актер тысячелетия

В некоторых поверьях говорили, что реинкарнация случается только в том случае, если твоя душа достаточно чиста, чтобы перейти на новый уровень. Путешествие в бардо заканчивается в тот момент, когда ты достигаешь своей кармической точки и переходишь на заслуженный тебе уровень, чтобы потом прожить еще одну жизнь, и так повторяясь, и повторяясь, пока не достигнешь момента, когда покинешь цикл перерождений. Об этом говорил Самура; Уруха никогда ему не верил, потому что Самура часто говорил крайне заумными фразами, выученными у их учителя, и иногда он врал, чтобы позлить юного тогда еще Уруху и понять, внимательно ли тот слушал его в предыдущие разы, когда он говорил правду. Уруха не верил Самуре ни в юности, ни уже возмужав, и, когда Самура сказал ему — я разберусь со всем один — Уруха снова ему не поверил, потому что никто не должен был нести такой кошмарный крест лишь в одиночестве. Но что слова младшего ученика против ассистента мастера? Говорили, что перерождение начинается с момента, как ты открыл глаза, покинув чрево матери. Но когда Уруха распахнул их, чувствуя приятное утомление после дневного сна, он осознал, что он — это просто он. Взрослый мужчина, который раскрыл глаза, лежа на диване. Вокруг была тесная квартирка. Он медленно сел, чувствуя в голове странную настороженность, огляделся по сторонам и без удовлетворения осознал, что все вокруг выглядело так, как если бы он очутился в самой обычной однокомнатной квартире в столице. Без изысков. Весьма скучная обстановка. Уруха сел. Он провел ладонью по плечу, пытаясь нащупать рану на плече, но там, кроме ткани, не оказалось ничего. Чистая ровная кожа. Когда его взгляд обвел окружение и остановился на календаре, он совершенно не удивился, увидев дату двадцатью годами позже той, что запомнил в момент побега из горячих источников — как момент, который он обязан ценить. Как день смерти Фушими. Возможно, Самура своими скучными речами все же вбил что-то в его нерадивую голову, и потому Уруха просто принял возвращение в мир смертных как данность. Он поднялся и подошел к зеркалу, чтобы осмотреть себя. Несмотря на отсутствие макияжа, это было его лицо. Волосы распущены. Некоторые детали различались, но крайне незначительно. Уруха поискал глазами бумаги на столе и нашел счет за воду, на котором значилась другая фамилия, но Уруха знал ее — это были дальние родственники со стороны матери. Возможно, он просто воплотился в их ребенке. Уруху это не удивило, но и не расстроило. Он ничего не ожидал, полагая, что смерть станет его финальной остановкой, и он присоединится к Фушими во всепоглощающем ничто, что следует после смерти, но, выходит, нет?.. Фушими… В сердце закрались сомнения. Фушими тоже умер. Могло ли быть… Они ведь погибли всего с разницей в пару часов. Но он не знал, были ли у Фушими родственники. Вряд ли и сам Фушими что-то знал, потому что он был одним из множества сирот войны, которые начали жизнь заново в тот момент, когда она закончилась. Мельком он упоминал брата, но это были не лучшие рассказы — сказки о смерти, и Уруха закусил губу. Ему нужно было проверить. Нужно было найти Фушими, чтобы подать ему знак… Он не мог потерять человека, что за три года стал ему другом и даже большим. Фушими помог ему в те темные дни, показал, что за скорбью о погибшем товарище есть жизнь дальше. Он взял Уруху за руку и провел его дальше, невзирая на возражения и оскорбления (в ту пору Уруха был слишком расстроен, чтобы пытаться быть вежливым). Он не ушел от него и просто был рядом. Подставил плечо, когда это было нужно. Фушими был его щитом. Был его сердцем. Когда их губы соприкоснулись летом следующего года после гибели Рокухиры, Уруха подумал, что в этой жизни еще есть что-то, ради чего стоит существовать дальше, и он избирал себе нового бога — не мертвого, павшего, а с лисьим лицом. Но как найти иголку в стоге сена? Уруха выглянул в окно. Это был знакомый ему Токио, но что-то незримо изменилось. Он не мог так просто заявиться в офис «Камунаби» и запросить помощи, объявив себя реинкарнацией Урухи Йодзи. Это уже звучало нелепо. Ему нужно было найти способ отыскать Фушими иным методом. Своим, таким, чтобы он тоже понял. Он ведь наверняка тоже сегодня раскрыл глаза и осознал — ах, я должен отыскать Уруху. Мы должны встретиться снова. Как Вега и Альтаир. Как-то привлечь внимание… Глаза Урухи пробежались по столу. Нужные мысли всплыли в голове сами собой. Где что лежит, или что делать. Словно то эго, что существовало в этом теле, предвосхищая скорую кончину в момент, как Уруха Йодзи раскроет глаза, все еще было внутри и давало подсказки. Уруха подошел к туалетному столику и взял оттуда небольшую брошюру, в которой он увидел ответы на многие из своих вопросов, в основном — что же ему делать дальше. Там значилось: стажировка в театре. Театральное искусство было хорошо знакомо Урухе с детства. Его мать была актрисой, известной в узких кругах. В момент, когда черно-белое кино сменилось цветным, она уже ушла на покой, но она искренне старалась пропихнуть своего единственного сына куда-то повыше, чтобы он достиг солнца. В ту пору Уруха обладал еще более взрывным характером, и актерское мастерство казалось ему жутко скучным. Он бунтовал против матери, сбегал с уроков и дрался со сверстниками, пока один раз из-за как раз такой драки чуть не попал под колеса велосипеда, чьим владельцем был красивый юноша с черными волосами и сигаретой во рту. Этот юноша запомнил Уруху, а потом пришел в школу актерского мастерства, где Уруха всеми силами пытался изобразить из себя принца Гэндзи. В тот день юноша представился: его звали Самура Сеити, и он искал детей с талантом. Мать была против, но Уруха все равно сбежал в додзе, и вместе с Самурой они укатили прочь из города на том самом велосипеде. Позади Уруха оставил все: мать, воспоминания и кино, но он был счастлив, потому что в бою с клинком он чувствовал свою стезю. Самура тогда смотрел на него с улыбкой, потрепал по волосам. Этой же рукой он позже колотил Уруху, когда тот с ним спорил. Так уж вышло, что они часто дрались. Их мастер одобрял это, хитрый старик. Мать не пришла за Урухой. Она была обидчивой женщиной с хорошей памятью, и, как и любая актриса, подобные оскорбления переносила стойко, но едко. Они не виделись с ней до самой войны. До того, как Урухе Йодзи был вручен магический клинок. Он выпросил себе увольнение на один день, а сам, попросив ребят, ехавших тем же путем, отправился в родной маленький город. Как и многие поселения, в ту пору городишко голодал. Он был разрушен атаками, многие ушли, но Уруха чувствовал, что отыщет мать здесь. Она была упрямой и всегда цеплялась за прошлое. Она не покинула бы это место ни за что. Ему было семнадцать; ужасная пора, чтобы очутиться в войну, но Уруха обладал глупостью и мужеством любого юнца, который видел в смерти за родину нечто величественное. Он полагал, что был бессмертен, но до встречи с матерью он успел поменять свое мнение, когда ему едва не отрезали плечо. Когда он ступил на порог родного дома, то увидел, как обветшал родной дом. На крыше лежал снег, дорожки никто не чистил. Уруха вежливо постучал в двери, и открыла ему одна из слуг — он помнил ее, когда жил тут. Слуга вскрикнула; а следом Уруха сидел у постели матери, захворавшей от холодов. Но эту женщину было ничем не сломить, и Уруха знал, что она выживет. О себе он так уверен не был. — Матушка, — мягко сказал ей тогда Уруха. Мать взглянула на него с презрением обиженной женщины, но все же произнесла: — Йодзи. — Я хотел сообщить тебе добрую весть, — он снял с пояса клинок и показал его матери. Ее глаза не изменились, и он не знал, что она подумала в тот самый момент. — Я был избран, как один из мечников господина Рокухиры Кунисигэ. Надеюсь, теперь ты сможешь гордиться мною. — Чтобы опять проливать кровь? Уруха пожал плечами. — Иначе нам не победить. — Не чужую, Йодзи. Свою. Матери всегда знают, если их дети ранены. Ее рука потянулась к плечу Урухи, где остался некрасивый огромный шрам, провела по нему, а потом позвала его пальцем ближе. Матушка никогда не была очень доброй и ласковой, она была строга к себе, и ее единственный сын не избежал этой судьбы. Потому Уруха удивился, когда ее руки обвили его шею, когда мать обняла его. У нее были теплые слабые руки, но в них чувствовалась любовь. Уруха сжал ее в объятиях в ответ. Напоследок она поцеловала его в висок, прошептав: — Пообещай мне, что вы победите. Пообещай мне, что ты вернешься домой. Уруха исполнил свое обещание. Они вырвали победу зубами из рук врага, загнали их обратно на маленький остров. Они пролили много крови и совершили много грехов. Уруха без проблем вернул меч Рокухире, потому что не хотел больше вспоминать то, как сталь рассекает плоть; но, в отличие от Самуры, вырезавшего свои глаза, он избрал менее разрушительный путь побега от прошлого. Уруха вернулся к матери осенью, когда она наблюдала за листопадом, и сказал ей: — Я стану актером. Он был актером до того, как ему принесли страшную новость о гибели Рокухиры. Скрывался за гримом и псевдонимом, но те, кто знал его лично, все равно легко узнавали его. Так, например, случилось с полковником Азами. Но Уруха был потомственным актером, в нем текла кровь актрисы кино. Свои выступления он всегда посвящал матери; даже когда она умерла. Его спектакли всегда собирали кассу, он получал множество наград и цветов от фанатов. Неудивительно, что Фушими считал его истерики слишком показушными. Иначе Уруха и не умел. Ничего удивительного, что неизвестное дарование покорило всех в том захудалом театре, куда отражение Урухи Йодзи записалось на стажировку. Ему предложили сыграть крайне простую роль — Гэнкуро, лисицу, что проникла во дворец и увидела барабан, чья кожа была кожей его родителя. Простая роль, идеальная для начинающего актера. Проверка на то, сможет ли тот заплакать насильно. Но у Урухи была особая любовь к этой роли. Он просто очень любил лис. Уруха легко плакал по команде. Он учился этому пятнадцать лет. Но когда умер отряд, когда умер Фушими, он не смог проронить ни слезинки. Но сейчас он здесь, чтобы это исправить. В неизвестном будущем, где он — просто тень самого себя. — Вы просто невероятны! — один из главных постановщиков кружил вокруг Урухи, словно перед ним свершилось чудо. Вряд ли они ждали, что в их захудалый театр придет кто-то с таким талантом. Урухе стало их жаль. Он вступал на лучших сценах, а выступления этого театра были интересны разве что небольшой аудитории. — Такое ощущение, что смотрю на… — он назвал псевдоним Урухи, и тот едва удержался от смеха. — Где вы так научились? — О, — Уруха раскрыл веер одним движением и начал им обмахиваться. — Я самоучка. — Вы точно врете! Признавайтесь, где-то же учились. — Моими вдохновителями были актеры кино. Всегда надо учитывать не только взгляд зрителя, но и камеры, установленные по углам, — он указал веером на места, где те обычно стояли. Записи регулярно продавались в интернете, устраивались онлайн трансляции. — Не беспокойтесь, я не шпион конкурента. — В этом я уверен. Такой талант отправлять на слежку все равно что самоубийство. Разве что в театре, подумалось Урухе. В армии всегда отправляли самых скрытных, самых талантливых, чтобы у них было больше шансов вернуться живыми. А там, где осторожность была не нужна, всегда давали добро слабакам. Много их таких умерло. Уруха хорошо их помнил, тех, кому пел последние песни, чтобы успокоить их души перед гибелью. После войны Самура запретил ему петь. Неудивительно, что, даже не видя, он все равно узнал его, когда Уруха нарушил свое обещание и спел на сцене театра — ту запись передавали по радио. Разозлился и, в итоге, написал послание. Письмо то было написано дочерью Самуры, Иори. Она очень извинялась за слова папы, но попросила больше не петь. Уруха никогда не думал о том, что у Самуры из всех людей может появиться ребенок. Он всегда казался ему одиночкой. Когда он прибыл к ним в гости, то сначала подивился будто грязной стене дома, а потом — заплаканному виду девочки. Но она пояснила это тем, что утомилась от школы. В Иори тоже умерла неплохая актриса. Самура же сказал ему тогда (крайне устало): — Твой голос — не для живых. Сколько мертвецов мы проводили. И ты так тратишь свой талант? Возможно, виноваты были догматы буддизма. Уруха их не знал. Он извинился перед Самурой и пообещал больше не петь (он спел лишь потом, при Фушими, когда они напились и стали дурачиться), но не на сцене. Иори, узнав, что он актер, смущенно попросила автограф. Уруха сделал с ней фотографию и пообещал приглашать на каждое свое выступление — она могла прийти, когда захотела бы. Исправно слал ей билеты, да вот только на старый адрес, откуда, как он потом выяснил, Иори вскоре исчезла, затравленная городом, словно дочь зверя, а сам Самура никогда не посещал его выступления. Что-то в нем в войну умерло. Был ли жив еще Самура? Уруха не знал. Но он больше не пел. Его голос — для мертвецов. Для Фушими. Он объяснил это постановщику, сославшись на обет, данный в храме, и тот не удивился. Видимо, с момента гибели Урухи и его перерождения что-то произошло, отчего он не удивлялся. И так начались выступления Урухи Йодзи, скрывавшегося под псевдонимом «Кумеюри». Это был знак для Фушими, как наживка для рыбки. Он все ждал, когда же на нее клюнут, но театр, в котором он выступал, был слишком мал. Ему нужна была сцена больше. Сцена известней, чтобы Фушими о нем услышал. Уруха выступал во всем, что подвернется под руку, не отказывался ни от какого сценария. Ему доставались роли трикстеров и героев, злодеев и святых. В один день он мог обернуться Сунь Укуном, а в другой встать на роль самой Принцессы Железный Веер. Иногда позволял себе капризы и требовал главное место на афише, и ему не отказывали. Театр становился все популярнее. Посетителей становилось все больше. Его нарекли вторым появлением себя самого же, того, что умер в ноябре двадцатью годами ранее. Потеха ли! Уруха красил глаза немного иначе, но всегда оставлял чуточку старого себя, чтобы те, кому было нужно, его узнали Но Фушими все равно не приходил. Исчез, словно птица в ночи, без звука. Уруха не отчаивался. Он отдавал себя всего театру, надеясь, что старания окупятся. Он знал, что если Фушими тут — то он придет. — Театр? Уруха склонил голову набок, когда севший напротив него Фушими разложил подписанные фотокарточки. На каждом из них он узнал коллег по цеху. С кем-то он даже работал, но в основном это были его предшественники, те, кого наверняка помнила мать. Он с улыбкой взглянул на черно-белое фото дамы в роскошном кимоно, а потом лукаво взглянул на Фушими. Стоило их глазам встретиться, как тот неловко потер затылок. — Да вот как-то так… — Я никогда не думал, что тебе нравится театр, — Уруха сгреб все фотокарточки в кучу и аккуратно сложил их одну на другую. Он еще раз осмотрел каждую. Настоящие. Было видно по чернилам на подписи. Он чуть обмахнулся фотографиями, словно веером, а затем улыбнулся шире. — Или ты подлизываешься ко мне? — Вот ты мне еще сдался. Это наследство! — Фушими гордо сложил руки на груди. — Из капсулы времени. — Ты еще и капсулу времени закапывал? — Ага, в школе. Иногда Уруха забывал, что Фушими был младше его если не на декаду, то на число крайне к этому близкое. Несмотря на то, что он казался крайне опытным и утомленным жизнью специалистом, Фушими было всего двадцать семь; он был из того промежуточного поколения, что пошло служить в «Камунаби» по тем же идейным соображениям, что и солдаты, прошедшие войну, хотя сам на этой войне не бывал. Уруха жалел об этом. Он понимал недовольство Самуры о том, что молодежь рисковала жизнь попусту. «Молодежь»… Говоришь, как старик. Эта фраза прозвучала в его голове голосом Самуры, уставшим и хриплым от курения. Они сидели на веранде. Над головой ярко светила полная луна. Уруха потянулся к чарке сакэ, осушил ее разом, а потом снова посмотрел на фотографии, удивляясь такому странному хобби. — И ты ходил на представления? — Смотрел по телевизору, — Фушими громко рассмеялся. У него был приятный звонкий смех. Когда он стянул с головы бандану, Уруха краем глаза заметил старый глубокий рубец на виске, быстро скрывшийся за волосами. — Откуда у меня деньги на нормальный билет? Я тогда только начал работать, повезло еще, что выдали служебную квартиру. А ты говоришь — театр! — Ну вот, — Уруха вернул фотографии Фушими. На самом деле он не был расстроен. Для молодого солдата на службе государства трансляция выступления — это уже много. — А я надеялся, что ты был среди моих фанатов. Сейчас раскрылась бы история, как ты дарил мне цветы после моего не самого удачного выступления, и мы обнимемся, как два дурака. Фушими вежливо ему улыбнулся. Он взглянул на карточки снова, перемешал их, а потом постучал ими же по столу, потирая раненный когда-то давно висок. Уруху всегда интересовал этот шрам, но он не решался поинтересоваться, откуда он был у Фушими. Некоторые вещи стоило оставить за ширмой тайны, потому что они были слишком личными. Раны Урухи, например, были просто результатом его ошибок. Он никогда их не стыдился, они просто были доказательством того, что он пережил. Что он жив. Как шрамы Самуры — следом его побега от реальности. Порой Урухе было так жаль его, но он ничего не мог сделать. Он понимал, почему Самура так поступил. Но он сам избрал этот путь. Когда он вырезал себе глаза, то Уруха, как и подобает хорошему ученику, оставался у его постели, пока Самуре не стало лучше. То был позорный шрам. Но Самура был строг к себе, потому не скрывал причин. Фушими же… Последний удар фотографий о столик заставил Уруху вздрогнуть. — На самом деле, это не мое хобби, — виноватым тоном признался он, будто это было преступно. — Моего брата. Я просто перенял его увлечение. Так жалко было. В смысле, когда все закончилось, я вырыл капсулу времени, а там в основном его вещи. Не хотелось, чтобы они пропадали зря. Брат Фушими — одна из жертв войны. Молодой солдат, что никогда не вернулся домой. Тысячи таких было по всей стране. — Фушими-старший? — улыбнулся Уруха. Но ответ его удивил, ведь Фушими-младший (не младший?) потряс головой. — Это не моя фамилия. — В каком смысле? Позывной что ли? — Нет. Не в этом смысле, — он потер подбородок, будто не зная, стоит ли раскрывать такой секрет. Уруха мгновенно насторожился, заинтересованный. В этой унылой крепости только и оставалось, что полагаться на сплетни. — Фушими — это фамилия, которую мне дали после войны. — Почему ты ее принял, если была другая? — Когда началась война… В смысле, когда она была в разгаре, родители погибли, а брат отправился на фронт, я с остальными беспризорниками был отослан в безопасное место рядом с Киото. В храм, — Уруха понял, о каком храме шла речь. Храм тысячи лисиц. Фушими говорил немного сбивчиво, это явно была тема, о которой он ранее так просто не признавался, но он доверял Урухе, и потому вместе с фотокарточками раскрывал и эту тайну. — Там мы все и жили. Потом прислали телеграмму о гибели брата… Мне некуда было возвращаться, семьи не осталось, во всяком случае той, которую я знал. Не мне одному так не повезло… Монахи приютили нас и дали одну фамилию на всех. Словно сводным братьям. Мы такими и были по сути. Уруха вообразил себе совсем юного Фушими, стоящего в монашеской рясе с другими мальчишками. С медленно заживающим шрамом на виске. Это зрелище показалось ему невероятно очаровательным и забавным. Интересно, им брили головы? Даже в армии им приходилось стричься, хотя им, мечникам Рокухиры, некоторые законы писаны не были. Так странно было думать, что пока Уруха сражался где-то на фронте, совсем юный Фушими мог подметать храм, ведь иной работы для него, еще совсем ребенка, не было. Он подумал о брате Фушими. Интересно, были ли они похожи? Какого цвета у него были волосы, глаза? Когда он улыбался, появлялась ли у него такая же ямочка на щеке, как у Фушими? Какая у него была настоящая фамилия? Наверное, он оставил эту, потому что хотел сбежать от реальности. Но тяжело бегать от прошлого вечно. Уруха все бежал и бежал, но прошлое настигло его и забрало Рокухиру. Он вообразил себе маленького Фушими, откопавшего ржавую капсулу времени и доставшую оттуда крупицы счастливых воспоминаний. Обнявшего эту железку и сидящего с ней, игнорируя, что испачкалась одежда. Рокухира говорил, что они сражаются ради будущего. Уруха взглянул на Фушими. Иногда горькая мысль приносила с собой приятное послевкусие. — Значит, на самом деле ты слуга Инари… Маленький лис. — Обожаю жареный тофу, ты не знал? Шутки шутит, да? — Хочешь еще одну фотокарточку? — он широко улыбнулся. — Можем сделать фотографию. Фушими смерил его взглядом, будто Уруха — величайший дурак в мире. — Вот еще придумал… — Давай же! Для коллекции! Только сфотографируемся вместе! И я напишу — своему величайшему фанату! Уруха рассмеялся, когда Фушими швырнул в него скомканную бандану. Когда театр стал популярнее, Урухе стали дарить больше цветов. Он с актерским составом всегда выходил на бис, кланялся, а потом принимал многочисленные подарки, но всегда говорил, что если бы не вся команда, то ничего бы не получилось. Последнее выступление тоже закончилось роскошно; он исполнял сложный танец, выдохся, чуть не забыл все слова, но сумел завершить все идеально, чтобы никто, кроме его коллег, не заподозрил. Но они часто импровизировали, скрывая свои неудачи. Это считалось нормальным. В этот раз ему тоже принесли много цветов. Уруха обладал достаточной харизмой, чтобы мягко намекнуть зрителям, что не только ему стоит дарить букеты, но большая часть все же всегда доставалась именно ему. Он улыбался детям, красивым женщинам и мужчинам. Соглашался фотографироваться с милыми старичками. Когда ему вручили последний букет — красивые белые лилии — он поднял глаза и услышал, как мир вокруг него словно треснул. Кажется, перемену в его лице заметил и благодарный зритель, потому что удивленно склонил голову набок. Уруха не узнал бы его так просто, если бы не характерный шрам на виске, напоминавший падающую звезду. Еще больше этих шрамов, мелких и нет. Вместе с ним пришла и мысль — да, так сильно похож на Рокухиру, но лицо немного иное. Наверное, это от матери. Однако, не было сомнений, что перед Урухой стоял мальчик, что двадцать лет назад пообещал ему защитить его. Мальчик, в чьих жилах текла кровь его друга. Уруха во все глаза смотрел на Тихиро — постаревшего, старше, чем Уруха был даже до своей смерти — а тот не понимал, почему известный актер так на него глазел. Он вздрогнул, когда с уст Урухи сорвалось: — Тихиро. Потом он попросил его зайти к себе в гримерку и, приняв цветы, убежал за кулисы. Рокухира Тихиро появился спустя пять минут, когда Уруха уже успел снять сценический костюм и сменить его на легкий шелковый халат. Когда он застыл на пороге, Уруха вспомнил их первую встречу. Тогда он познакомился с красивым юношей, чье лицо было обезображено уродливым шрамом. Он помнил его тактику боя, его ледяной взгляд. Таким в молодости был Самура, но в Тихиро была особая грация, словно он был живой тенью. Тихиро не успел переступить порог, как Уруха затащил его внутрь, захлопнул дверь, а потом накинулся ему на шею и крепко вцепился в нее, стискивая его в объятиях. Кто-то мог бы подумать, что это странно, ведь это Уруха сейчас был младше, но для него Тихиро останется тем юношей, что встретил его в поезде. Пусть их встреча была коротка, он дорожил сыном своего хорошего друга. Тихиро — ценнейшее его сокровище, и Уруха был просто рад. что в этом странном будущем Тихиро жив и здоров, не думает о мести, раз ходит по театрам. Когда он разжал руки, Тихиро несчастным растерянным взглядом посмотрел на него, и Уруха растянул губы в улыбке. — Это прозвучит безумно, — сразу заметил он, а потом рассказал правду. Тихиро медленно вскинул бровь. — Знаю, ты мне вряд ли веришь, но… — Да нет. Теперь все встало на свои места. Как и всегда, Тихиро — жутко прямолинеен. Уруха склонил голову набок, зазвенели серьги. Немного подумав, Тихиро пояснил: — Имя меча. Его не все знали. Это вроде как военная тайна. Оно было записано иначе, но выглядите Вы похоже… — Да ладно, Тихиро! Ты теперь старше меня, — Уруха звонко рассмеялся и схватил его за руку. — Можем и без всяких почестей. Как ты?.. Бог ты мой, ты так возмужал! Совсем не тот мальчик, которого я помню! Ты так похож на Рокухиру… Только прелестней. Как ни крути, но папаня твой был красив, как обезьяна. Тихиро мягко улыбнулся. Ныне его лицо не напоминало истощенную маску, и улыбка красила его больше. Каково это — стать старше отца? Каково это — большую часть жизни прожить без него? Но Уруха не задал этих вопросов. Он пригласил Тихиро к себе, начал расспрашивать про семью и про жизнь, не углубляясь в болезненные детали. Тот жил с девочкой, которую когда-то давно спас. Сазанами Хакури, второй мальчик, так и остался его лучшим другом. Сиба все так же курил, а Азами продолжал строить карьеру в «Камунаби». Ничего удивительного. Для них эта история закончилась счастливым концом. Уруха был рад, что главное сокровище его друга — его дражайший сын — было в безопасности, что у Тихиро началась спокойная и мирная жизнь, ту, какую он и заслужил. Ему было странно думать о человеке, что сейчас был старше его, как о том самом мальчике, но даже сейчас, когда Тихиро был в два раза старше, чем он, Уруха никак не мог воспринимать его иначе. — Зачем Вы вернулись на сцену? Как и ожидалось, Тихиро не бросил уважительного тона. И, конечно же, сразу понял, что Уруха не просто так вернулся на сцену. Вернулся… Значит, он знал, чем Уруха занимался раньше. Это вызвало мягкую улыбку. — Я ищу одного человека, умершего в тот же день, что и я. Если мне был дарован второй шанс, то, может быть, и ему. А какой самый просто способ попасться на глаза, если не быть звездой? — И правда. Тихиро мягко улыбнулся ему. А когда они простились, он, награжденный финальными объятиями от Урухи, проговорил: — Удачи, Уруха-сан. Она действительно ему пригодится. Поиск Фушими — процесс долгий, Уруха был готов отдать ему столько времени, сколько потребуется. Он выступал на сцене без перерыва, всякий раз пристально вглядываясь в зрительный зал. Ну где же, ну когда же? Сердце щемило от разочарования, но Уруха продолжал надевать разные маски, зная, что Фушими все равно узнал бы его под любым из образов, как когда-то давно сразу мог узнать, куда Уруха ушел на горячих источниках. Ему не требовалось много времени. Фушими всегда находил его, потом садился рядом, позволял привалиться плечом. От него всегда пахло сандаловым деревом. Когда Уруха закрывал глаза, рука Фушими ложилась ему на волосы. Рядом с ним забывались все горечи. Уруха хотел бы провести вечность рядом с ним. Судьба оказалась жестокой. Если бы Уруха тогда мог, он бы бросился прочь из поезда, чтобы в последний раз взять Фушими за руку. Чтобы прижаться к его лицу, прошептать последние слова, зная, что тогда душа Фушими упокоится с миром. Пожалуй, в этом Самура был прав. Они всегда были причинами, почему другие люди погибали. Ложные спасители… Но Уруха знал цену своей жизни, потому просто проводил Фушими взглядом, когда поезд тронулся дальше. Он знал цену не только ей, но и грехам, потому позволил Самуре себя убить. Так было справедливо. Но ему дали второй шанс. Но всякие старания награждаются результатом. Уруха знал это с самой юности. Его обучение вознаградилось тем, что Рокухира Кунисигэ избрал его. Его старания окупились победой в войне. И множество подобных историй. Уруха заметил Фушими в зале взглядом случайно, во время исполнения одного из танцев. Сегодня он исполнял роль молодого бога войны, позднее свергнутого за свои попытки сделать жизнь своих людей лучше. Он гарцевал на сцене в роскошных золотых одеждах, его движения были плавны, словно течение реки, но стоило ему взглянуть на Фушими, он едва не забылся и не бросился к нему в объятия, не зашептал о том, что так скучал по нему. Но на душе было неспокойно, словно что-то здесь было не так. Словно что-то в этом Фушими отличалось от того молодого лиса, которого знал сам Уруха. Он понял причину, когда увидел, как рука Фушими крепко сжимает другую. Женщина. Молодая и красивая, этого у нее не отнять. Уруха оступился, но тут же исправился в танце. Он улыбнулся коллеге на сцене, и тот продолжил игру, не задавая вопросов. Все они знали, что Уруха кого-то искал. Ни для кого из них не было секретом, что его чувства могли помешать. Но Уруха умел врать. Этому его прекрасно научила родная мать. Фушими… и женщина. Он предал его? Разочаровался после того, как они расстались? Или же раньше? Глаза Урухи скользнули рядом. Не только женщина; но и ребенок. С цветом волос, как у него… Уруха развернулся на каблуке и тряхнул головой. Зазвенели крашения, вплетенные в его волосы. — Ах, я так зол, я так зол! Что же мне делать со всей этой злостью? Нельзя было прерывать игру. Девочка. У Фушими была дочь? С этой женщиной. Он не стал ждать Уруху, но нашел себе новую любовь? Но как он мог быть уверен, что Уруха тоже вернется? Мысли текли в голове у Урухи будто бурный горный поток. Он чувствовал разочарование и горечь на языке. Неужели их любовь была лишь пустым звуком для Фушими? Нет, прошептало что-то в голове. Словно голос его молодого лиса. Взгляни на него. На глаза. Глаза, как известно, отражают душу. Уруха и правда взглянул на него, ведомый подсознанием. Их глаза пересеклись. Фушими смотрел на него с уважением и едва скрытым восторгом, но это был взгляд незнакомца — так смотрят на актеров и восхищаются ими, с трепетом и осознанием, что ты прикоснулся к великому. Как когда-то давно Уруха смотрел на Рокухиру Кунисигэ. Но это не был нежный взгляд, один из тех, какими они обменивались, глядя на луну. Это был не взгляд человека, что когда-то давно сказал ему — я люблю тебя — а потом сказал бежать прочь, потому что несмотря на то, что Фушими — его сердце и душа, он прежде всего был щитом, что был обязан оберегать Уруху Йодзи. Но, так уж вышло, что тот Фушими умер в ноябре, оставшись на железнодорожной станции. Этот Фушими — лишь его отражение. Потому он не стал ждать встречи. Этот Фушими попросту не знал, что она должна была встретиться. Будто вместе со шрамом на виске исчезло то, что делало его мальчиком из храма лис. Оборотни забрали его душу и оставили лишь оболочку, а Уруха был наказан видеть его, свою вторую половину, чужим человеком со знакомым лицом. Наказание за его прошлые грехи. Он мог броситься к нему, этой фальшивке, схватить его за плечи и спросить — почему? Почему ты забыл меня? Неужели судьба оказалась против? Но взгляд Урухи скользит ниже, на сидящего рядом ребенка. Девочка с волосами цвета золота и глазами, что когда-то давно с нежностью смотрели на Уруху. Этот же цвет. Девочка восторженно глядела на него, бога театра, застывшего сейчас в секунде танца, и Уруха понял — есть вещи, которые не мог разрушить даже он. Иногда приходилось отпускать прошлое ради новых поколений. Так когда-то давно Самура отрекся от своего дитя. Уруха подмигнул девочке, а та зарделась. Заигрывание с аудиторией — давний прием. А затем, развернувшись на носке, взмахнул рукавом и склонился в глубоком поклоне, завершая танец. Дикой пляске конец. Сверху рухнул занавес, и зал замолчал, а потом взорвался аплодисментами, среди которых Урухе, как показалось, он услышал знакомые голоса ребят с горячих источников, хвалящих его, а вместе с ними… Столь далекий… Уруха сидел на коленях, обессиленный после танца, держа в руках фальшивый клинок. Он ощущал себя как герой истории, чью роль сейчас играл — юным богом войны, у которого украли самое драгоценное, что он когда-либо имел. Сердце. Фушими… Его маленький лис. Таковы кицунэ. Вечно что-то крадут.