XOXO

                  From the rock bottom of my heart

Top of your lungs, say what you want

Fall in love or fall apart?

— Ну и всё! — восклицает Порко с интонацией доказавшего теорему и откладывает телефон. — Вот сейчас о чём ты вообще? — Йоэль настороженно ждёт деталей. — Она рассталась со мной в мессенджере, — лучезарно улыбается тот, будто сообщает о выигрыше в лотерею. — Ох, блядь, — вырывается у него, а в голове проносится ворох мыслей вперемешку с обрывками воспоминаний о прошлом расставании Йоонаса. За что это опять? Сейчас?.. — Нет, — усмехается Порко, — не переживай. Как в прошлый раз не будет. У меня с самого начала было чувство, что это ненадолго, — он шмыгает носом и задумчиво разглядывает свежий маникюр. Йоэль молчит, вспоминая, сколько раз хотелось в лоб сказать Йоонасу, что Алиса — не его история, но кто давал такие права? — Я в этих отношениях будто на чемоданах сидел, — философски продолжает тот. — А она? — Она и вещи не распаковывала, — Йоонас падает на диван рядом с ним и устраивает голову у него на коленях. — Не будь я натуралом, подкатил бы к тебе. Йоэль хмыкает, радуясь, что парад метафор завершён. — Я бы не устоял, — он рассеянно перебирает кудри Порко, всё ещё обдумывая его неожиданную свободу. — Ещё бы, — фыркает тот. — Отбил бы тебя у всех твоих мужиков… — Да прекращай, — смеётся Йоэль, отгоняя моментально всплывший в памяти образ Антона. — И ведь не то чтобы она в никуда ушла, бро, — Йоонас возвращается к теме, снова погружаясь в грустную задумчивость. — То есть? — хмурится Йоэль. — У меня есть ощущение, что она меня как пропуск использовала, — вздыхает Порко, устало потирая лицо. — Вижу цель, не вижу препятствий… Вот она и у цели. — Так кто цель-то?! — Минна, — помолчав, выдаёт тот. С минуту они смотрят друг на друга, осмысливая сказанное. — Ну охуеть, — только и выдавливает Йоэль, глядя, как Йоонас пожимает плечами, словно извиняясь за новость. Теперь его мысли всецело занимает Нико. Блядь, они оба совсем не в ту сторону думали… В моей жизни появился новый человек… я чувствую себя счастливой сейчас «Мой» — То есть на Кипр вы не летите, — в прострации произносит Йоэль. Йоонас разводит руками, пожимает плечом. — Могли бы махнуть в Испанию… — …но у тебя операция, — мягко напоминает тот. — Да. Чёрт. — Все нормально, бро, — Порко подходит, обнимает и хлопает по здоровому плечу. — Я в порядке. И точно не потеряюсь. Тебя починят, и всё будет ещё круче, чем раньше. Йоэль стискивает его в ответ и с чувством чмокает в висок. Рядом с ухом, чтобы зазвенело. *** — Эй! — Йоэль находит Алису у бассейна с бокалом в руках. — Поговоришь со мной? — Извини, я на минутку, — со смехом говорит она девушке, с которой болтала. Одна из вечных подружек в её сторис. — Примчался защищать близнеца? Быстро, — усмехается, но Йоэль успел разглядеть в её глазах вспыхнувшую на миг настороженность. — Что у тебя с Минной? — перебивает он, хрустя пальцами. — Давай так: ты не лезешь в мою жизнь, а я не лезу в твои отношения с… группой. И с тем эффектным блонди-гитаристом, — щурится она, отпивая шампанского. Лицо загорается, как от пощёчины. Ушлая крыса. — Обидишь её — я обижу тебя, — вырывается прежде, чем он успевает сообразить, как поступить. — Минна умеет постоять за себя, — Алиса рассматривает его с нехорошим любопытством. — И защитник у неё есть. Невозможно контролировать всё и всех, Йоэль. Даже самоконтроль — это сложно. — Советов я не просил, — сквозь зубы бросает он, впиваясь ногтями в ладони. — Я услышала тебя, — примирительно говорит Алиса. — Нам хорошо вместе, Йоэль. Правда. Так бывает, ты же знаешь. Пусть всем будет хорошо. — А вот так не бывает, — Йоэль шумно вздыхает, стараясь успокоиться. — Как ни жаль. Береги её, — разворачивается и уходит, не считая нужным прощаться. — Береги себя, — отзывается она ему вслед. *** — Знаешь, к чему я пришёл? — задумчиво говорит Нико. — Вот прямо сейчас… круг того, что мне дорого, сузился до тебя и группы. — Ник… — Йори, — улыбается тот, не поднимая глаз. — Всё хорошо, это не навсегда и это немало. Это вселенная, — Нико гладит его по здоровой руке и пожимает пальцы. — Алекси проторчал под дверью всю операцию. Убедился, что ты будешь жить и уехал к родителям. Йоэль фыркает, загоняя вглубь души тоскливую ревность. С Нико попрощался. С ним — нет. Голову нещадно ломит после наркоза. Он выложил красноглазое селфи, и это его максимум на текущий момент. Он разглядывает себя в небольшом зеркале, которое ему дали, и откладывает, чувствуя одновременно отвращение и тайный восторг. Он знает, как красив и боится, что шрам, скрытый повязкой, окажется уродливым. Он ощущает болезненное удовольствие от очередной метки, ранившей тело, которое он ненавидит. Когда оклемается — подобьёт к нему пару новых татуировок. Чтобы отвлечь от шрама. Чтобы подчеркнуть его. — Э-эй, — Нико заглядывает ему в глаза, читая чувства, и тихо напевает: — All your scars are a work of art… — Falling apart is where my story starts, — отзывается Йоэль, мрачно усмехаясь… …СТОП. Он понимает, что снова разгоняет себя воспоминаниями, и вот сейчас снова пора остановиться. Вместо этого мозг совершает скачок во времени и топит его в реке ёбаной печали. Печали из его сердца хватит напоить всю планету, когда её накроет водный кризис. Напоить и отравить… *** Йоэлю снится, что у него сердечный приступ и он умирает. Проснувшись с ровным пульсом и сухим лбом, он долго изучает тени и отсветы фар проезжающих машин на потолке; прислушивается, как к щемящей боли за тех, кто останется без него, примешивается будоражащее чувство освобождения… чувство полёта. Пусть даже и в пропасть. Садится на кровати, обнимает колени и смотрит на спящего Нико. Протягивает руку и невесомо касается его волос на подушке — такие короткие теперь, короче, чем его собственные. Они словно вернулись к образам своего начала, но только совсем, совсем иными. В голове всплывают обрывки идиотских разговоров последних дней… — Как тебе работалось с Лаури? — В бессильном отчаянии. — Хорошо. Как и с Эмппу. И с Ээро, и с Аки. — Ровно, не глядя в глаза. …как искренне ликовал Нико, когда вернулась Минна… — Необязательно трахаться, если с человеком хорошо вместе — так она сказала, — Нико самодовольно лучился, даже не пытаясь скрыть облегчение. — Серьёзно? Почему мы так не пробовали, — Йоэль тоже бросил пытаться скрывать горечь и сарказм. Нико этим уже не расстроить. Йоэль проиграл — впрочем, как и всегда. …как сблизил Нико и Алекси совместный проект… К Нико вернулось всё. Теперь можно уйти — тот не останется один. Нико нельзя быть одному. А Йоэлю… ему придётся. Он изо всех сил старается не обращать внимания на инфернальный холод, затопивший грудь. Он чувствует себя жертвой крушения «Титаника», только нет ни одного сраного плота, чтобы уцепиться, хотя бы попытаться спастись. Нет и больше не будет. Холод и свобода — от любви. — Хватит извиняться за то, какой ты есть, — крикнул однажды Алекси. Он перестал извиняться. Но собой быть не перестал. Нико беспокойно вздыхает, переворачивается на спину и открывает глаза. Увидев, что Йоэль не спит, он тоже садится, сонно трёт глаза, встряхивает спутанными волосами. И замирает, уставившись на него в темноте. От его взгляда Йоэлю не по себе. Нико с минуту молчит, потом судорожно вздыхает. — Всё?.. Йоэль медленно кивает, отвечая и самому себе. — Всё. Нико опускает голову, крепко сжимает волосы у самых корней и тянет с чуть слышным глухим стоном. Йоэль понимает это каждой клеткой. Мне нужна эта ничтожная боль, чтобы не сдохнуть от настоящей Нико, Нико. Ты справишься. Те, кто с тобой рядом умеют спасать. Не отрави их только, как умеем только мы двое; мы, которых больше нет. Сам он заморожен. Frozen. Иначе нельзя. Он оставляет это себе, только себе, себе одному, на потом. Впереди непривычно много свободного времени — отлежаться и переварить боль. А может, стоит дать боли переварить его. Теперь он свободен решать это сам. — Я всё ещё могу написать книгу. Обо всей этой хуйне… — Пытка отсрочена, и это придает ему силы выдавить из себя плохую шутку. — Но в Лапландию поедешь без меня, — шелестит Нико, не поднимая головы. — Без тебя мне Лапландия не нужна, — голос предаёт, дрогнув, и Йоэль встаёт с постели, которую им больше никогда не делить. Без тебя мне не нужен даже я сам, мучительно хочется добавить. И броситься ему в ноги, плюнув на так трудно принятые решения, вцепиться до крови и не отпускать но если всё к хуям рухнет и исчезнет, мне нужно, чтобы остался ты. Я буду держаться за тебя зубами но это тупик. Он действительно слишком устал. Смертельно устал. Он измотал всех, до кого дотянулся, но сильнее всего — себя. Для слабости не осталось сил. Йоэль выходит из тёмной комнаты, в которой не осталось воздуха из-за боли, заполнившей каждый дюйм пространства; одевается, покидает квартиру, спускается в гараж, заводит байк и едет в никуда, догоняя уходящую ночь. К дьяволу шлем. Его подарил Нико, когда дорожил его никчёмной жизнью. Йоэль подставляет лицо холодному, злому ветру и силится понять: что ему делать с половиной жизни, каждый миг которой был полон Нико. С первого трепетного секса в гараже до свадьбы с Минной. Со Дня Весеннего Снегопада до вакханалии после Эмма Гаала. С Евровидения до Антона. Как, сука, теперь ему жить?.. Он дышал своей группой. И готов был отказаться — ради остатка жизни вдвоём с Нико. И вот он здесь: без группы без Нико без нихуя Отличный итог. Никто не отказался ни от чего ради него. Он отказался от всего. Ради себя. Теперь только ради себя. Он не знает, для чего жить, но планирует продолжить. Хотя бы ради того, чтобы когда-нибудь понять. Две константы в моей жизни: ты и музыка Только одна. На людей полагаться нельзя, люди — переменные. Только музыка… Как ему делать вид, что Нико не существует? Как избегать его в мире, вертевшемся вокруг него двенадцать лет? Как забыть его можжевеловый запах? Кому ещё нахуй нужен Йоэль Хокка?.. Голова слегка кружится, и захватывает дух, хотя он летит на предельно разрешенной скорости. Как будто мосты ещё не сожжены, но он облил бензином всё, чем жил, и поднес спичку к груде токсичного хлама вперемешку с лучшим, что довелось испытать. И на вершине этого кургана он сам: чувствует себя фениксом, который ещё не сгорел, но уже пора, и хуй знает, что возродится из его пепла. Йоэль останавливается на обочине и глушит мотор. Закуривает, и долго смотрит на светящуюся полосу над горизонтом, и его перекрывает. Он должен увидеть другое солнце. Обязан — самому себе. За всё, что сделал; за всё, на что решился. За то, что он есть и за то, что он такой. Тихо брякает уведомление мессенджера. Йоэль медлит, но все же открывает: сообщение от Нико. Отрешенно тапает, на этот раз не тратя время на трусливое ожидание. There it's too late to start again In another life hope we'll meet again Будь ты проклят, Нико. Его причина умереть в другой день. Потерял ли он эту причину? Ведь нет… Нико жив — и остается в одном мире с Йоэлем. И Лапландия остается там, где всегда была. Все фигуры на доске, только игра развалилась. Ну и чёрт с ней. Никакая игра не длится вечно. Они начинают новую, каждый свою. Так надо. *** Йоэль запоздало думает, что прощаться с Алекси и квартирой в один день — too much. С другой стороны, и так приходится рубить хвост по частям. Пусть их будет меньше. Он смотрит на голый матрас, застеленный покрывалом, прожжённым у края. Эта кровать больше не примет их страсти, ярости, слез и любви. Так выглядит конец: пустая кровать, пустой холодильник, пустая ванная, пустые шкафы. Чемодан, две сумки и гитара в коридоре — больше вещей, чем возили с собой в туры. Знак, что он не вернётся в эту квартиру. В эту жизнь. Алекси появляется тихо, входит в комнату и протягивает ему ключи. Йоэль молча берёт их, бросает на кровать. Они ему больше не принадлежат — как и их бывший хозяин. — Let them laugh… For them can never, never, never understand, — чуть слышно напевает Алекси. — Мы так и не записали тебя, — отзывается Йоэль едва ли громче. — Это ничего, — Алекси слабо улыбается, — я говорил: мне хорошо на своём месте. Да. Говорил. И теперь у тебя новое дело. Новый проект. И тебе пора в новую жизнь. Поющий Литтл Мэн остался на холодном песке давнего пляжа. Поющий, дрожащий, стискивающий в сильных руках сведённую болью оболочку его растерзанной души, вытирающий его слёзы. Всё позади. Можем мы хоть иногда говорить о твоих чувствах? Не моих. Нет, не можем. Давай говорить о моих чувствах. Давай говорить обо мне — потому что, кажется, мы говорим об этом в последний раз. Потому что Алекси больше не хрупкий малыш: его тень ещё где-то здесь и всегда останется, но это больше не он. Литтл Мэн вырос и стал на крыло. Так странно, что нельзя, как раньше, наброситься на тебя, завалить на кровать, хохотать до колик, а потом задыхаться от страсти и захлебнуться нежностью. Улетай, милый. Только не из стаи — улетай от меня. Я отпускаю — теперь действительно могу. И ты это понимаешь. Ты стал моим домом, помнишь?.. Теперь я снова бездомный. И так будет всегда. Продолжая тихо петь, Алекси делает шаг навстречу и переплетает свои пальцы с его. Их руки поднимаются в стороны, и в этом смешном подобии вальса словно рушатся интерьеры квартиры, перенося на сцену, залитую цветными огнями, и ревущий зал у их ног, и замирающее от восторга сердце. — Спасибо, что спасал меня, — Йоэль освобождается и отступает, пряча руки за спину. — Прощай, Литтл Мэн. — Ты лучшее, что со мной было, — не своим голосом отвечает Алекси, вглядывается в его глаза, словно стараясь запомнить, словно образ Йоэля не выжжен на самом дне его сердца. И выходит из комнаты. Щелчок замка рвет натянутую струну в душе, и обрыв кровоточит. Алекси предлагал подвезти его до отеля, но Йоэль не обладает таким запасом душевных сил и вызывает такси. Открыв сумку в номере, он видит бумажный пакет, которого туда не укладывал. В пакете — лавандовый шампунь. Йоэль некоторое время тупо смотрит на знакомый флакон, теряя охоту разбирать вещи. Медленно ставит шампунь на пол, медленно идёт в комнату, медленно ложится на кровать, зарывается лицом в подушку и рыдает до изнеможения. Никто не приходит утешить его, никто больше не придёт, и он, как ребёнок, слезами загоняет себя в глубокий сон. *** — Я видел, что ты сделал в инстаграм. Йоэль сглатывает, сжимая челюсти. — От меня подобного не жди. Я не буду сносить половину жизни, делая вид, что тебя в ней не было. Он впивается зубами в изнанку щеки. Было больно. Обидно и зло. А выглядело, как всегда, легкомысленно… наверное. Его вечные трудности взгляда со стороны. Тяжелее всего начать. Чем больше связей разорвано, тем легче сжечь оставшиеся, тем легче подняться в воздух. Он надеется на это. — Ты можешь сожрать свои щёки, можешь побрить башку налысо, ещё как-то развлечься на свой ебанутый вкус, но бога ради, ты выбрал бросить всё нахуй и уйти? — Йоонас, я… — Я, я, я, — передразнивает Порко, краснея от бессильной ярости. — А мы? А я?! Мы вдвоём это начали, мы все вместе это построили, блядь, ты посмотри, чего мы добились! Вынь глаза из жопы! Хотя, — он встряхивает головой, запускает пальцы в кудри и глубоко вздыхает, — ты ведь и засунуть их туда не успеваешь, судя по всему. Йоэль прикрывает глаза и тоже глубоко вдыхает, задерживает дыхание и медленно выпускает воздух из легких. Только от Порко он может выслушивать такое и не уебать. А никто, кроме Йоонаса такого ему и не скажет. И Йоэль понимает его правильно и всей душой. Тот редко настолько выходит из себя, но и ситуация патовая. — Йоонас, послушай, — тихо говорит он, стиснув руки до побелевших костяшек. — По-другому уже не получается. Я иначе не могу. Больше не могу. Сейчас не могу иначе, пойми меня, тупая ты башка! — Ты с зеркалом разговариваешь, я надеюсь? — саркастически вопрошает тот, мрачно разглядывая его, будто ищет кнопку перезагрузки засбоившего товарища. — Ну как, Йоэль, как мы докатились сюда? Мы ведь вроде совсем в другую сторону шли, — он устало трёт лицо руками и откидывается на спинку скамейки. — Тебе нужны теперь блондины? Сами, этот твой русский… — Он не русский… — Да похуй, ты понял! У нас есть свои блондины. Ладно, Олли занят, смотри: я свободен, — Порко криво ухмыляется, но глаза подозрительно блестят. Йоэль больше не может это вывозить. Он подходит и садится рядом, обнимает Йоонаса за плечи и прижимается губами к кудрявой макушке, не позволяя тому сердито вывернуться из объятий. — Я никуда не денусь, Йоон, — бормочет он в спутанные волосы, словно так лучше дойдёт. Прямо в череп. Сразу в мозг. — Я всё ещё здесь. И всегда буду у тебя. — Ты дурак? — тоскливо отзывается Порко, обмякнув в его руках. Сдаваясь. — Это вообще не то. Всё не так. И не будет больше. — Только вот ты так не говори, — умоляюще произносит Йоэль, — только не ты, пожалуйста. — Я теряю брата, Йоэль, — серьёзно отвечает Йоонас. — Ёбаного близнеца. И вместе мы херим дело жизни. Вот прямо сейчас, своими руками. Твоими, блядь. Йоэль сжимает его крепче, замирает на секунду, уткнувшись носом в родные кудри, и отпускает. — Ты никогда меня не потеряешь, — измученно говорит он, глядя в честные голубые глаза. В Йоонасе он всегда черпал то, чего ему самому не хватало. — Если сам не захочешь послать меня к хуям. — Не дождёшься, — Порко крепко хлопает его по колену и встаёт, глядя на него сверху. — Я пока не вижу нас… не вижу, как это будет дальше. Без тебя. Но в своё время всё будет ясно, правда? — Да. — Этот разговор его опустошил. Хочется исчезнуть. — И всё, чего мы добились, останется у нас навсегда, Йоонас. Ничего не пропало. Этого никто у нас не отберёт. — Жаль, что это оказалось пределом, Йоэль, — Порко качает головой, и в этом жесте куда больше глубокой печали, чем в открытых слезах. — Мы хотели завоевать мир, ты помнишь? Мы всерьёз хотели. — Я помню всё. — Вот и помни, — Йоонас хочет ещё что-то добавить, но закусывает губу и дергает головой, споря с самим собой. Кивает ему, будто прощаясь до завтра, до встречи в студии, в аэропорту, в сауне, в баре — в любой точке прошлой реальности, которая разбита вдребезги, — и уходит, не оглядываясь. Йоэль смотрит ему в спину, пока глаза не застилают слёзы, а когда он их смаргивает, Йоонаса уже не видно. *** — Какого хуя происходит? — подавленно говорит Олли, едва устанавливается соединение. Йоэль смотрит на экран ноута, не в силах заставить себя открыть рот. Олли облегчает ему задачу. — Йоонас звонил… — Матела приближает лицо к камере, словно хочет разглядеть в Йоэле что-то, что примирит его с таким решением. — Я ведь говорил тебе, приходи когда нужно. В любое время. Горечь в его голосе режет Йоэля по живому. Да, Олли говорил. И всегда принял бы его, что бы Йоэль ему ни принёс, но он так и не отважился втянуть в это дерьмо ещё и Олли. Да и не изменило бы это в итоге ничего. — Прости, — только и может выдавить Йоэль, глядя в печальные голубые глаза друга. Друга и брата. Что же он творит?.. — Я не могу иначе, Олли. Здесь и сейчас иначе просто нельзя. Понимаешь? Матела молчит с минуту, ерошит волосы и кивает. — Гори ты в аду, Хокка, но, кажется, понимаю. — Я горю, Олли, — горько улыбается Йоэль, склонив голову к плечу. — Не пытайся меня очаровать, — мрачно фыркает тот. — Не могу уложить в голове, как мы выйдем из этого хиатуса. Как выйдем впятером — убей меня, вот этого я не понимаю. — Твоя голубоглазая приедет и станет вас красить, — через силу улыбается Йоэль, с тоской вспоминая, как после концерта в Кёльне прикрыл Олли, сбежавшего к необыкновенной девчонке с глазами цвета Baikal. — Это закроет… брешь. — Какая брешь, придурок, — Олли закрывает лицо ладонью и качает головой. — Эту брешь ничем не закрасишь. — Йоонас вполне может стать вторым вокалистом, — Йоэль озвучивает ему то, что не посмел сказать Порко в глаза. — Что-то есть богопротивное в том, как ты предлагаешь пришить группе руку на место ампутированной ноги, — Олли щурится, откидываясь в кресле. Йоэль чувствует, как к лицу приливает кровь. Они не впервые поднимают тему моральной расчленёнки именно с Олли. И тот прав. Покинув группу, Йоэль вроде бы теряет право давать советы, но… ведь он эту группу и создал. Так сложно и чертовски больно. Когда происходит разрыв, кровоточат и болят обе части бывшего целого. — Мне нечего добавить, Олли, — честно признаётся он. — Сейчас нечего. — Да знаю я, — Олли обхватывает голову руками, опираясь локтями о стол. — Знаю. Я же не дурак, способен представить, каково тебе. Наверное, способен… Мне дичайше жаль, и я не знаю, как исправить всё это, если бы я только мог… — Ты не можешь, Олли, — перебивает Йоэль, впиваясь ногтями в запястье за пределами видимости камеры. — И не мог. Дело во мне. Никто не в силах заставить другого делать так или иначе, как бы ни хотелось иногда. Прости меня и поверь: я никогда не планировал такого исхода. Только не я, — голос срывается, и он умолкает, пряча лицо в ладонях, лишь беззвучно мотает головой, надеясь, что рыдания подождут обрыва видеосвязи. — Тебе не за что просить прощения, — Олли снова подаётся к камере, будто желая его обнять. Йоэль уверен, так и есть. И он бы совершенно не противился. — Я люблю тебя, бро. И всегда буду где-нибудь неподалёку, ты это помни, пожалуйста. — Мистер Мне-все-до-пизды, — всхлипнув, не удерживается Йоэль, и с минуту они громко и безудержно ржут в камеры, глядя друг на друга. Потом смех дружно обрывается, как нервный припадок, и Йоэль вытирает слёзы. — Я тоже тебя люблю, Матела. Спасибо, что ты есть, и… за всё, что было. Выговорить это трудно, но он смог и не умер. На данном этапе. Олли молча протягивает кулак к камере, Йоэль в ответ легонько ударяет кулаком по своей. И даёт отбой. *** Привет, бро. Видел, что ты пытался дозвониться, да вот связь у меня здесь ни к чёрту. Не хочется орать и чего-то не дослышать, поэтому — голосовое. Я и не знаю пока, что сказать, если честно. Твой выбор, твоё решение. Но я в шоке… Дерьмо это собачье, я так скажу, но жизнь проверенно наполовину состоит из дерьма, так что… так что, блядь, я на самом деле понимаю. Понимаю, что раз ты именно так решил, значит, по-другому не мог. Скажу тебе ещё вот что: ты даже не рассчитывай потеряться, ясно? Я к этому не готов, и ты не готов, я уверен. Да и с какого хуя, собственно? Уход из группы не означает конец дружбы. Разные вещи, согласен? Мы с тобой поговорим нормально, когда я вернусь в город. Если тебя там не будет — встретимся, когда вернёшься ты. Куда бы тебя ни занесло. Я всегда буду, Йоэль, помни это. Береги себя. И до встречи Йоэль слушает очень внимательно (потому что переслушивать нет сил), глотая слёзы, улыбаясь и снова глотая слёзы. Он надеется, что к моменту встречи с Томми уже будет в состоянии держать себя в руках, а пока… пока его никто не видит. *** Поговорив попрощавшись со всеми, Йоэль оседает в любимом отеле, много спит, немного пьёт и снова много спит. Это кажется единственно возможной формой существования. Спустя несколько дней он выходит на улицу и тут же врезается в прохожего, который, похоже, ушёл в свои мысли так же глубоко, как Йоэль. — Простите, так глупо вышло, вы в порядке?.. — он осекается на полуслове, застыв на месте. Бледнеющий на глазах Антон отшатывается, как от демона, прямо перед ним восставшего из ада. Не так уж он неправ. — Эй, ты только в обморок тут не упади, ладно? — Йоэль встревоженно тянет руки, чтобы помочь, но тот встряхивает головой и будто приходит в себя. Они обречены на неожиданные встречи. — Ты теперь здесь живёшь? — медленно спрашивает Антон, косясь на стеклянные двери. Йоэль так давно не слышал его голоса. В коленях поселяется предательская дрожь. — Да. Антон переводит на него взгляд и молчит, очевидно, как и Йоэль, не понимая, что делать дальше. — Может, в «Рифф»? — вырывается у Йоэля, раньше чем он успевает придумать, как вырулить из ситуации, которая доводит его пульс до истерических частот. Антон молчит так долго, что он успевает проклясть его, себя, стечение обстоятельств и парад планет — всё, что столкнуло их нос к носу вот сейчас. — Давай. Сердце подскакивает к горлу, и он не поручится, что эти эмоции ему сейчас нужны. Только пойти с Антоном в «Рифф» — всё, что ему осталось в свете пылающих мостов. В клубе он не задумываясь ведёт Антона сразу к приватному столику, игнорируя деликатное любопытство в глазах администратора. Лишь когда сделан заказ, до него доходит: в ту ночь, когда Нико с Антоном засветились в инстаграм они были здесь, а значит, сидели именно за этим столом. Он разрушил свою жизнь, но это до сих пор не мешает ему ломать чужие. — Я видел, что произошло, — говорит Антон, настороженно глядя на него. Йоэль кивает и отводит глаза, не зная что сказать. — Он всё же упустил тебя, — продолжает Антон, — дал тебе уйти. Почему? — Я же дал уйти тебе, — тихо отзывается Йоэль. — Ты не любил меня, — возражает тот. — А Нико тобой дышал. В его ровном тоне Йоэль хорошо слышит боль. Она никуда не ушла. Она по-прежнему здесь — резонирует с его собственной болью. — Что ты прислал мне тогда? — спрашивает он, глядя на него в упор. — Прислал и удалил. Я спал. Глаза Антона на миг расширяются, но он быстро берёт себя в руки. — Не стоит, Йоэль. Это больше не важно. — Тем более, — настаивает он. — Не надо было ничего присылать вообще, но раз написал — признайся, что? Мне важно. Он жадно смотрит на внутреннюю борьбу Антона. На его пальцы, нервно вертящие салфетку. На вьющиеся теперь волосы. До ноздрей долетает знакомый аромат его парфюма. Йоэль чувствует, как сходит с ума. После серии тяжёлых разговоров, каждый из которых выжал из него все резервы, Антона — живого, красивого, настоящего, — он воспринимает как единственный уцелевший осколок прежней жизни, которая была ему дорога. — Мы… сможем видеться иногда? — Нет. Его дрожащая полуулыбка выдаёт больше мужества, чем могли бы сурово сжатые губы. Йоэль видит, как кровоточит это короткое слово. Вложи эту боль в музыку. Вложи её всю, без остатка. Не получится — но всё равно постарайся изо всех сил. Музыка — начало всего, и в ней же всё заканчивается. Как уроборос, пожирающий свой хвост, на его предплечье. Официант приносит им пиво. Йоэль отпивает сразу полбокала и переводит дух. Антон цедит отрешённо и сосредоточенно. — Ну ты же видишь, — изнурённо говорит Йоэль, — нас что-то сталкивает. Ведь это не совпадения, это же пиздец. Какова вероятность… Ты помнишь самолёт? Наше знакомство. Нет сил подробно, используя много слов и много энергии, рассказывать историю, которую Антон до смерти не забудет. — Ты знаешь, что помню, — отвечает тот, и Йоэлю кажется, что Антон так же обессилен, как он сам. Они будто два вампира, выпившие друг друга, хотя смысла в этом не было. — Зачем ты мучаешь меня и себя? Тебе все ещё недостаточно хуёво? — Достаточно, — Йоэль откидывается на спинку стула, словно обжёгшись. Неожиданно накатывает жгучая до слёз обида на стойкость Антона упрямая скотина на то, что не отказался пойти с ним в клуб; на то, что они уже прощались, и вот они снова здесь, но между ними — стеклянная пуленепробиваемая стена. Он в два глотка допивает свое пиво, швыряет на стол деньги и стремительно выбирается из-за стола, едва не уронив стул. Плевать, ему пора. Пора бежать отсюда нахуй и сохранить ошмётки самоуважения. Антон пронзительно смотрит на него снизу вверх своими блестящими тёмными глазами, и этот взгляд проделывает сквозную дыру в его истерзанном сердце. — Я жалею, что тебя встретил, — бросает Йоэль ему в лицо, и острые как бритва края его лжи режут губы в кровь. Но самое херовое, что это Антон. И он знает: нет, Йоэль не жалеет. Жгучая обида превращается в копьё, летящее ему точно в сердце. В ушах шумит, и он бежит от этих глаз, от хаотично нахлынувших воспоминаний …И я иду… …Нико, стоп!.. …Люблю тебя навсегда… …Всё. бежит от себя, искренне веря, что его недавний сон сбудется прямо сейчас. Йоэль запирается в номере, отключает телефон, трясущимися руками выдирает из сумки пачку бумаги и рисует как одержимый, изливая на чистые листы свои страхи, свою боль, свои странные сны. Слёзы капают на рисунки, размазывая карандаш, но он им рад. Лучше так, чем сходить с ума от бессонницы с сухими глазами. Выдохшись, он бросает карандаш, морщится от боли в руке, долго озирает разбросанные вокруг листы. Нужно продолжать — только работать лучше в студии и краской. Судорожно вздыхает, ложится рядом и вырубается прямо на полу. Я писал тебе тогда, что невыносимо жить без тебя. Что, может, стоило дать себе ещё один шанс на счастье. Кто знает, в конце концов, наверняка — повторится ли уже бывшее раз, разрушит ли меня окончательно, или нас обоих, или мы сумеем что-то выстроить на обломках чужой любви. Ну вдруг?.. Пути господни неисповедимы. Я писал тебе это и даже отправил, я умер внутри и заново родился, пока ждал ответа. Ты не увидел этого бредового потока сознания, и я принял это как знак. Ничего не получится. Не бывает чудес. Просто люди так по-идиотски устроены, что как бы ни била их жизнь, иногда внезапно снова во что-то верят. Наверное, это для выживания биологического вида. Ты моя ошибка, Йоэль, а я — твоя. Знаешь, как говорят в сети: это нам за то, что мы не молимся… Я никому не молюсь и ни во что больше не верю. Только в себя… и в тебя. Потому что ты — феникс, и пепелище, в которое ты превратил свою жизнь, станет плацдармом для новой. Я верю в тебя, Йоэль. Кто я такой, чтобы озвучивать свое непопулярное мнение, но всё же: не думаю, что Сами даст сбыться твоим мечтам — скорее, своим. Не изменяй мечтам, мечты — не люди и достойны лучшего. Прости за то, что не прошёл мимо тогда, в аэропорту. Мотылек не властен над собой, летя на огонь, вот и я не справился. Я всего лишь смертный, узревший бога. Если бы ты меня любил, я бы не отпустил тебя. XOXO В этот раз сообщение не удалено, и Антона больше в сети он не видит. Тот выставил эти настройки, когда осознал, что влюбляется, теперь Йоэль это понял. Антон пытался обороняться, но есть сила, сметающая все кордоны, ломающая любые границы. Сила, что рандомно выбирает: созидать или разрушать. Йоэль верит, что вырвался из её власти. Израненным и переломанным, по чужим костям и душам, но выбрался. На время или навсегда — будет видно. Важно только здесь и сейчас. Йоэль выныривает из воспоминаний, как из чёртова омута, чувствуя себя оглушённым, и некоторое время смотрит в стену перед собой. Невзирая на предостережение Томми, он собирается потеряться — на определённое время. Может, пора и ему снова в себя поверить; может, только в себя верить и стоит. Так меньше потерь. Так меньше болит. Йоэль открывает холодильник и смотрит на упаковку пива. Вяло думает, что пора собирать вещи… пора съезжать и отсюда. Закрывает дверцу, варит кофе, садится на балконе и закуривает, закинув ноги на ограждение.