Средство от тревоги.

      Марк волнуется. Волнуется каждый божий раз, когда в поле зрения появляется рыжая макушка. Волнение всегда перерастает в беспокойство, стоит её обладателю заметить Ансьеля в ответ и поздороваться: машет рукой, говорит тихое "привет", приобнимает за плечи. От этих действий сердце писателя готово выпрыгнуть, закричать от переизбытка чувств, а потом ударить себя чем-то тяжёлым, чтобы успокоиться. Оно так ещё не делало, но парень клянётся каждый раз — если Натаниэль задержит свою руку на его плече хоть на мгновение дольше обычного, то поминайте, как звали.       Беспокойство выливается в переживание, когда они заходят в арт-класс и садятся на привычные места. Каждый занимается своим делом, изредка обмениваясь какими-то идеями, которые приходят на ум. Иногда вовсе забывают о работе, ведь компания друг друга их устраивает и без совместного проекта. В чем тогда проблема Марка? Ответ прост, ведь никакой проблемы нет. Есть только фактор, сводящий с ума и заставляющий шестерёнки в голове вылетать из пазов. Случайные касания ног под столом, радостные хватания за руки во время увлеченной беседы и пересекающиеся взгляды. Особенно страшно, когда моментами Натаниэль отрывается от скетчбука и ловит изучающий взгляд писателя своими сосредоточенными глазами, глядит пару секунд, не произносит ни слова и снова ныряет в разворот блокнота, будто пытаясь передать какое-то послание при помощи шуршания карандаша по бумаге. Марк тут же отворачивается и нервно сглатывает. Куртцберг считает его странным? Возможно, художнику в какие-то моменты становится настолько неприятна чужая компания, что он сверлит дыры в друге, который был неестественно молчалив в последнее время и слишком открыто на него пялился.       В такие моменты Марк готов сгрызть собственную ручку, ведь никакой пользы от неё всё равно не получается извлечь. Парень нервничает, выводить буквы становится банально сложно из-за непослушных пальцев, да и писать нечего, потому что голова плотно набита мыслями о Натаниэле. Что этот рыжеволосый талант так старательно вырисовывает, раз уж даже не хочет разговаривать, когда Марк сидит прямо напротив? О чем он думает? Он больше не хочет общаться? Как много вопросов, которые так и останутся неозвученными, потому что они всегда неуместны. А когда подвернется момент? Может, парень сможет пересилить себя хоть раз и хотя бы попросит показать новые рисунки, которые Куртцберг не просто не вызывался показать, так ещё и прятал. Художники — народ самокритичный и довольно застенчивый. Наверняка он просто не уверен в красоте своих работ. Впрочем, Марк никогда не попытается перейти черту личных границ друга. Покажет, как будет готов, наверное...       Переживание становится тревогой, когда после занятий они отправляются на прогулку. С недавних пор парни забились после тяжёлых и особенно продуктивных дней ходить гулять. Сидячий образ жизни устраивал обоих, но ровно до момента, пока спины не начинали болеть от постоянного склонения над столом. Так что, в целях сохранения здоровья духа и тела, походить по любимым улицам Парижа было совсем не сложно. На первый взгляд. Потому что Марк не мог устоять перед соблазном взять Натаниэля за руку, пока они спешно переходят дорогу, или ткнуть художника локтем, когда он начинает занудничать. Это малая часть из того, что Ансьель в теории хотел бы сделать. Ах, если бы ему только разрешили, он бы с радостью прижался щекой к чужой щеке, осторожно погладил бы огненные волосы...       Они вели себя достаточно тактильно по отношению друг к другу. Иногда Натаниэль проявлял особую смелость, дотрагиваясь до лица Марка, поглаживая его. Надо видеть, с какой теплой нежностью в глазах он смотрит прямо ему в душу при этом. Писатель каждый раз вспыхивает изнутри, даже если лицо этого не отражает. Возможно, только глаза выдают, начиная цепляться за что угодно, кроме зрачков напротив. Вот чёлка упала ниже обычного на чужое лицо, веснушки Натаниэля, тут его губы... Отсюда, пожалуй, тоже следует перевести взгляд. Куртцберг в такие моменты посмеивается и перестаёт тревожить Марка.       Он же никогда не позволял себе коснуться Натаниэля как-то по-новому, хотя часто думал, вызвало бы неожиданное поглаживание щеки с его стороны те же эмоции, через которые каждый раз проходил Ансьель. Проверять он этого не хочет. Боится подкинуть повод перестать так тесно общаться, боится, что Натаниэль все неправильно поймёт, что ему станет противно... И многие другие мысли закручиваются в голове Марка, пока его руку не берут в свою и не начинают вести задумавшегося парня в сторону моста.       Тревога достигает паники, когда писатель, как завороженный, рассматривает чужое лицо, украшенное солнечным светом и обрамленное искрящимися от ярких лучей волосами. Они сидят на лавочке. Натаниэль смотрит на реку, говорит, как красиво солнце уходит за горизонт именно в этом месте. Но Марк даже при желании бы не поддержал беседу об этом. Он занят другим. Его внимание привлекает только улыбка на лице художника, которая сияла ярче всякого светила. Она ослепляла, но глаза не болели, а наоборот, будто начинали видеть только лучше. Одна улыбка, казалось, способна вылечить даже смертельную болезнь. И как странно, что её луч прямо сейчас моментально пронзил сердце Марка насквозь. Безжалостно и резко, выбив весь воздух из лёгких мыслью, что пришла одновременно с выстрелом.

      Он любит его. Он любит Натаниэля Куртцберга.

      Марка сковал ужас. Сердце в груди сошло с ума, а мир вокруг стал таким размытым. Единственной чёткой фигурой оставался только силуэт художника. Всё перевернулось, стоило голубым глазам взволнованно посмотреть на испуганного и красного писателя. Но Натаниэль быстро изменился в лице, когда положил руку поверх чужой и чуть погладил. Он улыбнулся так мягко и... Смущённо? Что-то новенькое, ведь обычно парень и от самой искренней похвалы не тушуется. — Марк. — Названный парень вздрагивает, зачем-то кивнув, а художник тем временем достаёт из сумки скетчбук, с которым проводил время сегодня и последние пару дней. — Я не показывал тебе, что делаю, но сейчас, кажется, самое время.       Ансьель удивлённо глядит на него с блокнотом в руках, пока Натаниэль отворачивается и снова смотрит на реку. Солнца уже почти не видно.       Марка трясёт изнутри, и эти вибрации разносятся по всему телу. Паника разливается, идет из головы к самому сердцу. Руки излишне осторожно листают страницы с уже знакомыми рисунками в поисках того самого "скрытого", о чем он сегодня думал. Каково было удивление, когда спустя пару пустых листов стали появляться наброски, изображающие его самого. На одном он указывает пальцем на летящую птицу, на втором устало зачесывает чёлку назад после физкультуры. На третьем он грызёт ручку с блокнотом в руках... Кажется, это сегодняшний рисунок. Взгляд цепляется за текст на страницах. Странно, Натаниэль ведь никогда не пишет ничего в скетчбуке, даже не делает заметки.       " Я не очень хорош в письме, но произносить мысли вслух ещё труднее. Прости.       Дорогой Марк, я постараюсь описать свои чувства как можно точнее. Ты самый интересный человек из всех, кого я знаю. Ты умный, талантливый, порой неловкий, но от этого не становишься хуже. Ты знаешь меня, как никто другой, и я уверен, что тоже понимаю тебя достаточно. Часто ловлю себя на мысли, что начинаю скучать сразу, стоит только нам разойтись. И все то время, которое мы проводим не вместе, я продолжаю думать о тебе. Хотя, даже сейчас, когда пишу это, и когда ты читаешь, находясь рядом со мной, ничего другого в голову не лезет. Я пытался забыть об этом, сделать вид, будто не понимаю, какие чувства ты у меня вызываешь. Теперь наверняка понимаешь, что получилось плохо. Я вижу, как смотришь на меня. Надеюсь, это знак, что ты чувствуешь то же самое, что и я. Марк Ансьель, я—" — Люблю тебя!       Марк вскрикивает, читая последние слова из записки Натаниэля вслух, не в силах сдержаться. Все страхи и тревоги тут же исчезают, на замену им приходит бесконечная радость. Сердце бьётся не от волнения, а от той теплоты, которая накрыла его с головой. На ресницах за время прочтения появилась ощутимая влага. Натаниэль удивлённо смотрит на писателя, вздрогнув от неожиданного возгласа, но тут же расплывается в счастливой улыбке. Он обнимает Марка. Крепко, будто впечатываясь в чужое тело. И Ансьель прижимается в ответ, пряча лицо на плече любимого и тихо всхлипывая. Куртцберг гладит его по спине, будто стряхивает оставшееся беспокойство, клянётся, что все будет хорошо, и он будет рядом несмотря ни на что.       Марк ни секунды не думает, прежде чем окончательно решить, что он безвозмездно доверяет художнику свое сердце.