Эвфемизм

      Говорят, актёр – создание безвольное и безличное. У него нет свободы, нет местоимения, нет своего слова – всё это тонет и в нуль стирается на сцене с поднятием первого занавеса. А всё, что за этим занавесом скрывается, как правило, ничем не раскрашено и не пропитано: есть репетиции, есть широкие зеркала в пол, есть пустой и погружённый в темноту зрительный зал. Есть папки со сценарием в доме, а ещё ремарки для пьес и красный карандаш – всего остального актёр не замечает.       Актёра учат жить, однако не стоит путать: это жизнь не его, лишь одной из сотен сыгранных на пробу ролей.       Актёр всегда здоров: у него есть глаза и язык, есть руки, ноги, голова; есть речь, выученные жесты, лирические паузы, мимика. Точнее, всегда должны быть, ведь даже если руку ампутировали после аварии, а сам он от рождения нем, зрителю, наблюдающему за каждым движением твоего тела, вовсе не обязательно это понимать. О, зритель – неочищенная тяжёлая душа, которую ты должен привести к просветлению. Зажечь его, испепелить, наполнить и тут же опустошить до состояния послешоковой эйфории – это есть твоя единая обязанность, твой обет и вечный приговор. Миг катарсиса, который ты обязан провести... Актёр обретает лицо всего один раз за целый год.       У мужчины должны быть твёрдые руки и крепкое тело; у женщины – гордая грация и безвозбуждённая покорность. Этого требует не режиссёр и не постановщик, но это негласный закон: тебя на сцене быть не должно. Тебя на сцене не существует.       Актёр не должен быть влюблён, если это не поцелуй с главной героиней. Актёр не должен плакать, если это не слёзы, отлитые для момента сокрушительной потери. Актёр не должен хотеть, ведь желание – кульминация, всегда уникальная, которую настрого запрещено за собой повторять.       Так раньше думал Иван – и, видимо, теперь он актёр плохой. Потому что по ночам он любит вовсе не Машу из сценария, а человека из крови и плоти.

***

             Полумрак утренних сумерек обрамляет контуры строгого лица. Оно обычно не раслаблено, но сейчас на нём застыло тихое спокойствие. Стройное тело перед панорамным окном – силуэт. Тилл закуривает сигарету, зачёсывая назад грязные взлохмаченные волосы, и наконец облокачивается на стену голой спиной. Щёлкает зажигалка.       На полу лежит одежда, вещи, любимые кольца. Бледный табачный дым, расстекаясь по воздуху тонкой струёй, напрочь дурманит голову. Это грубый и резкий запах вишни, которым только выстиранные простыни совсем скоро пропахнут насквозь, но всё абсолютно нормально, это в порядке вещей. Так пахнет и кровь, и губы, и секс – весь Тилл. Но не театр. И Ивану порой кажется, что жизнь занесла его куда-то не туда – ещё в тот день, когда они впервые оказались в одной постели.       Где-то за высотными домами на улице занимается рассвет, и понять это даёт только медленно светлеющее небо. Когда Тилл опускает сигарету от губ и делает тихий выдох в сторону, – хотя прекрасно знает, что в закрытой комнате это ничем не поможет – он лениво покручивает её пальцами, как обычно держит ручку или карандаш. Его руки изящные, ловкие, банально красивые: просто смотреть на них уже доставляет краешку души чистое эстетическое удовольствие. Он, в целом, может делать этими руками что угодно: и править толстой кистью декорации, и бренчать на гитаре, когда нужно напомнить мелодию, и помогать Суа подшивать костюмы под нужный размер, и гулять ими по телу – быстро, озорно, расстроенно или с огнём в глазах. У Тилла талант не к рисованию, не к музыке, даже не к театру – а к жизни. Он заводит, успокаивает, вдохновляет – он может вообще всё, потому что Иван, который играет на сцене с юношества, в ничто теряет перед ним всю обязанную актёру безвольность, безличностность и собранность. Теряет гордость, сценарии, забывает подчёркивать свои фразы в груде текста – зато находит такую сильную и бурную страсть, какой не горел ни перед первым спектаклем, ни даже на экзамене перед приёмной комиссией в университет. Он считает, что либо у него рядом с Тиллом температура, либо он никакой на самом деле больше не актёр. Потому что целовать на репетиции свою напарницу по постановке и параллельно думать не о Медведенко и его обречённой любви, а лишь о том, как Тилл негромким ровным тоном раздаёт другим указания – не очень профессионально. — Обойти то мелкое и призрачное, что мешает быть свободным и счастливым – вот цель и смысл нашей жизни.       Иван моргнул, едва возвращая на предрассветные сумерки и большое окно фокус. Тилл, реальный, не отходя от окна, без интереса глядел вниз. Сигарета в его руке догорела до фильтра. — Чехов. Цитата, — лениво пояснил он, бросая окурок в один из стоящих на полу цветочных горшков. — О, и что же она значит? — поинтересовался Иван, кладя голову на подушке слегка вбок, но Тилл кинул на него короткий косой взгляд и пожал плечом. — То и значит. — Иди ко мне.       Зашебрушали чистая подушка и одеяло. Тилл вблизи выглядит уставшим: тени под глазами, опущенные уголки губ, немытая после долгой работы чёлка. Он садится на край кровати и старается выпрямить тяжёлую спину; затем, когда это плохо у него получается, испускает медленный прерывистый вздох, склоняет голову и массирует на шее выступающие позвонки. Тилл много работает – больше, чем каждый в труппе. Ставит спектакли, объясняет актёрам роли, подбирает декорации, музыку, свет. Именно в его руках все те мелочи, из которых складывается театр как искусство, обретают свой смысл и жизнь. Благодарность каждого работника к нему тихая и безмолвная: кофе на выходе из зала, таблетка от головы, спокойствие перед утренней репетицией, расчёска для волос, сухой шампунь. Ему приносят букеты от зрителей, в его гримёрке всегда чисто, а карандаш идеально заточен – так любой может высказать свою признательность настолько незаметно, что сам Тилл остаётся единственным, кто искренне не понимает, почему тексты со сценарием каждый день лежат на его рабочем столе в аккуратном порядке.       Однажды Тилла на интервью спросили: "Как вам удалось добиться такого преданного уважения труппы?", после чего первое, что он сделал – в недоумении моргнул и спросил в ответ: "Они меня уважают?"       Так что взять эти уставшие руки в свои, медленно и успокаивающе водя по ним плавными движениями, а после поцеловать кончики пальцев, из-под которых вышло столько трудов – меньшее, что Иван сам может для него сделать. Тилл в ответ слабо улыбается; от него всё ещё веет ужасными сигаретами, которые он зачем-то продолжает курить. "Привычка," — равнодушно заявляет он каждый раз; или: "Для вдохновения," – что ещё хуже, по правде говоря. Суа говорит, что у него это ещё со студенчества: не только курение, но и яркие волосы, татуировки, даже синяки под глазами и отвратительный сон. — Расскажи что-нибудь, — просто просит Иван, прислоняясь щекой к прохладной тиллевской ладони, и тот тихо хмыкает что-то сверху. Голос Тилла по утрам глубокий и едва хриплый, ниже, чем обычно, и под него неописуемо легко засыпать – а как много у него историй и рассказов, какая приятная у него после бессонной ночи речь... Иван вспоминает, как Тилл иногда зачитывал ему пьесы и даже книги, а он безнадёжно отрубался, не дослушав даже до середины. — В моей жизни нет ничего интересного, — чужие пальцы мягко оглаживают висок, и Иван с протяжным от удовольствия мычанием закрывает глаза. Тилл убирает его волосы в сторону, ведёт себя и говорит так неформально, как никогда не стал бы разговаривать на работе – и в этих долгих, таких редких нежностях в одной кровати появляется свой шарм. Иван позволяет себе побыть взрослым ребёнком: ластится к ладони на щеке и жалобно тянет: — Но я люблю тебя. Расскажи. — Не расскажу. — Иначе я усну. — Спокойной ночи.       Иван обиженно приоткрывает один глаз и сразу видит: Тилл смеётся над ним. Забавится, обнажая белые зубы при ровной улыбке, и сразу щекочет своим пальцем кожу у его брови. — Расскажу тебе на ночь сказку про одного актёра, который завтра, то есть сегодня, проснётся и пойдёт покупать себе и своему дорогому режиссёру двойной эспрессо... — Ну Тилл. — А потом дорогой режиссёр заставит его скакать по сцене, актёр к обеду свалится с ног и поймёт, что по ночам нужно спать. — Дорогой режиссёр слишком себя переоценивает, — тихие смешки прерываются, когда Иван крепче хватает Тилла за руки и тянет на себя. Губы мажут по его щеке, и оба валятся на кровать в объятиях – та издаёт глухой недовольный звук. У Тилла горячая шея и плечи, а ещё он мило уворачивается от беспорядочных чмоков, не забывая щёлкнуть пальцами Ивану по лбу. — Не зазнавайся. У тебя много работы и четыре часа до будильника. — Не считай мои будильники. — Субординация, — напоминает Тилл, и Иван услужливо кивает прежде, чем он успеет дать ещё один суровый щелбан. Руки у него не только красивые, не только чуткие и аккуратные, но и сильные: строгость руководителя не знает пощады.       Тилла хочется обмотать одеялом, связать его за предплечья, уложить рядом и обхватить целиком – а затем валяться так, и правда, до самого утра. А утром никуда не пойти. Не нужен ни театр, ни эспрессо, ни эти репетиции – хочется слушать его редкий смех, тянуться за коротким поцелуем в губы, спрашивать цитаты писателей и даже смотреть, как он курит, когда дым обтекает изящные черты лица и льётся вокруг тонкими разводами. Это нежно, мягко, романтично, по-влюблённому – и Иван надеется никогда не жить по-другому.       Из окна на простынь вместо голубоватого полумрака упал первый тёплый луч. Две руки сплетены, пальцы длинные согрели острые и мозолистые; на запястье, у танцующих вен, около стёршихся заметок чёрной ручкой и следов от канцелярских резинок, мягко отпечатался поцелуй. В комнате пахнет вишней, лёгким одекалоном и двумя телами: кожей, ягодами, спокойствием, пóтом. А ещё слышно дыхание – медленное, размеренное, глубокое; стук сердца, которое отбивает удары не чаще пяти раз в минуту на двоих, и отдалённый свист ночных синичек в деревьях у первых этажей. Одежда, вещи и любимые кольца всё ещё лежат на полу.       Рассвет.