Твой герой

Хмурые тучи за окном, холодная квартира и до невозможности тяжелый груз ответственности. Каким бы сильным ни был человек, всяческая каждодневная общая истерия и неоправданные надежды оставляли свой след. Эпик приехал почти сразу; стоило только Кроссу написать два единственных слова: «Все повторяется». А всё повторялось с систематической точностью раз в три месяца, доводя до дрожи и без того ватные ноги. Конечно, люди, когда слышат похожие истории, предполагают, что выйти из-под влияния чокнутой семейки проще простого — стоит только сделать шаг. «А вот я бы…» — только и говорили новые знакомые. Но что делать, если ты полностью зависим? А связи родни вполне могут тебя упечь в психушку или признать «недееспособным ребенком» с неуравновешенной психикой. Только ребенком он перестал быть ещё давно, а общая мания контроля над всем у главы семьи осталась. Наблюдать за тем, как остальные потакают ему, держась за наследство, было ещё более отвратительно, что неизбежно начинало подташнивать. Только сейчас всё было в разы хуже. Ситуация и вопросы о хоть какой-нибудь свободе стояли поперек горла, и то, какой кошмар остался «дома», заставляло ещё больше съежиться, пока ледяная буря не накроет с головой. Судорожно вбирать в себя воздух становилось совсем невозможным, что даже на мгновение показалось, что ещё чуть-чуть и воздух станет слишком плотным. Пока чьи-то теплые ладони не легли ему на плечи. Лёд растаял, словно уступая место теплу, и глаза, наконец, открылись — навстречу родному, давно потерянному взгляду. В груди что-то дрогнуло. Эмоции поднимались, как волны — сами по себе, без приглашения. Может, это всё ещё отголоски недавней бури, а может… может, это просто его присутствие, его аура, впервые за долгое время дарила то самое — забытое, но до боли знакомое — чувство безопасности. Они молча смотрели друг другу в глаза, будто пытаясь прочесть мысли, услышать то, что не решались сказать вслух. И тогда Эпик, не выдержав, крепко прижал к себе Кросса, осторожно похлопав его по плечу — неуверенно, но с теплом. — Эй… — прошептал он, почти не дыша, — поговори со мной. Я хочу понять, как тебе помочь. Он чувствовал, как дрожит грудь друга, как сбивается его дыхание. И снова — тише, почти не слышно: — Ты как?. Постепенно, словно сквозь трещины в броне, начинало просачиваться чувство вины — тягучее, липкое, с привкусом сожаления. Мысли возвращались к тому сообщению… К тому, как он вырвал Эпика из его редкого покоя. На фоне всего происходящего его собственные проблемы казались ничтожными. Судебные тяжбы, бесконечные переработки — всё это, наверняка, отнимало у Эпика последние силы. И вот теперь, в его единственный выходной, он здесь… из-за такой, казалось бы, мелочи. Но прежде чем вина успела разрастись, как сорняк, голос Эпика мягко, но уверенно прорезал тишину, будто угадав ход его мыслей: — Даже не смей об этом думать. С каких пор помощь близким — это что-то из ряда вон выходящее? Каждый заслуживает поддержки. И ты — тоже. Слова легли на сердце, как тёплое одеяло, но Кросс всё равно лишь тяжело вздохнул, не в силах сдержать то, что рвалось наружу: — Я не знаю… Ничего. Всё это — как будто нескончаемый кошмар. Эпик не ответил сразу. Несколько долгих секунд он молчал, просто проводя пальцами по его тёмным, растрёпанным волосам — медленно, успокаивающе, будто пытаясь сказать больше, чем могли выразить слова. — Как ты себя чувствуешь?.. — голос Эпика прозвучал мягко, почти шёпотом, но в нём сквозила тревога. — Знаешь, мне кажется, нам стоит сменить обстановочку, братан. Знаю я одно клевое местечко. Кросс опустил взгляд, сжав пальцы в кулак. — Они всё равно найдут меня. И тебя заодно втянут в это. — Голос его дрогнул, будто он уже смирился с этим. — Возможно… — Эпик кивнул, но в его глазах не было страха. — Только здесь это случится куда быстрее. Он уже поднимался с пола, не отпуская руки Кросса, мягко, но настойчиво подтягивая его за собой. Его прикосновение было тёплым, уверенным — как якорь в шторме. Сопротивляться было бессмысленно. Особенно сейчас, когда в глазах Эпика отражалась такая решимость, такая забота, что Кроссу оставалось лишь довериться. Довериться этому взгляду, этим рукам, что не позволяли утонуть. Он позволил увести себя прочь — прочь от стен, что когда-то казались убежищем. Квартира, которую он снял два года назад, была его последней надеждой на свободу. Маленький островок, где он мог быть собой. Но теперь… теперь она казалась пустой оболочкой, потерявшей всякий смысл. И они шагнули в ночь — по мрачным, промокшим улицам города, где каждый поворот мог быть опасен. Но рядом был Эпик. И этого, на удивление, оказалось достаточно. Эпик шёл молча, и в этой тишине было что-то тяжёлое, почти осязаемое. Его шаги были уверенными, но взгляд оставался опущенным, будто он тоже что-то обдумывал, не решаясь заговорить. Кросс чувствовал, как с каждым шагом внутри нарастает тревога, и всё, что он мог — это опустить голову, пряча глаза. Слов не находилось. Да и не время было для слов. Молчание между ними становилось плотным, как туман, и от этого становилось только неуютнее. Они шли долго — настолько, что время будто растянулось, потеряло очертания. Кросс даже не сразу понял, что они остановились. Только когда Эпик отворил дверь, до него дошло: они пришли. Из квартиры пахло чем-то тёплым, домашним — смесью чая, дерева и чего-то неуловимо родного. Мягкий жёлтый свет разливался по полу, будто приглашая войти. — Welcome to my home, — с лёгкой улыбкой сказал Эпик, глядя на него с тем самым выражением, от которого у Кросса сжималось сердце. Он замер на пороге, взгляд метался по подъезду, будто ища повод отступить. Приглашение в дом… Это было не просто жестом. Это было доверием. Настоящим, глубоким, почти интимным. И от этого становилось страшно. — Это… это плохая идея, — выдохнул он, голос дрогнул. — Они найдут. И не отстанут. Ни от меня, ни от тебя. — Ничего страшного, — мягко, но твёрдо ответил Эпик, обернувшись и, не дожидаясь согласия, аккуратно подтянул его за руку внутрь. — Не думай об этом сейчас. Разберёмся. Всё по порядку. Он закрыл за ними дверь, и щелчок замка прозвучал неожиданно уютно — как будто отрезал их от всего, что осталось снаружи. — Проходи. Снимай обувь. Я пока чайник поставлю, — продолжал он, уже направляясь на кухню. — Ты, наверное, замёрз. На улице жуткий холод, а ты в этой своей лёгкой куртке… И прежде чем Кросс успел что-то ответить, Эпик исчез за углом, оставив его одного — в тишине, в тепле, в этом странном, почти нереальном покое. Кросс стоял посреди прихожей, чувствуя, как в груди медленно оттаивает что-то, что он давно считал мёртвым. Думать не хотелось. Совсем. Мысли о том, что будет потом, о том, что с ним могут сделать — всё это казалось слишком далёким, будто происходило не с ним. Здесь, в этих стенах, тревога отступала, растворялась, как дым в тёплом свете лампы. Вместо неё приходило странное, почти забытое чувство — покой. Тот самый, которого он не знал уже много лет. Когда в последний раз ему было всё равно, что будет дальше? Когда он позволял себе просто быть — здесь и сейчас? Кажется, это место действительно обладало какой-то особой аурой. Или, может быть, дело было не в стенах, а в людях, что жили в них. — Чего это ты там застыл? — раздался голос Эпика, тёплый, с лёгкой усмешкой. Он выглянул из кухни, держа в руках небольшой чайник, из которого тонкой струйкой поднимался пар. Кросс вздрогнул, будто его выдернули из сна, и неловко улыбнулся, проходя дальше, вглубь квартиры. Здесь было уютно — по-настоящему хорошо. — Спасибо… — выдохнул он почти неслышно, стараясь не встречаться взглядом с Эпиком. Слишком многое было в этом взгляде. Слишком честно. — Братан, ну ты чего, — отозвался тот, пожимая плечами, — это же пустяки. Мы же не чужие, в конце концов. Он возился у небольшого столика, ловко нарезая хлеб, выкладывая на него сыр, колбасу — сооружая нехитрые бутерброды. — Сейчас поешь — и мысли в порядок придут, — добавил он, не оборачиваясь. «Не чужие», — эхом отозвалось в голове Кросса. Эти слова задели что-то глубоко внутри, что-то, что он давно пытался не трогать. — Просто… — начал он, голос дрогнул, — мы ведь даже никогда не виделись вживую. А ты… так… Он не договорил. Слова застряли в горле, как ком. Но, может, и не нужно было договаривать. Эпик всё понял и без этого. — А ну и что такого? — Эпик, похоже, отпустив тему, наконец поворачивается к нему лицом. В его голосе нет ни упрёка, ни иронии — только спокойствие и тёплая искренность. — Меня всё устраивает. И я рад тебя видеть. Даже вот так, — он чуть улыбается, взгляд мягкий, почти ласковый. — К тому же, я давно хотел тебя обнять. Ты как бездомный котёнок. Маленький, растерянный… но милый. Он пожимает плечами, будто это не имеет особого значения, и снова отворачивается к столу, продолжая возиться с едой. Перед этим кивает на стул — мол, садись. И Кроссу ничего не остаётся, кроме как послушаться. Он опускается на край сиденья, будто боясь потревожить эту хрупкую, почти нереальную атмосферу. Кухня — крошечная, но до невозможности уютная. Всё здесь дышит теплом: гирлянды, раскиданные по стенам, мягкий свет, запах свежего хлеба, чая и чего-то неуловимо домашнего. Воздух будто пропитан покоем. Если бы не абсурдность всей ситуации, Кросс, наверное, захотел бы остаться здесь навсегда. Просто раствориться в этом моменте, в этом свете, в этом тепле. — Ты любишь готовить? — спрашивает он, чтобы хоть как-то заполнить тишину, которая вдруг стала слишком интимной. Эпик на секунду замирает, будто обдумывая ответ, а потом усмехается, не оборачиваясь: — Не знаю. Всё зависит от того, что готовить… и для кого. А может, даже с кем. — Он делает паузу, переворачивая бутерброд на тарелке. — Если брат уходит к кому-нибудь с ночёвкой, я редко встаю с дивана, чтобы что-то себе приготовить. Лень. Но вообще… в этом есть что-то медитативное. Как будто ты собираешь себя по кусочкам, пока режешь, мешаешь, пробуешь. Только убираться потом… — Давай я помогу, — тихо предлагает Кросс, наблюдая за движениями Эпика. — Мне, наоборот, уборка даже больше нравится. Хотя… нас к кухне обычно не подпускают. Он говорит это почти шёпотом, будто боится спугнуть хрупкое ощущение нормальности, которое витает в воздухе. В его голосе — неуверенность, но и искреннее желание быть полезным, хоть как-то отблагодарить за тепло, которое он сейчас получает. Эпик усмехается, не оборачиваясь: — Не, брось. Ты же в гостях. Да и убираться тут особо не из-за чего, — с лёгкой иронией отвечает он, но в голосе нет отстранённости — только забота, почти нежность. Он ставит перед Кроссом тарелку — горячие бутерброды на румяном, хрустящем хлебе. Простая еда, но от неё веет таким уютом, что у Кросса невольно сжимается горло. Запах расплавленного сыра, тёплой булки, чего-то обжаренного и домашнего — всё это обволакивает, как мягкий плед. Аппетит просыпается вопреки усталости и тревоге, хотя есть по-прежнему не хочется — не от голода сейчас дрожат пальцы. — Какой чай ты любишь? — А у вас его много? Эпик на мгновение задумывается, словно прокручивает в голове целый каталог ароматов, и начинает перечислять, с оттенком театральности, но без пафоса — скорее, с доброй игривостью: — Ну… У нас есть черничный, малиновый, с женьшенем, с травами, зелёный, зелёный с лимоном, зелёный с лимоном и мёдом, «больная печень» — не спрашивай, — имбирь с мёдом, имбирь без мёда, ваниль с миндалём, «белый трюфель», черника с ромашкой, ваниль и орехи, «на сон грядущий» и, конечно, старый добрый Эрл Грей. Он заканчивает с лёгкой усмешкой, заметив растерянность Кросса. — Просто… чёрный есть? — с надеждой спрашивает парень, чуть приподнимая брови. — Пожалуй… — с мягким смешком отвечает Эпик и уже в следующую секунду ставит на стол две пёстрые кружки, из которых поднимается тонкий, обволакивающий пар. Аромат — терпкий, глубокий, с лёгкой горчинкой — наполняет кухню. — Попробуй, — мягко говорит Эпик, пододвигая тарелку ближе. Его голос — как тёплое прикосновение, ненавязчивое, но заботливое. Кросс быстро кивает, будто боясь, что момент ускользнёт, и берёт один из горячих бутербродов. Пальцы тут же обжигает жар, но он не отдёргивает руку — наоборот, это ощущение кажется почти приятным, живым. В нос ударяет насыщенный аромат поджаренного хлеба, расплавленного сыра, чего-то тёплого и родного. И вдруг — словно кто-то приоткрыл дверь в прошлое: воскресное утро, мягкий свет скользит по полу, на кухне — мама, сосредоточенная и ласковая, в воздухе — уют и покой. Отец тогда часто уезжал в командировки, и в его отсутствие дом будто выдыхал — становился тише, легче, свободнее. Но воспоминание уходит так же быстро, как и пришло, оставляя после себя лёгкую горечь. Времена меняются. И детство — это уже где-то очень далеко. Стоило Кроссу откусить первый кусочек, как плавленый сыр нежно растекался по нёбу, создавая тёплую, почти бархатистую текстуру. Это мгновение, казалось, невольно вызвало у него лёгкую улыбку. Эпик слегка приподнял бровь, выражая лёгкое недоумение, и это заставило Кросса смутиться. — Никогда не видел, чтобы кто-то так наслаждался обычными бутербродами, — с улыбкой хихикнул тот, наклонив голову набок. — Просто у тебя золотые руки, — пожал плечами Кросс, не отводя взгляда. — Ах, что вы, что вы, — отмахнулся Эпик, — но я рад, что это подняло тебе настроение. Кросс улыбнулся в ответ, и в этот момент Эпик, казалось, совсем растаял. — А твой брат?.. — Спит, наверное, — парень слегка пожал плечами, словно пытаясь скрыть лёгкую грусть. — У него завтра важная тренировка. Он действительно крут… Я очень горжусь его стойкостью. Мне до такого ещё далеко. В воздухе повисла тишина, и хотелось бы найти слова, чтобы поддержать, развеять сомнения, но слова никак не шли. Неловкость сгущалась, пока Эпик не прервал молчание. — Ты же сладкоежка, да? — его голос был мягким, почти заботливым. — Кажется, у нас где-то есть пара плиток шоколада. — Он плавно встал, словно пытаясь развеять напряжение, и подошёл к миниатюрному шкафчику. Почти сразу же в руках у него оказались плитки шоколада. — Знаешь, шоколад стимулирует выработку дофамина и помогает мозгу работать лучше. Такая прелесть, что можно только им и питаться. — Мечта, — Протягивает Кросс, — Еще чуть-чуть и здесь жить останусь. — Хе-хе, моему мини бро понравится, он всегда жаловался, что ему тут одному оставаться скучно. И в эти его карточные игры не с кем играть. — В них я плох. — Поверь, его и так никто выиграть не может, от того и желающих мало, поэтому мы рады любым кандидатам. Эпик вернулся за стол, и в его улыбке было что-то тёплое и искреннее. Кросса всегда удивляла эта крепкая связь между братьями — их щенячья преданность друг другу, словно невидимая нить, связывающая их даже в самые трудные моменты. В мире, который порой кажется враждебным и холодным, когда кажется, что все против тебя, странно было бы искать поддержку где-то ещё. Но у них она была — здесь, рядом, в этой тихой, но непоколебимой близости. — Наверное, я подожду, пока дождь стихнет, и тогда пойду, — тихо сказал Кросс, стараясь не мешать им. — Не стоит, — мягко ответил Эпик, улыбаясь. — По ночным улицам лучше не гулять. Поверь, я умею готовить завтраки не хуже любого кафе, да и у нас всегда найдётся лишнее место в гостиной. Кросс чуть улыбнулся, наконец собравшись с духом, чтобы встретиться взглядом с собеседником. — Ну, ты меня завербовал. Придётся остаться. Хотя, честно говоря, сомневаюсь, что ты теперь меня отпустишь после всего, что рассказал. Эпик встретил его взгляд, в его глазах была искренняя забота. — Конечно, — тихо ответил он. — Пока не удостоверюсь, что ты в порядке. Следующая часть вечера растекалась тихой рекой спокойствия — слова текли мягко и неспешно, почти шепотом, словно боясь нарушить хрупкую тишину. В основном говорил Кросс, открываясь как никогда раньше, выпуская наружу те кусочки боли и надежды, что долго хранил глубоко внутри. Но в его сердце тихо жила горечь — Эпик почти не рассказывал о себе, словно пряча свои раны за невидимой стеной. Это молчание жгло, словно холодный ветер, пробирающий до костей, заставляя Кросса чувствовать себя одиноким даже рядом с ним. Но стоило Эпику вновь поднять глаза и подарить ту мягкую, тёплую улыбку — и весь этот горький комок в груди растворялся, словно лед под весенним солнцем. В эти мгновения казалось, что слово «доверие» приобретает новый, глубокий смысл — без слов, без обещаний, просто в тихом присутствии друг друга. И слёзы, что подступали к глазам, были не от боли, а от того, как редка и драгоценна бывает такая близость — когда можно быть уязвимым и при этом не бояться быть покинутым. Они медленно перешли в гостиную. Разговоры стали глубже, тише, словно слова сами находили дорогу к самым сокровенным уголкам души. Вино — всего несколько глотков из бутылки — лишь слегка согревало, но не меняло сути. Темы становились всё более личными, и в этом не было притворства или фальши. — Я думаю, они просто не видят, кто ты на самом деле, — сказал Эпик, слегка пожимая плечами. — Но это твоя сила. Почему бы не взять всё под контроль и не изменить правила в свою пользу? Кросс тихо пробормотал, словно боясь услышать свой голос: — Там всё сложнее… словно меня держат на цепи. — И что же ты ждёшь? — спросил Эпик, не отводя взгляда. — Не знаю… — ответил Кросс, его голос дрожал. Эпик поставил бокал на стол, поднялся и протянул руку — Пойдем. Он помог Кроссу встать, и они медленно шагнули по тускло освещённому коридору к небольшой спальне. Эпик включил свет, чтобы не споткнуться, и аккуратно закрыл Кроссу глаза. Тот не возражал. Когда глаза открылись, они смотрели в зеркало — вместе, готовые встретить правду. Он стоял перед зеркалом, не в силах понять, чего от него ждёт Эпик. Внутри — лишь усталость, тяжесть, и образ потерянного юного парня, который казался ему чужим и далеким. — Ты ведь хочешь выбраться из этого? — тихо спросил Эпик. — Конечно, — ответил Кросс, голос едва слышен. — Тогда посмотри внимательнее, — сказал Эпик, его улыбка была мягкой, но серьёзной. — Я знаю, это не то, что ты ждёшь услышать, но у каждого бывают тяжёлые дни. Демоны, с которыми приходится бороться в одиночку. Но мы должны идти вперёд. Эпик выглянул из-за его спины в отражение. — Если тебе нужен герой, — добавил он, — просто посмотри в зеркало. — Звучит как оптимистичный бред из тех самых рекламок, — саркастично заметил Кросс, опуская взгляд на пол, где отражались тусклые огни неоновой ленты. — Может быть, — ответил Эпик, голос его стал тише, — Но знаешь, что, мой отец конченый мудак, имеющий неоправданно много власти. Мне кажется, после того как он прикончил мать у него поехала крыша и он нечего дальше своих проектов не видел. Его дела — холодные, бездушные, пропитанные кровью и страхом. Знаешь, как стремно, когда тебя подзывает дядька под травкой и с циркулярной пилой. А вы ведь живете в одном доме, имея статус идеальной семьи, которой, что ты, не в коем случае нельзя ломать. Кросс затих, уже тысячу раз жалея вообще о том, что он здесь. В воздухе висела тяжесть, словно стены комнаты впитывали каждое слово, заставляя тишину становиться почти ощутимой. — Сейчас на это плевать, я вырвался оттуда. И ты сможешь разделаться со всей этой херней. Заставь этих сук заткнутся навсегда, — Эпик затих, аккуратно взяв Кросса за руку, крепко сжав ладонь. Его прикосновение было словно тихая опора среди бушующего шторма. — я буду рядом, если это понадобится, а потом мы вместе отметим твой дебют, вот увидишь. А после Эпик тихо отступил, его шаги почти не слышались на мягком ковре, когда он отошел в дверной проем. — Я постелю тебе. Поздно, спать бы пора, — его голос был едва слышен, словно нежный шепот, который согревал холодную тишину комнаты. Он медленно повернулся и ушел, оставляя Кросса в полумраке, где разноцветные лампочки мерцали, словно маленькие звезды, танцующие на поверхности. Кросс стоял, не отрывая взгляда, словно в этих мерцаниях пытался найти ответы, которые не решался озвучить. В глубине души он понимал — сейчас нужно было сказать что-то важное, может, просто обнять. Он жаждал, чтобы Эпик раскрылся перед ним, показал свою уязвимость. И что теперь? Тяжёлый вздох вырвался из груди, когда Кросс медленно повернулся и направился обратно в гостиную. — Ты прав, — произнес он тихо, почти не слышно, словно слова были адресованы самому себе. Эпик уже разворачивался, слабая улыбка играла на его губах, словно луч света в ночи. Закончив свои дела, он остановился на мгновение напротив Кросса, внимательно изучая его глазами. Затем, не спеша, осторожно, он подался вперед, касаясь губами. Подарив странную, сладкую эйфорию, словно мир вокруг растворялся, и Кросс поддался, совсем утопая в слишком ярком спектре эмоций. Но всё оборвалось так же внезапно, как и началось. Эпик лишь тихо прошептал: «Спокойной ночи, маленький герой». Его голос был мягким и тёплым, словно ласковый ветерок, уносящий с собой остатки тревог.Затем он растворился в полумраке комнаты, оставив Кросса  пищать, как девчонка.