Desire

Солнце медленно опускалось за линию холмов, окрашивая небо в болезненно-жаркие оттенки: выцветший оранжевый, золото, припухший красный.  Воздух дрожал, как над раскалённой сковородой — в нём стояла вязкая тяжесть пыли, сладковатого запаха нагретой травы и чего-то древнего, гниющего под корнями старых деревьев. Ни-Ки шёл по узкой тропе, петляющей вдоль склонов. Галька больно впивалась в босые ступни, он почти не замечал.  Тело двигалось машинально, без чёткой цели — только вперёд, дальше от света, шума и цивилизации.  Нишимура тяжело дышал, грудная клетка сжималась и разжималась с неестественным напряжением, как у дикого зверя, что вырвался из клетки и быстро бежит, пока не рухнет. Руки подрагивали, вены пульсировали под кожей — не от усталости, а от внутреннего надрыва. Голод стучал в череп изнутри, заполняя весь разум, стирая разумные мысли. Казалось, словно внутри пульсирует второй жар — не тот, что снаружи, не лето, а нечто своё, вампирское. Молодой плотский огонь, не знающий выхода. Когда за поворотом показалась старая ограда, поросшая виноградом и сухими лианами, Ни-ки почти что не удивился.  Особняк был как мираж: громадный, почерневший от времени фасад, облупившаяся штукатурка, выбитые окна на втором этаже. Дверь скрипнула под лёгким нажимом, впуская его в холодную, пахнущую плесенью темноту. Рики шагнул внутрь, огляделся. Где-то вдали поскрипывали балки, пахло пеплом, сырой древесиной, заплесневелыми фруктами. Обои облезли, пол под ногами был покрыт слоем пыли и следами звериных лап. Нишимура бросил наспех собранную сумку на пол. Отошёл вглубь дома, почти вслепую, инстинктивно находя большое окно в одной из комнат. Распахнул ставни — солнце ещё не село полностью, и красноватый свет окатил его, окрасив в тёплое золото обнажённые плечи, мокрую шею и выступившие на лбу капли пота. Ни-Ки сел на подоконник, широко расставив колени, уставший и злой. Сорвал с себя чёрную майку, прилипшую к телу второй кожей, и вытер той лицо, шею, живот. Пот лился струйками, оставляя солёные следы на ключицах.  Ни-ки часто облизывал пересохшие губы — язык скользил по клыкам, по трещинке на губе, которую тот нечаянно раскусил пару часов назад. Жар был везде. В лёгких. В коже. В паху. Под ногтями. Нишимура ёрзал, небрежно проводил рукой по затылку, затем по голеням — сухие пальцы оставляли светлые полосы на пыльной коже. 

Он не мог найти желанного покоя, как не мог найти нежеланной еды.

Тело вечно дёргалось — непроизвольно, словно кто-то невидимый дёргал за невидимые нити. Ни-ки резко втянул воздух носом, прислушался. Снаружи щёлкнула ветка. Где-то в лесу вороны подняли крик. Он знал, что долго не протянет в таком состоянии. Кровь нужна была не просто как пища — она была якорем. Без неё он распадался: разум, тело, желание. Всё начинало плыть, рушиться, ломаться. Зрачки расширялись от возбуждения даже на тень. Рики чувствовал, что кто-то приближается — не зверь, не человек. Кто-то… другой. Старше. Сильнее. И почему-то в груди с этим чувством — не только страх. Там было нетерпение. И предвкушение. И желание. Ни-Ки медленно соскользнул с подоконника, ступни мягко коснулись пола, скрипнув по старым доскам.  Майку он так и не надел — ткань, влажная от пота, осталась скомканной на подоконнике, как сброшенная шкура.  В груди по-прежнему гудел неутолённый голод, как набат. Нишимура чувствовал себя на грани — между жаждой и возбуждением, между желанием разрушать и быть разрушенным. Он поднял сумку, закинул на плечо и вышел из комнаты. Дом был старый, воздух в нём казался неподвижным, как в музее, где давно никто не дышал. Каждый шаг по скрипучей лестнице наверх звучал словно выстрел. На втором этаже Ни-Ки толкнул дверь в первую попавшуюся комнату — и оказался в огромной спальне. Bătaie de joc. Потолок был высоким, с треснувшей лепниной. Стены — выцветшие, с остатками старых обоев, местами обугленные, словно здесь когда-то горел огонь. В центре стояла массивная кровать с резным деревянным изголовьем, покрытая выцветшим, порванным покрывалом. Одна из ножек кровати была обломана, из-за чего та наклонялась, как сломанная шея.  Справа — трюмо с разбитым зеркалом, отражающим лишь куски комнаты. На полу — пыль, перья, какой-то старый медальон в углу, покрытый паутиной. Окно выходило прямо на закат. Ни-Ки подошёл к нему, распахнул створки.  Тепло ударило в грудь, как удар сердца. Горячий ветер ворвался в комнату, раскачал занавески, сдёрнул одну на пол. Пахло пыльной травой, печёной землёй, сухими цветами и далёкой кровью, которую невозможно было найти, но от которой горели вены. Нишимура облокотился на раму, поднял лицо к солнцу. Свет золотом пролился на обнажённое тело: на шею, на влажную от пота, плечи с тонкими мышцами, на грудь, где проступали тени рёбер. На живот — плоский, крепкий, чуть дрожащий от дыхания.  Ни-Ки устало прикрыл глаза, чувствуя, как солнечные лучи словно ласкают, раздевают и трогают там, где никто не трогал.

Ему было плохо.

Не от жары — от пустоты. От желания. От голода. От одиночества. Всё и сразу. Он хотел всего: воды, крови, еды, тела, чужого дыхания. Хотел прижаться к кому-то. Хотел сжать горло, укусить, быть укушенным, чтобы кто-то разодрал его изнутри, зацепил и не отпускал.  Тело невыносимо било жаром, пульсацией в паху и дрожью в бёдрах. Нишимура сел на подоконник снова, но здесь — выше и свободнее. Провёл рукой по животу, оставляя очередной влажный след. Подумал о том, как просто было бы сейчас сорваться и выпрыгнуть в закат — но не сделал этого, хотя хотелось. Ни-Ки знал: ночь скоро наступит. И кто-то придёт. Он чувствовал это нутром, кожей, костями и даже клыками. Рики был готов. Почти.  Ещё один вдох — и всё начнётся. Солнце ползло вниз, как уставший зверь, оставляя на небе тяжёлые мазки цвета крови и старого золота. Комната тонула в алом — этот свет ложился на пол, на стены, на тело Ни-Ки, делая кожу почти янтарной.  Нишимура сидел всё так же, обнажённый по пояс, с расправленными крепкими плечами и влажными волосами, прилипшими к шее с висками. Под тонкой кожей пульсировали жилы. Веки дрогнули, когда внизу громко распахнулась входная дверь. Не скрип — не стук — звук, словно кто-то впустил внутрь весь лес, с его тяжестью, ветром и всеми зверьми. Этот, кто вошёл, мог бы сделать это тише.  Он знал, как. Но не захотел.  Он хотел, чтобы его услышали.  Чтобы каждый звук вошёл под кожу. Ни-Ки не двинулся. Только затылок чуть напрягся, дыхание стало тише и глубже. Он слушал. Скрипнули ступени — медленно, размеренно, почти лениво. Кто-то поднимался наверх, шаг за шагом, словно знал, что его ждут. Дверь в спальню отворилась легко, без единого скрипа — наоборот, почти слишком легко. В проходе встал он. Он не говорил ничего. Просто стоял. В темноте, откуда сочилось остаточное свечение заката, его фигура казалась вылепленной из холода и мрака.  Бледный, достаточно высокий, выверенно спокойный, с чёткими скулами и почти женственно пухлыми губами. Волосы убраны назад, чёрные как вороново крыло, пальто — длинное, плотное, всё на нём выглядело словно неподвижным, даже само дыхание. Глаза были светлые. И голодные.  Не на кровь — на Ни-Ки. Рики медленно повернул голову. Взгляд его был тяжёлый, слипшийся от усталости и жара, но в нём — огонь.  Нишимура не отпрянул. И не встал. Только взглянул. На того, кто охотился за ним не как за жертвой — как за трофеем. За чем-то диким, редким, необузданным. Ким Сону. Рики знал этого вампира. Не по имени — по ощущениям. Он чувствовал его всегда, словно тот шёл за ним по следу, оставленному запахом, страхом и возбуждением. И вот он — здесь. — Ты долго убегал, — хрипло прошептал Сону, делая один шаг вперёд. Голос был как гвоздь в мягкое дерево — негромкий, но проникающий. Ким смотрел на Ни-Ки, словно видел в нём не юного беглеца, а блюдо, приготовленное лично для него — дикое, свежее, ещё дышащее. И одновременно — как на создание, которое хотелось не просто съесть, а воспитать. 

Сломать или уберечь?

Ни-Ки не спеша провёл языком по губам. Это не было нападением. Скорее, ритуалом. Странным, глупым и жадным. И Рики, кажется, был готов сделать шаг навстречу. Страху или желанию… 

Fii răbdător, totul va veni la momentul potrivit.

Солнце всё ещё не ушло окончательно — его край цеплялся за горизонт, окрашивая небо в лиловые, насыщенно-фиолетовые и синие тона. Цвета стали густыми, как чернила, медленно заливали комнату, разбавляя прежнее золото заката прохладой предвечернего мрака. Воздух стал другим — тише, плотнее, вязким, как мед, в котором растворялись чужие взгляды, желания и старые клятвы. Ни-Ки медленно поднялся с подоконника. Тело двигалось неохотно, словно он боялся потерять ту зыбкую грань между собой и хрупким моментом.  Рики шагнул вперёд, босыми ступнями по холодному деревянному полу, и громко сглотнул — гортанный звук разорвал тишину, как удар. Сону замер. Он не отшатнулся, не напрягся — просто застыл, как скульптура в темнеющем зале. Глаза впились в Ни-Ки, а могли бы в шею, и в этой неподвижности стало больше власти, чем в любом другом действии. — Как долго ты терпишь? — спросил Ким негромко. Голос был низким, почти бархатным, но с неуловимой хрипотцой, словно внутри горла жил хищник, которому позволяли говорить лишь тогда, когда это действительно имело значение. Сону сделал один мелкий шаг вперёд. Настолько выверенный, что, казалось, каждый мускул на ноге работал как часы. Он подошёл ближе, но не слишком — дабы не разрушить напряжение и не дать логичной разрядке наступить раньше времени. Смотрел прямо в лицо юного вампира, в его сияющие глаза: в одном пылало «доста», а во втором — «точно», обнажённое, беззащитное, неумолимое. Сону медленно протянул руку. Пальцы — длинные, аристократичные, слишком чистые для этого старого дома — прикоснулись к чужому лицу. Не всей ладонью — когтем. Один чёрный, изогнутый, блестящий, как стекло, ноготок прошёлся по острой скуле, оставляя лёгкую, но точную линию жара. Затем коснулся губ. Нижняя — пухлая, чуть потрескавшаяся от жажды, пересохшая. Сону слегка нажал на неё, словно проверяя: лопнет или сдастся? Губа дрогнула. Дыхание Ни-Ки стало резким. Он так и не отпрянул. — Чего ты хочешь, Нишимура? — прошептал Сону, глядя прямо на чужие губы, не отрывая взгляда. — Скажи. И я дам тебе это. Ким прекрасно знал ответ. Он чувствовал его каждым феромоном, каждым движением воздуха между ними, в этой жаркой, липкой комнате, в самой сути юного вампирского тела перед ним. Но он ждал. Такова была вампирская натура: слышать желание — и всё равно требовать, чтобы оно было названо вслух.

Потому что пока ты не

скажешь, это не твоё.

Пока ты не признаешься — ты не принадлежишь. Кажется, даже солнце — гордое, неумолимое — не выдержало. Застеснялось. Спряталось, словно не желало быть свидетелем происходящего.  Последний луч дрогнул, зацепился за оконную раму — и исчез. Небо стало синим, почти чёрным, во тьме всё обострилось: запахи, тени и гулкое напряжение между телами. Ни-Ки вдруг начал рвано дышать. Ритм сбился, дыхание стало поверхностным, судорожным. Терпеть стало не просто тяжело — больно, невыносимо, как если бы кожа становилась тесной, словно тело росло изнутри и не вмещалось в себя. Нишимура выдохнул сдавленно, с хрипом, словно с криком, которому не дали вырваться. Глаза стали полны чего-то странного — не страха, не покорности, а отчаянной готовности. — Долго, — прошептал он. Одного слова было достаточно, чтобы в комнате стало ещё тише. Оно повисло в воздухе между ними — плотное, горячее, как испарина на коже. На второй вопрос — прямой, жёсткий — он помедлил. Не потому что не знал ответа, а потому что сказать его было всё равно, что сорваться в пропасть. Рики не отпрянул. Наоборот — едва заметно приоткрыл рот.  Зачем? Сам бы не ответил. Может, чтобы показать, что готов. Может — чтобы попросить, но без слов. — Вы же сами знаете, — прошептал Ни-Ки. Голос дрогнул, но взгляд — нет. Сону коротко, хрипло рассмеялся. Смех был не веселым, а узнающим. Как у охотника, который наконец увидел в звере не только страх, но и то самое — искру отчаянного согласия, без которой игра не стоит ничего. Ким провёл уже пальцем — тёплым, подрагивающим — вдоль всей челюсти Ни-Ки, медленно, словно запоминал изгиб. Большой палец коснулся уголка губ, задержался там, а затем снова скользнул по обнажённой, влажной от дыхания коже. Он смотрел, как дрожат приоткрытые губы — и наблюдал, как они же смотрят на него в ответ. — А ты хитрый, Ни-Ки, — голос у Кима был низким, хищным, с ноткой почти нежного раздражения. — Хотя… — Сону прищурился, наклонив голову набок, словно действительно задумался. — Нужно было догадаться об этом с того, как долго ты прятался от меня. Ким сделал шаг ближе. Их разделяло всего ничего — полвздоха и полсекунды. — Дурное создание, — выдохнул Сону, проводя пальцами по мокрой шее, кончиками чувствуя, как там бешено пульсирует кровь. — Хотело — и само оттягивало неизбежное. В этом было всё: насмешка, вожделение, обещание. И право — старшего, сильного, знающего. Опытного. Ни-Ки дрожал. Не от страха — от странного и дурного предвкушения. Первые сдались не губы и даже не руки — голод. Он рванулся изнутри, как зверь, что слишком долго сидел в клетке. Ни-Ки не успел подумать, остановиться, и разумно взвесить. Та и не хотел. Клыки впились в шею Сону — точно, глубоко, без извинений. Кожа там была белая, как фарфор, тонкая и гладкая, но прочная. Ни-Ки дрожал, прижимаясь губами к коже, словно наконец обрёл источник жизни — и не только её.  Кровь была горячей, терпкой, странно чистой и пьянящей, со вкусом давно прожитых лет, городов, смертей и побед. Сону лишь снова хрипло рассмеялся, гортанно, почти с удовольствием, и откинул голову назад, обнажая шею ещё шире — для удобства. Ким даже не пошевелился, не напрягся. Только подался ближе, позволяя и давая, словно сам испытывал почти такое же облегчение. А Нишимура пил. Жадно, слишком жадно. Почти больно. Пальцы впивались в плечи Сону, ногти оставляли следы на нежной коже. Он боялся, что сейчас всё закончится — что оторвут, прогонят, накажут, как маленького щенка. Сону, наоборот, только опустил ладонь на его голову и медленно, почти что заботливо, провёл пальцами по влажным от пота волосам, приглаживая, и словно удерживая. — Дурное юное тело, — прошептал Ким, тихо, с оттенком почти родительского укора. Это не упрёк. Скорее, нежность, выведенная из силы. Это было что-то по типу «ты мне нравишься» на языке вампиров, подобным Сону. Ни-Ки наконец отстранился, губы стали вспухшие, тёмные, блестящие от чужой крови. Дышал он тяжело, словно не напился — лишь разозлил и раздразнил зверя внутри себя. Сону не пошевелился. Только медленно, с чувством, снова провёл большим пальцем по чужой губе — стирая капли крови и слюны, растирая те по коже, словно мазал какой-то древний знак. — Скажешь? — спросил Ким, почти лениво, насмешливо, зная, что ответа не проследует. — Нет, — выдохнул Ни-Ки, тихо, почти по-детски упрямо. Но тело выдавало: он хотел, он горел, он дрожал. Он боролся — с собой, с ним, со всем жаром, что жил теперь не только в теле, но и в самом воздухе между ними. Они сцепились. Не в бою — в страсти.  Голод за голод. Жар за жар. Тела вампиров не знают усталости. Они знают только жажду. И плоть их помнит то, чего сами они могут не понимать: как сжиматься, как прижиматься, как рваться и вгрызаться. Ни-Ки снова бросился вперёд — на этот раз не к шее, а к губам, но всё ещё с тем же звериным голодом.  Нишимура кусал, царапал, рвал — одежду, плоть, ткань между ними. Сону позволял — до определённого момента. Пока не вспомнил, что сильнее. Ким легко развернул его — за талию, за плечи, за всё сразу — и прижал к полу, к холодным, пыльным доскам, которые пахли застывшим временем и кровью. Ни-Ки извивался, дышал горячо и хрипло, тело жаждало, но Сону не торопился. Ким вгрызся в его шею не чтобы убить. Чтобы разжечь. Разорвать ткань самообладания. Сделать его своим. Совсем. Всё вокруг было правильно. Голодный. Горячий. Живой. Половицы под телами были прохладными, сами тела — разгорячённые, настойчивые, бесстыдно живые для давно мертвых душ.  Ни‑Ки извивался под Сону, грудь резко вздымалась, спина прогибалась, пальцы судорожно сжимали воздух — цеплялись за то, чего нельзя было удержать. Он не умел быть послушным, не умел быть мягким. Сопротивление было искрой, и Сону ловил её с наслаждением. Пальцы старшего медленно скользили по ключице, напряжённым мышцам шеи, обнажённому животу, изучая, словно читал древний текст на ощупь.  Ни‑Ки дёргался, хотел — сам не знал, чего. Близости? Контроля? Освобождения? Сону словно знал. Он вёл — не силой, но уверенностью. Ладонь мягко сжала юное запястье, другой рукой Ким опёрся о пол рядом с ним, удерживая баланс — и власть. Тела были теперь вплотную, грудь к груди, живот к животу, дыхание смешалось, как пар в запертой комнате. — Ты дрожишь, — прошептал Сону у самого уха. Голос стал хриплым, но не от усталости — от желания. От терпения, что подходило к логичному концу. Ни‑Ки резко вскинул взгляд. В глазах — то самое: злость, вожделение, мольба.  Нишимура тихо зашипел, вцепляясь в ткань, что ещё оставалась на теле Сону, и рванул — бессмысленно, резко. Ему было жарко, его тело звенело от голода и возбуждения, словно каждая клетка бледности требовала насытиться. Сону перехватил руки того и вдавил в пол, нежно, но с напором. Затем опустился ниже, уткнувшись лицом в шею Ни-Ки — в то самое место, где Нишимура оставил следы на его шее. Ким провёл языком по тому — медленно, влажно, чувственно — тело под ним совсем выгнулось, как сломанная струна. — Твоё тело всё уже сказало за тебя, — выдохнул Ким, и чуть прикусил — не до крови, но до дрожи. Вампирская плоть не знала усталости — только тягу. И сейчас она не искала пощады. Только взаимное растворение. Половицы дрожали, словно дом, как и всё в этом мире, чувствовал — эту плотную, почти сакральную близость.  Ветви за окном скреблись в стекло, и сквозь щель в занавеске луна бросала свет на их сплетённые тела: холодный, серебристый, в нём кожа Ни-Ки казалась стеклянной, почти прозрачной. Сону смотрел вниз, на тело под собой, и в какой-то миг забыл, кто из них голоден намного больше. Рики тяжело дышал, губы были приоткрыты, на них темнела последняя капля крови, которую старший так и не стёр, не его — чужая, но уже ставшая частью него. Он запрокинул голову, словно сам звал. Без слов. Без просьбы. Просто — ещё. Сону наклонился, губы снова встретились — не с порывом, не с напором, а глубже, медленнее, как если бы вкушали не поцелуй, а само вечное: солёное, горячее, липкое, живое. Язык Кима скользнул внутрь, обвил, поддел, потянул. Ни-Ки застонал в гортани, низко, как зверь, и отдался в поцелуй целиком, всем нутром, трещиной внутри. Пальцы Кима скользнули вниз, по рёбрам, считывая дрожь, словно читали азбуку Морзе. Где-то внизу живота у Ни-Ки пульсировало и сбивало ритм.  Нишимура тёрся о бедро Сону, подсознательно, словно инстинкт сам вёл его, словно телу было известно, что делать — давно, ещё до сознания мозга. Ким поднялся на локтях, оторвался от губ, взгляд его стал тяжёлым — не суровым, но давящим, словно лунный камень положили прямо на грудь.  Сону долго смотрел в глаза Ни-Ки, выискивая что-то, а затем резко сжал бедро юного, пальцы оставили вмятины. — Ты же хочешь, — произнёс он, как клятву. Ни-Ки чуть дрогнул, но не отвернулся. Только облизал губу, которая снова треснула. — Скажи. — Да, — прохрипел Нишимура. Это разорвало между ними всё остаточное напряжение.  Сону потянулся, подался телом вперёд, навалился. Тела встретились бедро к бедру, грудь к груди, горячо, резко, как удар током.  Ни-Ки выгнулся, подставляясь, позволяя и желая. Всё внутри него дрожало — в паху, в животе, в груди, даже в лёгких. Воздуха искренне не хватало. Сону шептал, глухо, низко, прямо в ухо: — Вот так. Не бойся. Я помогу. Медленно. Полностью. Рука скользнула вниз, между ног Ни-Ки, осторожно, словно проверяя степень бешенства. Ответ был до боли очевиден. Мягко, но напористо, Ким губами скользнул по грудной клетке, оставляя влажный след. Ни-Ки запрокинул голову, тело дрожало мелкой судорогой.  Он был весь — пульс, дыхание, голод.  Ни-Ки потерял контроль. Он сгорел. И Сону принял его пеплом. Без остатка. Ким опустился ниже, не отводя взгляда от дрожащего тела, что извивалось под ним — горячего, живого, нетерпеливого.  Ни-Ки был распахнут — физически, душевно и инстинктивно. Бёдра дрожали, и он то выгибался вверх, то наоборот — тянулся вниз, словно тело само не знало, что больше нужно: движения или покоя. Сону медленно провёл ладонью по внутренней стороне бедра — чуть шершавой от пыли, но всё ещё бледной и чувствительной. Под пальцами вздрагивала кожа и сокращались мышцы. Ни-Ки издал сдавленный звук, почти всхлип, и прикусил собственный палец — чтобы не выдать больше, чем ему хотелось. Сону, не торопясь, приспустил мешающую ткань и обхватил его у основания — тепло, уверенно, спокойно. Ни-Ки задрожал, выдохнул резче, голова откинулась назад, словно шея больше не держала.  Губы Сону коснулись осторожно, почти невесомо — сначала поцелуй, затем влажный кончик языка, обвивающий чувствительную кожу, скользящий, пробующий, дразнящий. Ни-Ки захрипел, бёдра рванулись вверх, Ким удержал его — ладонью на животе, с лёгким нажимом. Взгляд Сону был снизу — тяжёлый, темнеющий, затуманенный не меньше, чем у того, кого он держал. Он хотел дать ему то, чего вампир сам совсем не умел попросить. Ртом он накрыл его член полностью — медленно, глубоко, с выверенной плавностью.  Теплое ощущение совсем затягивало, и Ни-Ки сорвался на стон. Руки его метались — то хватались за пол, то за собственные волосы, то пытались прижать Сону ближе. 

Он не просил — он требовал.

Сону двигался с тем же безжалостным вниманием, с каким охотник отслеживает свою дичь: ритмично, с паузами, с длинными протяжными втягиваниями, с влажным звуком, который был стыдным, первобытным и чарующим. 

Ким знал, как делать всё правильно. Как довести до безумия.

Ни-Ки выгибался, дышал в захлёб, в груди всё горело. Он стонал, шептал что-то бессвязное — на румынском, даже японском, на мёртвом языке крови, да на каком угодно, лишь бы не взорваться молча.  Нишимура весь превратился в один безумный импульс: туда, вниз, в горящее, влажное, нуждающееся. Сону не отводил взгляда ни на секунду. Глаза оставались при нём, даже когда губы работали с особой тщательностью — языком он ловил, дразнил, сжимал и тянул. Пальцы крепко удерживали бёдра. Ни-Ки не мог дёрнуться — только сгорать. — Хватит… — хрипло прошептал Нишимура, но Сону только глубже втянул плоть в себя, с жадностью и торжествующим рыком в гортани. Разрядка настигла Ни-Ки резко, дико, почти что болезненно. Он вскрикнул, выгнулся, руки с силой вцепились в плечи Сону, а мир рухнул на секунду в белый, слепящий жар.  Рики даже не понял, как выдохнул и рухнул обратно на пол — опустошённый, онемевший, но благодарный. Сону отстранился только тогда, когда почувствовал, что всё — больше некуда.  Ким поднял взгляд, губы были влажные, подбородок чуть испачкан спермой, дыхание стало тяжелее, чем прежде.  Сону выглядел дьявольски красивым — с этой мрачно-самоудовлетворённой, жадной, спокойной усталостью. Он провёл пальцем по внутренней стороне бедра Ни-Ки, задержался. Затем наклонился, поцеловал там, где всё ещё дрожало. — Теперь ты знаешь, что значит «принадлежать», — тихо сказал Ким. Ни-Ки не ответил. Только устало прикрыл глаза. И позволил себе — впервые за долгое время — спокойно уснуть. Вены больше не пульсировали — они словно осели, обмякли и унялись.  Дыхание стало реже, тише, поверхностным. Сначала просто выравнивалось. Затем — замирало.  Не совсем, не полностью, но привычно. По-вампирски. Тепло, которое бурно бурлило, выплеснулось наружу вместе со стонами, криками, потом и телесным пиком. Всё, что оставалось — тонкая дрожь и чувство, как кожа начинает стягиваться. Сначала под ключицами. Затем — вдоль позвоночника, словно внутри просто кто-то выключил лампу. Кожа, ещё недавно влажная и алевшая, становилась серовато-бледной. Нежные вены на бедре, под коленом — начали темнеть, выступать. Тело втягивалось в себя, погружалось в холод, как в подземелье — родное, древнее, такое привычное. Бессмертное. Сону смотрел, не отрываясь. Он знал этот процесс. Видел его не раз — в других, в себе. Это не было страшно. Это было… напоминанием. Красивым.  Ким провёл тыльной стороной ладони по животу Ни-Ки — тот уже не дёрнулся, только вздохнул чуть глубже. Кожа под пальцами была ледяной, но всё ещё влажной. Он знал: скоро высохнет. Затем станет гладкой, почти мраморной. Затем — неподвижной.

Но внутри всё ещё оставалась жизнь. 

Или то, что от неё осталось в их виде.

— Тихо, — прошептал Сону, больше для себя, чем для него. Ким склонился, поцеловал чуть ниже ребра — там, где ещё чувствовалось слабое эхо пульса. И этот холод — медленный, тягучий, чужой — вдруг показался не пугающим, а бесконечно родным. Это было не угасание — возвращение к привычному себе.

Ești frumos ca un soare.