Погребен заживо

      Когда ты агент Эписилона — бывает сложно. Порой даже очень. И Илья на собственной шкуре это понял, разглядывая убитые ноги с натоптышами и усталый вид в отражении зеркала, что с каждой миссией становился все менее узнаваем: худоба, хоть и идущая рядом с пусть и небольшой, но уже заметной мышечной массой; появившиеся синяки под глазами, потерянный взгляд, уже не сверкающий такой же яркой искрой к жизни, но все еще горящий желанием защищать.       Из раза в раз он задавался вопросом: а будет страшно? будет больно?       Больно было. Еще хуже дело обстоит со страхом, когда мозг отвергает реальность и начинает делить воспоминания на «до» и «после», закидывая в уставший от ужасов жизни разум еще и кошмары на подкорке. И это выедает мозг малюсенькой десертной ложечкой, медленно, но верно, сводит с ума. С самого начала не было красивого фантика с надписью «будущий герой человечества», только боль от смерти близких с пикировкой под соусом из собственных страхов, переживаний и иллюзий того, что рано или поздно это все кончится, абсолютно все останутся живы. Что когда-нибудь Лера действительно поймет что он чувствует, что он действительно хочет ей верить и рассказать все до мельчайших подробностей, что он хочет защитить ее во что бы то ни стало. Но он не может. Не может быть уверен в том, что успеет спасти хотя бы несколько профессионально обученных агентов, хотя бы себя, хотя бы снующего и громко ругающегося на всех и вся Джека. Хотя бы Невера, взволнованное лицо которого всплывает в голове каждую ночь к ряду. Окровавленные руки, грязная и пыльная форма, не присущий ему потерянный взгляд со слезами, стекающими под громоздкий респиратор, смотрящий на изуродованный труп напарника, а затем на еще более напуганную Леру. Ее Илье было действительно жалко. Ей бы найти того, кто будет всегда рядом, кто не соврет, чтобы прикрыть очередную тайную миссию Эпсилона какой-нибудь легкой поездкой в захолустье без связи. А главное — абсолютно безопасной для жизни и психики, если это понятие в лексиконе агентов Эпсилона вообще присутствует не в контексте проверок на сумасшествие.       Илья не помнит когда спал в последний раз. Помнит пачку снотворных на маленькой прикроватной тумбочке, выжирающий мозг сонный паралич, заставляющий поверить во все высшие силы разом и в эту же секунду, запах перегара от Данилыча, сидящего ночью на лестничной клетке дома между первым и вторым этажом, сонно бубнящим под нос незамысловатые песни старого шансона, если это вообще был действительно он. Илья всерьез задумывается о том, что выпить стоит и ему тоже. Не в зю-зю, а так, для смелости и душевного спокойствия, которого не хватало в этом безумном круговороте дел, что с каждым разом все больше напоминал какофонию из случайных событий со случайным концом под приторной глазурью с названием «ответственность». А потом отдергивает себя же над туалетом, потому что рвет только лишь от одного запаха спирта. Алкоголь — не его выход.       Страшно было. Очень.       Когда нервы сдавали и стоять, слушая спокойный голос Алисы, говорящей двадцать первую минуту, сорок восьмую секунду о новых делах в Эпсилоне, становилось невозможно, тогда Илья начинал считать. Считал головы товарищей, очки на некоторых, людей с часами, с красивым маникюром, с заплывшими от работы глазами — все, что только могло поддаваться ручному счету или счету путем умножения количества лампочек с правого верхнего до правого нижнего угла потолка на лампочки, расположенные перпендикулярно этой стене. Двадцать одна горящая и почти пятая часть перегоревших. Два дня назад горело двадцать две.       За несколько последних недель он выработал привычку считать абсолютно все. Это помогало понять, что реальность не стоит на месте, что он не спит на ходу, что не сошел с ума окончательно. Что это та самая мнимая норма и стабильность, которой не хватает. Всегда одна кружка на столе, всегда ровно восемь человек за левым столиком в столовой, всегда двадцать четыре девушки с ярким красным маникюром, сидящих за двадцатью четырьмя компьютерами, всегда семьдесят восемь ступенек до кабинета Алисы.       Наверное только это и помогало ему выглядеть так, словно он не находится на краю ямы, слушая новую тираду громкого до ужаса голоса в голове о том, как же было несколько месяцев назад, когда он в это же время прилежно писал конспекты, готовясь к приближающейся сессии, жарил яйца на завтрак и выкидывал в мусорку просроченное молоко, что чуть не вылил в омлет. Сейчас он тут: стоит по стойке «смирно» и смотрит не на Алису, а куда-то мимо нее, мимо стен, пространства, материи и здравой логики в целом. Потом поедет домой, если повезет, купит сосисок и хлеба, собачий корм для Джека, который тот с громким спором, оскорблением и таким видом, словно в миске у него не еда для животных, а целая куча человеческих отходов, перевернет, требуя нормальный ужин. Обязательно под этот же оркестр ругани пройдет и ванна, быстрое пролистывание новостей в телефоне с заляпанным в собачьих слюнях экраном, и сон. Хотя сном это назвать было невозможно, не то что сложно — валяние на кровати в прострации до звонка будильника, либо же пустое нахождение в полудреме.       Возможно это и стало отправной точкой к сумасшествию, когда ты мысленно стоишь на холодной земле заснеженного полустанка и слышишь удаляющийся перестук стальных колес поезда, из которого синим платочком в окошко машет твоя уезжающая крыша, свистя гайками и при этом выразительно кукукая. И, возможно, именно тогда стоило бы задуматься: а точно ли это нормально или все же стоит срываться с места и бежать вслед за уходящим вагоном? Хотя остатки трезвого рассудка и говорили, что если Илья захочет вернуться на этот поезд, то внутри очевидно никого не будет, чувства гордости и чести не просто кричали — орали рассинхронно в оба уха сразу, что все нормально и все можно решить самостоятельно.       Тогда же синяки под глазами перешли в целые мешки, в которых при большом желании можно было унести не только несколько килограммов картошки, морковки и лука на ужин, но и все личные страхи и переживания, захватив еще и чужие. Спать стало действительно невыносимо. Из раза в раз он видел заплаканное лицо Леры от вида ее мамы, раненого Невера, по-старчески вздыхающего и прикрывающего глаза в последний раз. Видел себя, стоящего с реверсом в руках и поистине безумным оскалом, повторяющего о том, что он совсем один.       Один.       Обычно Илья не думал, что он одинок. Дома его ждет Джек, виляющий хвостом, вечером придет девушка, обязательно поцелует и радостно обнимет, может даже заглянет пьяный Невер, который заснет потом прямо в своем дорогущем костюме на маленьком диване, сложившись вдвое. Но все это было до того момента, пока что-то не случится. Пока Илья не поддастся панике, развалившись звездочкой на кровати и стараясь урвать крохи кислорода; пока он не вспомнит былое, что накатывает воспоминаниями о близких; пока не осознает в очередной сто сорок седьмой раз количество ответственности и того, сколько же жизней он унес, или почти унес, в могилу из-за своих ошибок и рисков. Даже если все живы и ничего не помнят — Илья навсегда выжег на роговице эти страшные картины.       Примерно тогда это начинают замечать окружающие. Алиса с прикрытым серьезностью волнением в седьмой раз за три дня, двенадцать часов, пятьдесят четыре секунды спрашивает о самочувствии. Невер со свойственным ему вздохом в шутку предлагает хряпнуть и отоспаться, чтобы отдохнуть, сверля нечитаемым взглядом осунувшуюся спину уходящего напарника. Джек в третий раз за вечер роняет фразу о плохом внешнем виде, ведь «девочки должны быть красивыми, а не выглядящими так, словно отпахали восемь смен к ряду на швейной фабрике».       — Просто устал.       Всегда роняет Илья в оправдание, уже не натягивая улыбку для пущей убедительности.       Устал.       Он не просто устал. Он похоронил себя заживо под десятью слоями переживаний и нервов, которых у агента в целом не так много, зарыл пятью горстями земли и поставил белый флажок. Сдаться хотелось безумно, особенно от осознания того, что его слова, в общем-то, веса не имеют. Что бы он не сказал, что бы ни сделал — Алиса всегда посмотрит так строго, словно он убил собственноручно каждого агента Эпсилона из реверса, развернув их лицом к стене и сняв с каждого штаны для большего стыда.       Единственное, что пока еще держало его на плаву — желание спасать близких и товарищей от возможной угрозы, желание защитить гражданских от того, что он сам переживает регулярно.                   Желание быть опорой для тех, кому она нужна так же, как и ему, когда стоя у зеркала в ванной он настукивает тысячу сто сорок третий удар ногтем по керамической раковине.       Следующим вечером вливает дождь. Настоящий ливень с грозой громыхает где-то далеко, но поразительно громко, вода смывает с дороги всю пыль и огромные толпы людей, спешащих домой или к кому-то под зонт. Те, кому повезло не так сильно, остаются стоять на крыльце подъезда, под крышами магазинов и прочих заведений, а то и вовсе, накинув капюшон, бегут по лужам в укрытие.       — Подвезти? — Невер с усилием хлопает по плечу товарища, потряхивая податливое тело, — тебя смоет как блоху в такой ливень.       Илья не отвечает. Кивком головы благодарит и следом за старшим пробегает до дверей машины. Штаны по колено мокрые, а с волос вода во всю стекает под воротник пиджака, спускаясь по позвонкам холодным каплями.       Мотор гудит и под громкий шум дождя и включенных дворников машина наконец покидает парковку. Мимо проносятся мутные, расплывающиеся то ли от воды на стекле, то ли от недостатка сна, дома и люди, не успевшие на забитый автобус. — Илья, с тобой все хорошо? — аккуратно начинает Невер, отстукивая тридцать третий удар ногтем по рулю, — Алиса волнуется, что ты стал уставшим и вялым, уже не так хорошо справляешься с работой.       — Да. Просто устал и плохо сплю, Джек сильно храпит.       Илья с измотанной улыбкой опускает голову на стекло, пока машина останавливается на светофоре. И ведь даже не врет — пес действительно своим шумом порой прерывал те самые заветные минуты сна.       — Может, стоит его забрать? В Эпсилоне о нем позаботятся, а тебе мешать не будет.       Мужчина тупо смотрит на горящий красный свет. Двенадцать секунд пустой пешеходный переход перебегают невидимые люди, не боясь дождя, и будут еще сорок.       — Действительно веришь, что он согласится на это? Мне кажется, ему весело мешать мне готовить, постоянно воруя со стола то кусок сосиски, то из моей тарелки мясо, — он действительно улыбается, не поворачивая головы в сторону хмыкнувшего мужчины, — так что идея — провал. Уж как-нибудь я его переживу.       Невер не отвечает, а если и отвечает, то Илья уже и не слышит. Тот искоса всю дорогу поглядывает на задремавшего на окне напарника, бьющегося головой о стекло на каждом бугорке, но упорно продолжающего спать, едва не пуская слюни по подбородку. Глаза дергающиеся, брови нахмуренные — кошмар, догадаться смог бы не только суперагент, а любой дурак. Будить было бы глупо, а просыпаться самостоятельно парень не захотел даже когда ощутимо ударился головой из-за незаметной в темноте яме на дороге.       То ли шум машины так успокаивал, то ли присутствие кого-то постороннего, кто был готов не просто защитить, а броситься в бой с кулаками, лишь бы выбить несколько секунд форы утопающему в дерьме, но поспать действительно получилось чуть лучше. Пусть и скрючившись, пусть и с заметной завтра утром шишкой на лбу, но получилось. Привычные видения наконец отступили, уступая место пустоте в голове и на душе. Впервые за долгое время то, что проедало мозг с большой скоростью, остановилось прямо с ложкой у рта.       — Илья, пошли, — Невер упрямо тряс за плечо угрюмого напарника, — просыпайся.       Первое, что возможно было понять по виду из лобового окна — можно начинать строить плот и искать каждой тваре по паре, ведь иначе такую стену воды объяснить просто невозможно, кроме как желанием этого мира затопить все и всех.       Дальше по такой темноте в ливень ехать опасно, ведь заметить машину даже с дальним светом было крайне затруднительно. Молчаливо решено единогласно — переждать. В любом случае, старшему по званию уже не привыкать ночевать на злосчастном, скрипучем и маленьком диване в комнате, сонно почесывая свисающей рукой бегающего по полу пса.       Квартира встречает тишиной и холодным ветром из открытого окна на кухне, едва не сдувающим с ног сквозняком. Спящий на компьютерном стуле Джек завтра поднимет шум и гам, что он терпеливо ждал возвращения хозяина квартиры домой, волновался и переживал, не случилось ли чего плохого по пути. Илья улыбается легко, самыми уголками, и проходит на кухню, ставя чайник, пока Невер по наитию сгребает в охапку пару полотенец и оставляет за собой кривые мокрые кляксы на полу и любой поверхности.       Одно серое, одно зеленое полотенце. Недавно, когда Илью в очередной раз накрыло, именно их он и пересчитывал, добираясь даже до крошечных рисунков-имитаций плетения на одном — ровно шестьдесят. Число так плотно село в голове, что осталось там очень надолго, так или иначе всплывая по ходу дня вопросом «точно шестьдесят?». А уверен не был. Единственное, во что он свято верил, это то, что сейчас его личные домыслы казались еще более твердым — его работа действительно становится хуже, а Эпсилон ошибок не прощает. Подобно спартанцам сбрасывали со скалы в реальный мир без воспоминаний, памяти и цели в дальнейшем существовании.       — Слушай, все точно нормально?       Невер первым нарушает неловкую тишину, убирая чужие руки от горячего стекла чайника.       Илья устал. Устал как никогда раньше, как не выматывали даже самые сложные миссии, как не выматывало смотреть на трупы любимых и близких. Он стоял по колено в трясине и медленно, но уверенно тонул, утягивая себя все глубже в это болото своими же брыканиями, на которые без слез смотреть было невозможно. Того и гляди, уйдет под воду с головой и в последний раз булькнет, прежде чем окончательно лишится рассудка и кислорода.       — Нет. Я не знаю.       Наверное, он действительно сошел с ума. Копошащийся все это время страх выползал полчищами пауков, захватывая все помещение в секунду, гладил скользкими лапками где-то под сердцем, сжимая его в мертвой хватке, заползал в глаза и уши, вылезая засидевшейся в глубине души истерикой, слезами и желанием вылить кипяток из чайника кому-нибудь на голову. Просто для того, чтобы хоть кто-то почувствовал то же что и он — как варятся мозги, медленно растекаются тяжелым свинцом по телу и чем-то дееспособным уже не являются.       Невер не реагирует. Позволяет выйти тому, что накопилось, что выливалось изо рта, словно помои из окон старых городов. Он давал вывернуть всю подноготную, все карманы и тайники, показывая всю ту гниль в виде страха и боли окружающему миру, чем Илья активно пользовался: он вываливал и злость на Алису, что она не ставит его не во что, на самого старшего, что тот так глупо учит его жизни и поучает детей там, где не стоило бы. Что он действительно разочарован в себе и окружающих его людям, что он уже так глубоко занырнул в водную пучину, что вылезти уже не может. Свои страхи за Леру, за них всех, лишь в конце упоминая самого себя мимоходом, уже едва ли думая о последствиях слов. Если бы сейчас он мог почувствовать что-то, выходящее за рамки безудержного страха, и услышать это все со стороны, то определенно захотел бы зашить свой поганый рот самым прочным нитками, заклеил бы его супер клеем и сверху, для надежности, прошелся степлером. Может это могло бы помочь ему замолчать о том, как он устал быть никем с большой ответственностью, к которой оказался не готов, как устал ложиться в кровать с мыслью о том, что ночь эта будет с уже старыми, выученным на зубок, сюжетами, все равно из раза в раз пугающими не меньше прежнего.       Холодные руки сжимаются на плечах, хоть немного приводя в чувства. Илью нехило трусили, поворачивая лицом к горящей тусклым светом лампе на потолке и до синяков сжимали пальцы на коже. Не то что бы кто-то из них знал, что надо делать в такой ситуации, но каждый действовал по-наитию: кто-то обнимал, обхватывал ладонями голову и прижимал к себе, не комментируя ни единое слово, вылетевшее из чужого рта, а кто-то просто продолжал тихо рыдать, наконец не пересчитывая пуговицы на мокрой рубашке. Даже если уже знал, что их всегда ровно тринадцать и одна с некрасивым сколом сбоку. Кто-то неразборчиво, все так же устало, что-то шептал, окончательно отпуская все гадости, что сидели в голове резвым роем мыслей, занимающих собой абсолютно все свободное место. А кто-то неловко гладил по голове, не разжимая крепкую хватку на плечах и спине, не зная, что можно сделать еще, стоя впритык рядом. Потому что тоже это все понимал, проходил и переживал лично, точно так же сидел на кухне поздно ночью, только заблеванной от алкоголя и слез, вытереть которые было некому.       Илья глупо трет лицо руками, размазывает по щекам соленые капли, чешет глаза и устало кладет голову на стол. Легкие разрывались от запаха спирта, уже въевшегося намертво в чужую одежду, от свежего воздуха из окна, от долгожданной свободы, когда ничего не висит мертвым грузом на шее, мешая дышать. Невер молча опускает рядом стакан холодной воды, а затем только что заваренного чая. Настолько сладкого, что слипнется все, что только может иметь такую способность хотя бы в теории, но чертовски вкусного.       Они молча сидели друг напротив друга, переваривая произошедшее. Мужчина едва ощутимо гладил по голове безумно уставшего, похожего на ходячего мертвеца, напарника, вяло перебирал мокрые волосы, вовсе не стесняясь того, как это могло бы выглядеть.       Илья устал. Но теперь действительно понял от чего. Отсутствие того, кто хотя бы выслушает, не осудит, сводит с ума больше, чем ходячие по улице бывшие трупы, стеклянные глаза которых запоминались надолго. Сейчас и сон приходил наконец, и дышать становилось чуть легче, и не приходилось считать некрасивые завитки на дешевой посуде, чтобы понять реальность. То, что происходит — и есть то самое, к чему он так рвался из кожи вон. Грубые руки на макушке, храпящий пес за стенкой, даже приторный чай говорил о том, что завтра все будет точно так же дерьмово, точно так же тяжело, но уже без мысли о том, что его не услышит ни одна живая душа в этом мире.       Илья знал, что Невер не умеет поддерживать. Он умеет присутствовать, умеет успокаивать, держать так, что пропасть под ногами не страшна, умеет просто быть рядом, в очередной раз показывая, что он тоже человек. Невер — это шорох рубашки, запах алкоголя, непонятный бубнеж, нравоучения и ощущение того, что ты не так глубоко под землей, раз можно докопаться, не делая практически ничего. Что даже если что-то нельзя рассказать Лере — рядом всегда будет он.       И Илья был правда рад, ощущая отступающий на цыпочках страх. Он точно вернется еще в большем объеме, еще быстрее затянет под рыхлую землю с головой, но теперь агент был действительно к этому готов. Или, во всяком случае, искренне в это верил.