняя то Аграфену, пришедшую за барыней, ведь «дядя-то кличет голосом не своим», то Параньку, то Селифана за водкой. Разговаривали до рассвета не пойми о чем и заснули рядом, на одной постели, в страшном беспорядке, одетые, под утро все еще радостные общему предприятию. Процент за информацию Рая попросила скромный. На следующий день Чичикова заложила свою бричку руками Селифана и покатила в дальние губернии. Рая ей даже улыбнулась. Почему-то вспоминалась эта улыбка все время очаровывания (что всегда Чичиковой удавалось с легкостью), то Маниловых, то Собакевичей и прочих. Даже странно для Чичиковой, способной мыслить только о потомках, вместе с мужем, который будет сдувать с нее пылинки просто потому, что «женитьба не такая вещь, чтоб это и того, был бы жених»… И вот сейчас, чудом избежав каторги и потеряв сундук с деньгами и сказками, улыбка младшей Адуевой слепит, как насмешка над здравым смыслом. Чичикова надрывно думает — домой, в тот угол, где обосновалась, все же надо. Паранька вместе с Селифаном все про «капитаншу Копейкину» пережевывают, будто бы муж-военный той ногу и руку отрубил в гневе после приема у генерала из-за отказа ему в пенсии за участие в войне против Буанапартия. Вроде смешно. Но страшно. Почему-то Чичикова решает Адуевой написать о неудаче прямо, назвав нежно своей Копейкиной в шутку. И жаль не видит, как возвращается губам Раи счастливая улыбка, словно ей снова восемнадцать, а не тридцать пять, как и Павле. Она решает навестить Чичикову завтра же.