кафка на пляже

Сам факт наличия дня рождения у Содзе Тихиро, пожалуй, не удивляет (да и с чего бы? у каждого нормального человека есть такой; другое дело, что они говорят про Содзе, и он из всех людей наименее заинтересован в прошлом, отмахиваясь от него, как от чего-то назойливого, раздражающего). Но он в их очередном бессмысленном разговоре упоминает про то, что пятого числа хочет съездить на могилу отца (фальшивую, конечно же, в той деревне, рядом с которой они жили — чисто символическое место), и тот, почитывая дешевую газетенку, в которой, как он признается, порой оставляют туманные послания о грядущих событиях в подполье, вдруг задумчиво произносит: — Жаль. Это совершенно не та реакция, которую ждет Тихиро, и потому он удивляется. Он должен удивиться и тому, что встречается с этим человеком вот так, как, например, сейчас, разделяя с ним один стол на кухне, потому что прошлой ночью Тихиро с головы до пят изгадился с крови, а ехать на поезде в таком виде было не комильфо (а Содзе жил достаточно близко). Но это входит в привычку; он просто смотрит на то, как Содзе резко опускает газету и смотрит на него с таким видом, будто это Тихиро только что сморозил полную глупость. Сейчас он не похож на грозного противника из воспоминаний; кто вообще увидит такового в человеке в футболке с побелевшим принтом каких-то пальм и солнца, с сигаретой в зубах и с неряшливо собранным хвостом? (Тихиро мечтает вышвырнуть все сигареты прочь, потому что после этого поцелуи Содзе воняют табаком; мерзость та еще) Ему тоже достается одна из этих домашних маек, отчего накатывают воспоминания о доме и отце. Смешно, что Содзе и эту нелепость повторяет, но это, видимо, уже не намеренно. — В смысле, я хотел тебя кое-куда пригласить. — И куда это ты решил меня позвать? — Да так… — Содзе поднимает глаза куда-то в потолок на мгновение, а потом снова утыкается в газету, и Тихиро вспоминает, что человек напротив уже декаду лет наводил шороху на подполье, и что с ним предпочитают считаться, хотя сейчас уважения к Содзе поубавилось; но у него свои методы убеждать, например, Тихиро, которого боятся уже абсолютно все после массовой бойни в подполье в конце октября. — Была идея. Ладно, если не можешь, все ок. У тебя впервые солидный повод, а не какая-нибудь моралистская херь, — Тихиро закатывает глаза. — Ты туда с твоим блондинчиком едешь? С каким-то, бля, из двух блондинчиков. — Нет. Сиба пойдет пить с Азами. По этому же поводу. А Хакури незачем еще и мои проблемы перенимать… Я раньше не ездил, — почему-то оправдывается он. — Не до этого было. А может, боялся. Но Сиба всегда пьет, а я не могу просто на что-то отвлечься. — И потому поедешь туда и начнешь вариться в собственной депрессии? Классический Рокухира. — Ну уж извините, — он начинает злиться. — Это не очень веселый повод. — Да я разве тебе че говорю? — и правда, не говорит. — Понятно… Ладно, с приглашением ты меня обломал, потому я навязываюсь с тобой. Точка. Это не обсуждается, я все равно тебя найду, можешь даже не пытаться скрыться. Сил злиться у Тихиро сейчас нет, но он не особо понимает, зачем Содзе пускаться с ним в это далекое и нудное путешествие. Оно будет полно меланхолии и тоски о прошлом, и Тихиро посвятит этот день разговорам с пустой могилой, где сознается во всех грехах и попросит прощения. Папе наверняка бы не понравилось то, что Тихиро делает. Не только из-за греховности убийства, но и потому что он нес на себе тяжкое бремя воспоминаний о сокрытом преступлении, а Тихиро сейчас снова лез в этот закрытый ящик, ворошил прошлое. Лез в жизнь, от которой отец старался его оградить. — Это будет очень скучно. — Я знаю, — Содзе складывает газету и откладывает ее прочь. — А еще я знаю, что ты после этого будешь унылым, что пипец, и мне тебя потом слушать. Так что лучше я поеду с тобой. Конечно, было бы лучше, если бы с тобой поехал твой блондинистый дружок… который из Сазанами, потому что я твою унылую рожу терпеть не могу, но ты мне должен за сорванный план. — Что за план-то? — Теперь неважно, — они смотрят друг на друга, Содзе не моргает. Тихиро тянет руку вперед и выдергивает у него сигарету изо рта, но не для романтичного курения вдвоем, а чтобы стряхнуть пепел, иначе тот упадет в тарелку. Там же он тушит и саму сигарету, потому что курение его злит. Злило еще с Сибы. — Тьфу, какая же ты у нас праведная писечка. Когда выдвигаемся-то? Ехать в некогда родные места на машине, а не на поезде, гораздо спокойнее; Тихиро нет нужды размышлять о том, что его кто-то заметит. Пятое июня выдается на редкость жарким; ему приходится снять с себя привычные закрытые одежды и остаться в одной футболке, но он выбирает черный цвет, неизменный. К сожалению, ведет он; у Содзе остается лишь одна рука (его же стараниями), и тот начинает жаловаться, что он и так одалживает Тихиро тачку, и тех мест он не знает, потому лучше уж пусть за баранкой сидит сам Тихиро. Тот поначалу хочет послать его подальше, но потом соглашается. Мудрость: никогда не отказывайся от доступной машины. Они едут по деревенской местности. Вокруг куча рисовых полей. Шумит ветер. Содзе о чем-то болтает, и Тихиро слушает его вполуха, не особо заинтересованный в очередной бессмысленной истории, полной ненужных подробностей. К сожалению, Содзе из того типа людей, что могут спокойно смотреть на вивисекцию, потому он даже такие гадости воспринимает скорее как нормальное явление, и оттого они его веселят. Но его голос — скрипучий и слишком громкий — нравится Тихиро. Его все равно приятно слушать. Когда Содзе надоедает говорить, он врубает радио и съезжает на сиденье вниз. Еще чуть-чуть — и закинет ноги на торпедо. Музыка, признаться, так себе, но Тихиро и не особо ее любит. Может, это какой-то невероятный хит, а он тут недовольствует. — Боже, какое говно сейчас записывают. Приятно знать, что это не у Тихиро со вкусом проблемы, а у музыкальной индустрии. Содзе отчаянно широко зевает, и Тихиро смотрит на него, взъерошенного из-за съехавшего с затылка хвостика. — Опять мало спал? Я же предупреждал, мы едем рано. — Да у меня цикл сна сбитый, я тебе намеренно рано не усну, — Содзе неприятно громко хрустит шеей, а потом снова зевает. — Это только сразу после того, как я сдох и воскрес, вот тогда да… Тогда мне охрененно спалось, потому что тогда я только и делал, что дрых. А сейчас столько дел… И все опять всрал уже. В смысле, цикл. А ты всегда такой бодренький? Тихиро просто фыркает. — Че фырчишь, отвечай. — Нет, конечно же. С чего бы? — Дай угадай, ночами ты с грустной мордой сидишь у окна и думаешь о мести? — Тихиро хочет огрызнутся, но он чувствует, как начинают подрагивать в улыбке губы, потому что в последнее время он и правда часто сидел по ночам у окна с этой мыслью. Содзе издает сдавленный смешок. — Ты такой предсказуемый! Знаешь, нам надо попробовать остаться на ночь вдвоем… не для пошлостей, хотя мне очень хочется, но, типа, чтобы просто попробовать выспаться. Говорят, с кем-то рядом это проще. У тебя же есть блондинистый дружок. Вы не пробовали? Иногда совершенно неясно, о каком дружке со светлыми волосами идет речь. Тихиро медленно качает головой. — Я не хочу наседать на Хакури со своими проблемами. Тем более Хакури пока еще привыкает к тому, что близкий контакт может приносить не только боль. Особенно настолько интимный. У Тихиро есть свои способы разбираться со всеми проблемами в голове, он научился за три года; один из способов сидит сейчас рядом, явно примериваясь, сможет ли лихо закинуть ноги на торпедо. Тихиро готов резко ударить по тормозам, чтобы этот дурень без ремня врезался лицом в бардачок. Но Тихиро хороший мальчик и этого не делает. Содзе ничего не отвечает и просто еще раз зевает, после чего резко косится в сторону и тут же подскакивает на месте, словно углядел. — Заправка! Тормози! Я хочу купить какой-нибудь мерзости и сожрать ее прямо тут! Еда в таких местах отвратительная, но вокруг, кроме этой маленькой заправки, больше ничего нет; Тихиро покупает себе дерьмовый кофе и тут же выпивает его, а потом они с Содзе на двоих делят купленные в автоматах снэки. Себе Тихиро берет пересушенную булку с джемовой начинкой, Содзе же — нечто, напоминающее тирамису в банке, который он съедает быстрее, чем можно вообразить. Булочка Тихиро не нравится — слишком жесткая, а джем так и норовит вытечь, но что он ожидает за такую цену? Он уже тянется рукой к салфетке, желая вытереть измазанные пальцы, но Содзе вдруг останавливает его руку. Когда его язык касается пальца Тихиро, тот чувствует, что уши у него краснеют, но все же не выдергивает руку. Это игра. Содзе ждет от него бурной реакции. Нельзя дать ему победить. Но он не знает, поступает ли верно, потому что Содзе ведет языком вверх, медленно, а затем закусывает кончик пальца и смотрит Тихиро прямо в глаза. Он похож на кошку, которая заигралась. Содзе видит его реакцию, видит и румянец. Он растягивает губы в ухмылке и медленно отводит голову назад, пока Тихиро не понимает, как именно должен на это реагировать. Потому он не делает ничего; просто вздрагивает, когда Содзе разжимает руку и перестает держать его пальцы, напоследок чуть царапая ногтями, а затем улыбается. Очень лукаво. — Смотри. Так бы ты был в одиночестве и жевал бы эту мерзкую булку один. Не правда ли лучше, когда рядом кто-то есть? Но я хотел побыть наедине со своим горем, думается Тихиро. Но вслух говорит: — Не лижи мою руку, это мерзко. — Правда? А почему тогда раньше не выдернул? Ответа не найти. Но как можно окунуться в свое горе, когда рядом Содзе? Тот постоянно болтает. Говорит — посмотри сюда, какая грязная река. Или начинает смеяться, когда они торчат в пробке на шоссе. Содзе — совершенно невыносимый, слишком громкий, слишком… слишком. Тихиро не чувствует себя странно, когда они уезжают дальше от столицы, но Содзе, будто он и не старше его на десяток лет, тычет пальцем в пасущихся вдали коров, говоря: — Представляешь, сколько они жрут? А сколько они срут! Они снова делают перекус на стоянке, и здесь автоматов меньше, но продают местную еду, сделанную в городишке рядом. Тихиро покупает там простые яблоки. Содзе же выбирается из машины и бродит вокруг нее, и Тихиро хочется сказать ему — скройся, у тебя слишком заметная внешность. Но на улице жарко, и он не может просто приказать ему это сделать. Он замечает, как старушка, которая продала ему яблоки, смотрит в его сторону, а потом — на Тихиро. — Далековато ты заехал, юноша. Зачем ты тут? — Навещаю могилу. Взгляд старушки смягчается. Уважение к предкам везде в почете. Она сама сетует на то, что почти все друзья уже на том свете; а часть умерла еще во время войны. Тихиро просто кивает, говоря, что и у него война забрала многое. Но его потеря — эхо этой войны. Наверное, она перестает подозревать Содзе из-за отсутствия руки. Думает, что он тоже из тех, кто что-то потерял двадцатью годами ранее. Смешно, что, по факту, нет. В машине Тихиро отдает Содзе покупку, и тот сразу строит рожу, будто его стошнит. — Фу, витамины! Рокухира, я питаюсь алкоголем и никотином. Уважь, пожалуйста. — Жри, что дают, — раздраженно замечает он. — Полезно для железа в крови. Особенно тебе. — Я уже полгода как не умираю, ок? — А выглядишь так же дерьмово, будто все еще да. Содзе — из обитателей стекла и бетона, ему в таких зеленых краях неуютно. Он даже цветом тут не к месту; тут все яркое, а он будто из монохромных каменных джунглей. От скуки Содзе продолжает болтать о чем ни попадя, смотрит в окно и комментирует все подряд, и Тихиро приходится не только смотреть на дорогу, но и как-то вести с ним диалог. Это становится проблемой. Он то и дело отвлекается. Какое уж тут размышление о горе, когда он пытается не врезаться в ограду? К концу дня они добираются до места; небольшое кладбище у деревни, рядом с которой они когда-то давно жили. Тихиро старается не смотреть в сторону холма, где ранее скрывался их дом; от одной мысли об этом ему становится страшно, и он чувствует, как по затылку течет пот. Не смотри туда. Там похоронены воспоминания. Там похоронен старый Рокухира Тихиро, у которого на виске еще не отпечатался шрам. Говорят, падающие звезды исполняют желания; его же рана — символ отнятой мечты. Официально у Рокухиры Кунисигэ только одна могила — на участке, принадлежащем «Камунаби». Тихиро никогда там не был. Он не присутствовал даже на самих похоронах, потому что там собрались лишь высшие чины организации. Даже Сибу туда не пустили, хотя, казалось бы, все знали, что он — лучший друг отца. Лишь Азами и был… Лишь Азами… Эта могила — пустая, тут и другая фамилия, но Тихиро знает, что этот могильный камень принадлежит отцу. Символическое место для него и для Сибы. Может, когда его убьют, тут появится второе имя, и они с отцом снова будут вместе. Почти. Только прах отца останется у «Камунаби», а от него, наверное, вообще ничего уже не останется. И Сиба просто напишет второе имя снизу у этой пустой могилы. Вечером воздух становится прохладней. Тихиро совершает все нужные приготовления, чувствуя, как позади него, пристально наблюдая за каждым его действием, стоит Содзе; но сейчас он молчит, и Тихиро сильно ему благодарен. Иногда хочется побыть в тишине. Он смотрит на фальшивую фамилию на камне перед собой. Садится на корточки и складывает руки вместе. — Уйти? Да, хочет сказать Тихиро. Это очень личное. Но потом смотрит на мертвый холодный камень перед собой… Пожимает плечами. Какая разница? — Нет нужды. Содзе стоит позади него мгновение, но потом садится рядом с ним; наблюдает. Тихиро закрывает глаза и вслушивается в шум ветра, в пение птиц. Здесь так спокойно, как раньше; как когда он выходил во двор дома и слушал природу. Тех времен никогда не вернешь. С днем рождения, папа. И прости. Я много зла совершил. Использовал твой меч, чтобы лишать людей жизни. Все ради того, чтобы никто больше не использовал их. Я сломал один из твоих шедевров… но мне пришлось. Прости, что я не последовал твоим учениям. Я плохой сын и ужасный ученик. Но я постараюсь сделать так, чтобы ничто не очернило твое имя. Чтобы никто больше не умер ради грязных идеалов. Думаешь, у меня получится? Но я теперь не один. У меня появились новые друзья. И даже… Тихиро не смотрит, но обращается мыслями к Содзе. Этот человек попытался осквернить твой клинок кровью невинных. Его взгляд на твои убеждения и твои творения отвращает меня до глубины души. Но он хорошо понял твой меч. Если бы не жертва Хагивары и его команды, я бы ни за что не победил. Когда я переломил «Курегумо» пополам, то сломал и его. Но теперь… Теперь все иначе. Думаю, как бы парадоксально это не звучало, тебе бы понравился этот человек. Несмотря на то, что он совершил, он один из таких людей, что легко бы тебя поняли, если бы узнали поближе. Думаю, я счастлив. Впервые за долгое время. Он слышит шорох одежды рядом. Содзе наклоняется к нему. — Это типа знакомство с родителями, да? — Ты дебил, — Тихиро не сдерживает короткого смешка и отпихивает Содзе в сторону. — Это серьезный момент! — Ты ведь наверняка хвалил меня про себя, да? — Нет. — Я видел, как двигались твои глаза, — Содзе ухмыляется так широко, что Тихиро хочет устроить драку прямо тут, но он сдерживается. Не на могиле отца! — Ты смотрел в мою сторону! Да ладно, Рокухира, если все, что я слышал о твоем папане от тебя, правда, то он наверняка бы и сам про это пошутил. Или я не прав? — Прав, — соглашается Тихиро, но все равно отпихивает Содзе подальше от себя. — Но это не значит, что ты можешь просто взять и пошутить в такой момент! — Могу! Нельзя вечно ходить с такой мрачной мордой! Они немного переругиваются; на кладбище никого нет, и потому их ругань никто не слушает, и Тихиро не знает, что ему чувствовать. Он пришел сюда погрустить, извиниться перед отцом и, может быть, впервые за долгое время дать волю эмоциям, таящимся на душе, но теперь он даже не может всплакнуть. Содзе рядом вообще не дает ему сосредоточиться на чем-то грустном. Предпринятая попытка придушить его не завершается успехом; Содзе просто хватает его за запястья и держит, не позволяя дернуться, и Тихиро в конце концов сдается, просто привалившись к его груди. Он чувствует тяжелую руку на своем плече, прижимающую его ближе. Вдали продолжают петь птицы. Шумит листва. Как хорошо… — Зачем ты хотел меня пригласить сегодня? — внезапно вспоминает он. Над ухом доносится смешок. — Не сегодня. Завтра. Широкая ладонь проводит по его волосам. Содзе редко бывает нежным — если так вообще можно про него сказать — но может, если сильно захочет. Но такое поведение не в его характере. Он наклоняется ближе, его губы касаются уха Тихиро, чуть покусывая мочку, но потом он прекращает. Взгляд Тихиро блуждает по окружению, а потом останавливается на могиле. Они расходятся. Содзе делает крайне странное лицо и чешет затылок. Он смущен? — У меня завтра днюха. Это такое внезапное откровение, что Тихиро на мгновение забывает, что вроде бы грустит и злится. — В смысле завтра? — Ага, прикол, да? Это потому что судьбой мне было суждено стать ближе к твоему папане, — Содзе складывает ручки у груди и так мечтательно смотрит на небеса, что прозевывает пинок от Тихиро, отчего взвизгивает. — Сука! Но я не ведь не шучу! Или как еще ты объяснишь все совпадения?! Самое ужасное, что Тихиро действительно не может! О ужас, посещает его мысль. Это потому они похожи. Потому что у них с отцом один знак зодиака. И пусть фасад разный, но по факту Содзе такой же разгильдяй с тягой к чему-то необычному, который может весь день убить на это что-то, забыв про еду или душ. У него такой же отвратительный вкус к футболкам, а еще он точно так же ужасно шутит (пусть и с перевесом в чернуху). Отцу бы он точно понравился, и это доводит Тихиро до дрожи, но не так сильно, как шальная мысль, что верно говорят, мол, дети часто ищут себе в партнеры тех, кто напоминает их родителей. Он так эффектно зеленеет, что Содзе начинает смотреть на него с опаской. — Да ты че, Рокухира, я ж угораю. Ты только дыши. Срочно… Срочно переведи тему. — И сколько лет тебе будет?.. — Тридцать один. … почему-то Тихиро думал, что больше. Но он все равно говорит: — Так и знал, что ты старик. — Че? — Содзе даже оскорбляется чрезмерно наигранно. — Я вообще-то моложе твоего Сибы! Тихиро все еще пытается это переварить. Дни рождения с разницей в один день… Всего один день… Неужели вся эта чушь про знаки зодиака не врет? Он снова смотрит на Содзе… Потом — на пустую могилу. И снова на него. — И что ты хотел? — Я? Просто побыть рядом. Или нельзя? Так просто. Одновременно так похоже на него и одновременно вместе с этим — нет. Тихиро чувствует, что он растерян, и потому сначала просто пожимает плечами, а потом косится на могилу. Не в таком месте соглашаться на такие приглашения… но тут никого нет. Это просто бездушный камень. Просто место для памяти живых. А мертвецы… мертвецы не вернутся. Им все равно. Будущее — оно для живых. Потому Тихиро смотрит на холодный камень, а потом — Содзе в глаза. Вблизи он наконец-то видит в этой бездонной черной бездне зрачок. Одно новое напоминание, что Содзе — тоже человек. У него тоже есть простые желания, а не только глобальные или мерзкие, вроде тех, что Тихиро помнит из прошлого. Побыть рядом на день рождения — нормальное желание. Даже скорее… слишком простое и понятное. — Прости. — За что? — Содзе будто всерьез теряется. — Не стоило мне сюда ехать… все равно бессмысленно. Время — для живых, — он смотрит на могилу. Чистый мертвый камень. В душе снова становится тесно. — Стоило потратить его на тебя. — Блин, не заставляй меня читать мораль этой истории… Я это ненавижу! Но мы и так были рядом весь этот день. Я поехал с тобой в какую-то глушь… Так что какая разница? Я получил то, чего желал. А ты сделал то, что, наверное, в какой-то степени было правильно. Все остались довольны. По-моему, сплошь плюсы. Тихиро поднимает глаза на Содзе. Тот смотрит на него в ответ слегка скептично, вскинув бровь. В закатном солнце он уже не кажется бледным, как снег. Какие-то краски проступают… Словно он тоже привыкает к окружению вокруг, далекого от стекла и бетона. Руки Тихиро тянутся выше, к его лицу, но он без понятия, что хочет сделать, потому просто опускает их Содзе на плечи и упирается ему в грудь макушкой. Следует хлопок по плечу. — Да не ссы…. Все ок. Зато я теперь узнал, куда совершать паломничества, потому что на территорию «Камунаби» мне вход заказан. — Я уже говорил, что ты дебил. — Зато какой! — он мурлычет, словно кошка. — Я уже говорил тебе. Я люблю Рокухиру Кунисигэ всем своим сердцем. Но одно дело — любовь на расстоянии, типа уважение, и совсем другое — когда я владел аж двумя его сокровищами… Двумя?.. Тихиро смотрит наверх, и Содзе слишком близко. Их носы почти соприкасаются. — Клинком и тобой. На устах у Тихиро вырастает горькая улыбка. — А я ведь тебя убил. — И че? Меня это не волнует. Это была небольшая прелюдия, как раз в нашем стиле, — хихикнув, Содзе подцепляет пальцем подбородок Тихиро и заставляет его поднять голову выше, а потом смотрит, надменно, но это очередная дурацкая игра. — Сколько бы жизней я не прожил — все равно поступал бы одинаково. Совершал бы одни и те же ошибки, чтобы потом оказаться перед тобой. Раз за разом терпеть ту боль, когда твой клинок рассек мою жизнь и меня на до и после. Чтобы потом вот так стоять рядом с тобой, смотреть тебе в глаза… Завтра мой день рождения, так почему это я дарю тебе всякие признания? — Потому что ты дебил? — Получается, что так. Это так нелепо и глупо, но губы невольно растягиваются в слабом подобии улыбки. Тихиро смотрит на Содзе, тот на него — в ответ, а потом берет его за руку. Эта рука когда-то давно разрушила счастье Шаль, напоминает себе Тихиро. Этой рукой были убиты друзья Хагивары, а ты сам был ранен. Но Тихиро все равно. Сегодня он хочет побыть эгоистом — в день, когда лишился всего. Потому он крепче сжимает пальцы Содзе, бросает последний взгляд на пустую могилу, чей владелец больше никогда ему не улыбнется, и отворачивается прочь. Ночью они останавливаются в первом попавшейся на пути гостинице, где почти нет мест; берут один номер на двоих, в котором только одна кровать (Тихиро все равно). Он устало падает на постель, чувствуя, как гудит голова после такого дня, а следом матрас рядом с ним проминается, и он видит Содзе, уже без рубашки, явно собравшегося попробовать свой странный план про нормальный сон. Это так нелепо. Тихиро улыбается, когда Содзе пододвигается к нему ближе, а потом обхватывает рукой талию. Пальцы Содзе дрожат в нетерпении. Кажется, желание выспаться уже умерло. Он опять нетерпелив. Тихиро косится в сторону часов на стене. Пять минут первого. — Ах да. С днем рождения, — нелепо бормочет он, поздравлявший до этого только Сибу, и Содзе издает короткий смешок. Придвигается ближе, а потом садится, нависая сверху. Они снова слишком близко друг к другу. Тихиро чувствует дыхание Содзе на коже. Он опять курил, но в этот раз от него разит мятной жвачкой. — Спасибо, Тихиро. — Мне нечего тебе подарить. Прости. — Разве? — голос мужчины приобретает ироничные нотки. — А, по-моему, у тебя есть кое-что очень ценное. Я слышал, ты у нас нецелованный, да?.. Тихиро не отвечает. Он не успевает ответить, потому что резко поднимается, вгрызаясь поцелуем в губы Содзе — ведь иначе они и не умеют, словно две дикие псины, вечно дерущие друг другу глотки. Лишь сегодня они приостановили их войну, но их нутро не исправить. Ему кажется, что он делает это так внезапно, что Содзе замирает от неожиданности, но он не собирается подставляться, просто целует в ответ, проникая языком в рот Тихиро, и тот думает — какая гадость. Такое совсем не для него. Но сегодня — день Содзе, и Тихиро просто поддается. — Теперь уже да. И как? Понравилось, — он решает побыть немного честнее и искренней, — Гэнити? — Лижешься, как щенок, — Содзе коротко смеется, но потом коротко целует Тихиро в щеку и наваливается на него сверху, отчего тот возмущенно пищит. — Охрененный день рождения с самым лучшим подарком. Чего я еще мог просить? Словно небеса наконец сжалились надо мной.