ярцагумбу

Когда природа создает мир, она наполняет его существами, одно лишь существование которых вызывает омерзение. Порой ужаснее, чем венец ее творения — человек. Всех их не перечислить. Насекомые, которые лишь атакуют; живущие на дне океанов рыбы, выглядящие будто пришедшие из кошмаров неказистые существа; идеальные машины убийства, живущие в арктических снегах и выглядящие миловидно, пока они не начинают пожирать твои внутренности, потому что для них ты, человек, являешься просто жертвой. Не только мир животных полон подобных существ, среди растений тоже встречаются подобные уродливые создания, смысла существования которых, наверное, нет. Например, ими являются грибы. Есть один забавный грибок, кордицепс китайский. Очаровательная вещица. Вроде бы обычный гриб, но он вырастает на голове зараженной гусеницы, а потом начинает контролировать ее, словно аккуратный кукловод свою марионетку. Вскоре от гусеницы там остается в самом деле совсем немного — скорее ее опустошенная ракушка, которой манипулирует грибок, используя ее мумию. Но природа, как это известно, идеальный пример для подражания, особенно если ты пытаешься создать что-то новое и столь же уродливое. Когда-то давно так поступает Рокухира Кунисигэ, создавая невероятно красивый клинок, за чьим взмахом вырастают цветы — он создает идеальное оружие аннигиляции, берущее свою силу от трех насекомых. Паук, сколопендра и стрекоза. Шестой клинок он называет аналогично высшему рангу ракуго — синути — потому что этот меч является величайшим его творением, и оно же устраивает величайшую в мире бойню за считанные секунды, за которые две сотни человеческих жизней оказываются истреблены. Оружие, способное уничтожить весь мир. Если когда-то конец света и настанет, то он случится по воле избранной шестерки Рокухиры Кунисигэ. Так думает руководство. Они запирают величайшего убийцу истории глубоко под землей и дрожат лишь при мысли о его клинке; но спустя пятнадцать лет после войны люди, как это обычно и бывает, начинают забывать, расслабляются, и тогда им вонзают нож в спину — Рокухира Кунисигэ убит, а самый страшный клинок из шести похищен. Спустя три года защитный кейс с него снят, а сам он использован на подпольном аукционе, добавив в число павших жертв еще добрую сотню. Но так или иначе, но меч наконец-то попадает в руки «Камунаби», и, значит, страшнейшее оружие должно быть использовано. Но нельзя давать его прошлому владельцу. В полном своем величии этот клинок слишком опасен. Даже использовав прокси, Сазанами Кьеру, тот убил множество человек. Но прокси — это всегда удобно. Особенно если этот прокси умеет драться с клинком. Особенно если этот прокси когда-то давно держал в руках такой же клинок Рокухиры. Идеальная марионетка. Потому они вспоминают про кордицепс. Вспоминают про тело, которое разыскивают в руинах лаборатории в Тибе. Собирают его по кусочкам, восстанавливают, подобно творцу снова создают человека, только финальный ингредиент не вкладывают — душу, потому что души этой больше нет, остается лишь тело, пустая оболочка. Призрак в ракушке. Они возвращают этого человека к жизни, но от человека там просто внешность. Следуя заветам матери-природы, они, подобно стае шакалов, раздирают все, что осталось от мертвеца, даже посмертие у него крадут, а потом вручают в руки этой идеальной марионетке клинок, чей владелец в ту же секунду в метрах под землей отсюда открывает глаза, и вместе с ним это делает и марионетка. Глаза ее пусты. Меч подчиняется владельцу, но марионетка — им. Тело без души, без разума, ему, как и клинку, все равно, кому служить. Клинок ослаблен, но все еще страшен. Так они смогут запугать врага, так полагают они, глупцы, решившие посягнуть на роль, которую когда-то давно взял на себя Рокухира Кунисигэ и принял страшнейший грех их всех — он, смертный, стал на одном уровне с богом. Азами наблюдает за этим, прикрыв глаза. А затем, когда они отправляют свою драгоценную куклу на охоту, он с щелчком раскрывает телефон и отворачивается прочь от преступления против законов жизни. Говорят, боги равнодушны к молитвам своих последователей, потому что никаких богов не существует. Каждый человек самостоятельно находит свое спасение; боги же нужны для успокоения души. Но тогда, восемнадцать лет назад, шесть человек взяли в руки оружие, которое могло уничтожить мир. Тогда они увидели шесть богов войны; пятеро из них вознеслось, подобно небожителям, они стали теми, кому в холодные зимние ночи молились солдаты, а после войны — и обыватели, помня о спасении. Шестой же пал, скованный грехом. Но Рокухира Кунисигэ продолжил потешаться над законами мироздания и создал седьмого бога войны. Может, невольно. Как знать? А может, то было наказанием небес за его грех, и оттого именно его сын взял в руки седьмой клинок. Но даже неся в руке клинок, способный расколоть звезды, он оставался человеком глубоко внутри — мальчиком с разбитым сердцем, ребенком, у которого отняли его мир, растоптали, а взамен приказали убивать. Вынужденный бог войны… Азами видел это часто; как юноши и девушки шли на поле боя, уверенные в своем бессмертии, а возвращались оттуда дряхлыми стариками с молодыми лицами. Он думал, что оставил это в прошлом, но у судьбы жестокие шутки. Он снова наблюдает за тем, как юноша берет в руки оружие, как юноша идет сражаться против жестокого противника, как юноша… Сиба не уследил; позволил Тихиро умереть, пусть и на мгновение. Пусть и на считанные секунды, дарованные Самурой как освобождение от греха. Но грех этот таится не в клинке, а в крови. Рокухира когда-то осквернил небеса, создав шесть страшных оружий, но не остановился и сделал седьмой. Он умер, не искупивши эти деяния, и Тихиро принял этот тяжелый грех на себя. Он продолжит этот путь до конца, потому что он осознает тяжесть ответственности. Тихиро — хороший ребенок, пусть и несчастный. Порой Азами молится за его благополучие, но ему кажется, что боги его не слышат — потому что никто не молится за благополучие богов. Сиба как-то раз говорит ему: — Не знаю, что делать…Сколько бы не отговаривал… Рокухира Тихиро готов принять наказание смертью, потому что только смерть может искупить его тяжкий грех. Но это ведь не его вина, думается Азами порой, это вина их поколения, а он — просто ребенок, этого не заслуживший. Почему жизнь так жестока? За что она награждает столь тяжелым наказанием ребенка, который никогда не очернял свои руки? Это судьба вынуждает Тихиро вступить на путь убийцы, судьба виновна в его грехе, а не сам Тихиро. Но боги, как известно, глухи к молитвам, потому Азами просто пытается понять, что он может сделать для мальчика, чей образ на его глазах пошел трещинами, дал родиться из хризалиды не прекрасной бабочке, а уродливому плачущему монстру. Он решает быть честным (хотя бы сейчас). Они в гостинице далеко от столицы, за окном идет легкий снегопад. Тихиро сидит перед ним в белой юкате, и в светлой одежде его кожа не кажется настолько смертельно бледной, но оттого и глаза кажутся ярче — будто два рубина. Он выслушивает информацию о начале охоты спокойно, даже слишком, просто откидывается в кресле назад, и Азами думает — это уже давно не мальчик, а взрослый юноша, который способен принимать самостоятельные решения. Давно уже взрослый человек. Тихиро не спрашивает зачем, не спрашивает, чем именно он так не угождает руководству, он и так все знает — никому не нужен хаотичный элемент, который невозможно контролировать. Потому он просто задает один единственный вопрос: — Когда? И Азами отвечает ему настолько честно, насколько может предать свои юношеские обещания о сохранении этой страны в порядке. Марионетка старого павшего божества, выставленная сражаться против бога новой войны. Созданная из плоти такого же своего собрата… Жестокость людей в лучшем ее виде; кто, как не человечество, будет способен на столь изощренное убийство? Боги не могут быть милосердны, но богов не существует — есть лишь люди, в чьих руках находится сила, и потому Тихиро может позволить почувствовать жалость. Он никогда не жалел противников, потому что он обнажал меч только против злодеев — тех, кто проявлял жестокость по отношению к слабым и беззащитным без должного того повода (иногда слабые и беззащитные тоже были злодеями). Потому, когда он слышит новость от Азами, он не удивляется. Еще со слов Хиюки ему становится ясно, что «Камунаби» нельзя верить, еще с того разговора и обещаний убить его (смешно, но тот мужчина кажется в итоге Тихиро самым честным — он хотя бы крепко держится за свои идеалы). Потому он просто ощущает горькое разочарование на языке. Глумление над трупами — не то, что даже он может себе позволить, пламя ярости в нем не настолько сильно. Потому ему не жалко Содзе — но в то же время слышать такое ему неприятно, ведь порой ничего у человека и не остается, кроме как смерти на собственных условиях. Может, именно потому он и дал ему скрыться в лаборатории. Тихиро не хотелось марать руки, а еще ему было уже все равно — его идеалы оказались сильнее, он разрубил «Курегумо» с его хозяином пополам. Он размышляет об этом во время первого столкновения. В этот раз он уже знает способности «Синути» и может позволить себе не столь осторожную игру, может подобраться ближе, пусть с ним и нет разрушительного пламени Хиюки. Это Содзе; его лица не видно за маской, но движения его, все тут принадлежит ему — кроме разума. Пустышка без души, вот с кем Тихиро сейчас сражается, не с Содзе, а по факту с его кукловодом, тем, что находится где-то глубоко-глубоко в Токио. Порой он думает, злодей ли этот человек. Порой Тихиро понимает, что его понятия добра и зла слишком узки для понимания полной картины. Это так называемый круг греха, только вместо греха тут неведение; только осознав свой узкий взгляд, человек становится прозревшим, но прозревший человек остается невеждой. Ответ на этот парадокс прост: нужно признать ограниченность своего взгляда и никогда не останавливаться в попытке понять все больше и больше, даже врага. Они сражаются дважды; трижды. Никогда Содзе не достает меч из ножен, лишь немного разве что. Порой Тихиро пытается достучаться до марионетки: — Очнись! Вспомни, кто ты! Но не получает ответа. В конце концов, он общается просто с бездушным телом. Разума там не осталось. Есть ли смысл кричать что-то кукле? Он убил Содзе еще в октябре, а это лишь его нелепое отражение, словно кто-то вернул не разъяренного призрака, а лишь его тело без духа. И Тихиро становится еще более мерзко от всего этого. Содзе — враг!.. Враг, но даже он не заслуживает такого. Потому он решает для себя — я должен убить его, проявить милосердие и прекратить этот грех, идущий против всех законов мироздания. Я сам — грешник, но, как и следует признавшему свой грех, я нашел выход из этого порочного круга. Они дерутся так много раз, что Тихиро кажется, что он уже полностью понимает клинок в руках у Содзе. Порой он удивлен, почему они так хорошо работают вместе — не в одном же контроле тела загвоздка. есть что-то еще. Даже с Кьерой так не было, но он и сопротивлялся контролю… Может быть, подсознательное. Тихиро не может сказать. Они продолжают эту игру в охотника и добычу, только он порой не уверен, кто из них на самом деле охотится. Почему Святой Мастер позволяет использовать себя в этой игре, контролируя труп — или же он настолько сильно чокнулся? Столько вопросов. Но Тихиро жаль. Жаль тратить время на эту чушь, и жаль Содзе. Это единственный раз, когда он ощутит жалость к противнику. (он говорит так, будто не чувствовал жалости к Тенри, отчего и согласился с ним драться; к Сазанами Кьере в момент признания неправоты) (все эти случаи были связаны с сильнейшим шедевром отца) В какой-то момент он одалживает у Хиюки ее чародейство. «Красный» — полезная способность; и, когда они дерутся на мосту, он взрывает мостовую под ними. К счастью, их избегают, никто не хочет вставать на пути двух свирепых чародеев, для обычных людей они — чудища (он хорошо помнит напуганные взгляды одноклассников Иори). Они падают в воду, Тихиро выныривает первым… Он видит Содзе уже в тот момент, когда выбирается из холодной воды. Взрыв задевает его, и броня сваливается с него, словно старая кожа со змеи, оголяя спину и плечи, демонстрируя черную бабочку на спине, что оборачивается воплощением клинка в тот момент, когда щелкают ножны. Содзе идет к нему, словно машина, сжимая в руках меч. Все равно на урон? Остается ли в нем хоть что-то человечное? Можно было бы сбежать; но это будет бесчеловечно. Как наследник отца, он обязан искупить грех создания такого клинка сам — принять эту ношу. Как наследник отца… Боги войны милосердны, потому что боги — это люди. Тихиро за считанные мгновения добирается до Содзе, они снова бьют друг друга, и в этот раз он, видя знакомые движения —- те, что когда-то давно даровали ему победу, удар за спиной — выбивает клинок пинком из руки. Тот со стальным звоном падает на мокрый от волн бетон, а следом за ним — и обездвиженная марионетка, потерявшая свои нити. Тихиро ловит его за шиворот прежде, чем тот упадет лицом в воду, а потом, взглянув с разочарованием, тащит его на берег, где швыряет на пристань. Затем он осторожно берет в руку меч, но реакции нет — пусто, словно Святой Мастер резко теряет интерес. На всякий случай он вешает на рукоять один из браслетов Сибы, тех, что способны обнулять чародейство. Вряд ли это поможет в случае с этим клинком, но ненадолго хватит. На берегу никого нет. Зимой никто не ходит на такие далекие пристани, а после обрушения моста вряд ли кто сюда сунется. Он откладывает «Синути» в сторону, а потом садится около Содзе и склоняется над ним, стягивает маску — она закрывает лишь нижнюю половину лица. Глаза закрыты, словно он просто теряет сознание. Просто спит. Самый нормальный человек. Проверяет дыхание, оно есть… Но нет реакции. Просто оболочка. Пустая ракушка. — Открой глаза, — произносит он, и его слова уносит ветер. Они все равно не достигнут Содзе. — Давай же, ну… — он встряхивает его за плечи. — Очнись! Боги бывают милосердны, но богов не существует — это всего лишь люди, а люди не могут вершить чудеса, если они не рушат законы мироздания, как когда-то сделал отец. Тихиро продолжает трясти Содзе, не зная, к чему он стремится — он не желает спасения этому человеку, Содзе был злодеем — но он все равно продолжает. Будь он Самурой, то сумел бы что-то сделать, но, к сожалению, он ближе к человеку, чем к богу. Он хватает Содзе и тянет к себе, и его голова откидывается назад, словно у куклы. Никакой реакции. Я не могу оставить меч при себе, потому что он слишком опасен, думает Тихиро, косясь в сторону шестого клинка. Сейчас — идеальная возможность, чтобы забрать его, но снова возникает проблема, та же, что и в конце аукциона — у него нет возможности запечатать клинок, сделать его не столь опасным могут лишь «Камунаби». Ирония. Он снова смотрит на Содзе под собой. Снова встряхивает его, а потом думает — зачем? Зачем я это делаю? Содзе — враг. Не все ли равно? Меч улыбнулся тебе… Есть нечто романтичное в том, чтобы возлюбить своего первого злодея, не в сексуальном смысле, но платонически, как ступень, которую ты преодолел. Содзе — мразь, но он дает Тихиро понять очень много как о себе, так и о взгляде на него. Не обязательно всегда отстаивать ту точку зрения, которую он считает истиной. У людей могут быть разные взгляды. Тихиро никогда не понять, почему Содзе видел отца творцом оружия погибели, а не спасения. Но одна точка зрения не стирает вторую, они могут сосуществовать. И так одновременно Тихиро может презирать Содзе за содеянное, но видеть в нем свое кривое отражение — и уважать за то, как быстро тот освоил меч отца. Мечи улыбнулись тебе, так он сказал в ту ночь. Но мечи улыбнулись им двоим. Но перед ним лишь оболочка. Издевательство над законами мироздания. Боги войны умирают, чтобы освободить дорогу новым; но людям свойственно грешить, потому они издеваются над собственными богами и возвращают их искалеченные трупы к жизни. Иногда ему думается — может, Святой Мастер прав. Может, все эти люди заслуживают смерти. Он смотрит на некогда поверженного противника, на тень его, столь мерзко возвращенную к жизни, а потом вновь на страшнейший в мире клинок. Содзе может использовать лишь крупицы этой силы. Словно взять каплю из моря. У Тихиро есть шанс победить его честно. Он мог бы зарезать его прямо тут, мог бы, но… — Ты правда не слышишь? — молчание. — Давай же, ну… — он смотрит на знакомый орнамент на коже, думает (вот почему он так одержим отцом, вот почему он видит в клинках лишь оружие бойни). — Просто открой глаза. Я же хочу помочь! Черт возьми… Не ты ли хотел поговорить?! Но перед ним лишь живой труп. Души давно нет. Жалость к такому врагу — не первое, что он ощутит, но Тихиро не хочется видеть подобное. Пусть живет. Пусть Содзе лучше живет, а не существует вот так… Так издевательски, так… Не человек, но оружие. Как говорил Юра? Клинку наплевать, у него нет своей воли. Ее диктует владелец. Иногда гордость мешает жить. Люди хитры, а боги войны — благородны, так говорят, и в итоге Тихиро застревает где-то посередине. — Хорошо. Я дарую тебе почетную смерть. Он вкладывает «Синути» в руку, и Содзе раскрывает глаза, пустые, черные. Они сражаются зимой, пока вокруг распускаются белые лилии. Зимняя вода бьется волнами о берег, окропляя их холодными каплями, пока они гарцуют в этом белом море погибели, танцуя пляску смерти. Тихиро вкладывает в этот бой все. Ему кажется, что он снова глубоко в «Кладовке» посреди пустоты; что снова замирает у крыши во время лунной битвы. Кровь брызжет на пол, его и чужая. Звенит сталь, они не останавливаются на секунду, но, все же… Копии никогда не сравниться с оригиналом. Фальшивка останется статичной, а человек будет эволюционировать дальше и дальше. Тихиро выдыхает сквозь зубы, когда сталь пробивает плоть насквозь; наконец, он достигает Содзе. Он чувствует, как меч вонзается в сердце, целится туда намеренно, а потом замирает, боясь, что марионетка не перестанет двигаться, как было это с Кьерой, отчего прожившим намного дольше положенного. Но слышен звон — «Синути» бьется о землю, а потом дрожащие руки ложатся ему на плечи и сжимают их, некрепко. Он слышит тихое, больше похожее на иллюзию ветра: — Рокухира… Спасибо. Словно замечает краем глаза кривую усмешку, но следом тело, нанизанное на его клинок, обмякает, и он успевает поймать его в последний момент, уверенный и неуверенный одновременно во многом. Он даровал своему первому значимому противнику почетную смерть от клинка, не как вышло с Тенри, но тот голос… Впрочем, неважно. Юный бог войны очищает клинок от крови, пока вокруг него продолжают цвести белоснежные цветы, на земле и на трупе поверженного врага — как след оборванных нитей марионетки.