Отсоси, Бауэрс!

      Я отлично помнил тот день. День, когда Ричи Тозиер впервые сунул мне средний палец почти под самый нос и сказал: «Отсоси, Бауэрс!»       Тозиеру тогда было четырнадцать, мне пятнадцать. Это был жаркий летний день: воздух плавился под горячим солнцем, пахло вялой травой и пылью; я был один, он тоже. Случившееся так меня потрясло, что я не мог даже нормально вдохнуть. Я наблюдал, как очкарик удаляется вглубь парка, виляя задницей в обтягивающих коротких шортах, и не в силах был сдвинуться с места, хотя внутри как смола кипело желание догнать его и вбить идиотские очки прямо в тупую рожу.       Тогда я понял моментально и отчётливо: Ричи Тозиер больше меня не боится. И это был первый раз, когда, глядя на Балабола, я ощутил не только привычную злобу и отвращение, а что-то ещё. Что-то новое.       К слову, Тозиер больше не боялся не только меня. Я понятия не имел откуда в нем взялись эта смелость и дерзость, эта уверенность, от чего он так осмелел, почему почувствовал себя способным дать отпор, но этот новый Балабол бесил меня ещё больше прежнего. Он больше не отпрыгивал в сторону при появлении Рыгало, не дёргался, когда Виктор заносил над ним кулак, не бледнел, когда видел Патрика. И почему-то больше не желал получать пинки и затрещины от меня, а мог, как я однажды ощутил на своей шкуре, дать их и сам.       Наверное, как я понял уже позже, я так злился только потому, что он нашёл в себе силы посмотреть в глаза своему страху и преодолеть его, а я так не мог. Мы с парнями часто звали их компашку ссыкунами, но настоящий трус на деле был только один — я.       С того летнего дня Ричи Тозиер заставлял меня замечать его. Ёбаный болтун на все сто процентов оправдывал своё прозвище. Когда бы и где он не появился в поле моего зрения, он трещал как долбаное радио, не затыкаясь. Ржал как придурок над собственными же шутками и с недавнего времени смотрел уверенно и почти что безразлично, заражая этим бесстрашием и остальных Неудачников.       Он больше не блеял по-овечьи, он держал спину прямо и не опускал взгляд в пол. Он мог задеть меня плечом среди школьного коридора, а мне так хотелось разбить его идиотскую башку о ближайший шкафчик, что ладони почти сводило судорогой от того, как крепко я сжимал кулаки, но это была противная, бессильная злость. У меня больше не поднимались руки, словно что-то внутри не давало мне снова обозвать его педиком или двинуть хорошенько, так чтобы он пролетел пару метров и шлёпнулся плашмя кому-нибудь под ноги.       Я был тогда таким растерянным, словно от меня самого отделили какую-то часть. На самом же деле я утратил контроль над ситуацией и понятия не имел, что делать дальше. Но страшнее всего было то, что я не знал, как вытравить из башки мысли об этом крысёныше. Его голос так плотно въелся в голову, его смех звучал в ушах на грани сна и яви, это злоёбаное «Отсоси, Бауэрс!» как заевшее вертелось в мыслях и вместо вспышек злости, вместо гнева, который должен был прожигать собою все внутри, вызывало тонны мурашек по всему телу. Да простит меня бог, но я бы столько готов был отдать только ради того, чтобы услышать это еще разок, чтобы он снова посмотрел на меня с вызовом, чтобы еще раз почувствовать это…да хрен его знает, что я хотел почувствовать.       И у меня не получалось от этого отделаться. Я старался не обращать внимания, не думать, не вспоминать, не смотреть, но он не оставлял мне и шанса. Не замечать его в школе было так трудно. Ричи Тозиер был душой компании. Где бы и с кем он не находился, вокруг него всегда были люди, неизменно, а я, как водится, был в стороне и не знал, как оторвать от него взгляд, как перестать его слушать.       Я упустил момент, когда его лицо перестало вызывать противное покалывание раздражения внутри. Не заметил, когда стал не отгораживаться от его голоса, а прислушиваться, искать его. Губы неизменно растягивались в улыбке, когда он в очередной раз на перемене травил идиотский анекдот, который я слышал уже миллион первый раз, но все равно было смешно. От того, как он от всей души дурачился, как менял голоса, пусть не слишком умело, зато искренне.       Сколько бы я не старался, не получалось вспомнить, когда именно мне перестало хотеться выбросить его из окна второго этажа, лишь бы он уже завалил наконец. Я стал тихонько восхищаться его смелостью. Он не молчал никогда, он не боялся высказывать и защищать своё мнение, спорить, будь то его друзья, недруги, учителя. Однажды я стал свидетелем того, как Тозиер прямо в глаза сказал директору школы, что он галимый недоумок, когда тот отпустил какой-то нелестный комментарий в сторону девчонки Марш. Гадёныш прекрасно знал, что его ждёт выговор, но не посмел промолчать. Не мог допустить, чтобы обижали девочку, которая ему нравилась. Конечно, я видел, что она ему нравилась. Только слепой дебил не заметил бы. И она не замечала. Не видела, как он смотрит на неё и насколько он ярче и интереснее этого заучки и выскочки Денбро.       Я, кажется, был единственным, кто воспринимал его всерьёз, а мы, блядь, даже не были друзьями. Он даже не знал, что с того знаменательного дня жил в моей голове. Изо дня в день: перед сном, после пробуждения, в школе, в поле, на улице, в кабине провонявшего дизелем трактора, в грязных заваленных окурками переулках. Он везде был со мной. И порой становилось так погано на душе от того, что Тозиер разжигал внутри какой-то азарт, интерес, притягивал внимание, заставлял думать о себе, но вряд ли сам он хоть раз, хоть на секунду вспомнил обо мне.       Иногда волком хотелось выть от той судороги, сладко-болезненной истомы, что сводила мышцы в районе желудка, когда взгляд цеплялся за чёрные кудряшки, забавно пружинящие от бега, когда он затевал с Неудачниками на перемене игру в салочки. «Как дети малые» — старался думать я с раздражением, но на губах появлялась улыбка, которая снова давала мне понять, что я больше не хозяин своим эмоциям. Теперь их диктовал мне Ричи Тозиер.       Его дебильные веснушки, которые он с шумным «ах» подставлял под солнце в распахнутое окно, казались уже не стрёмными, а забавными и милыми. Я больше не думал «Ебать, ну и клюв» о его носе. Вообще-то, он всё ещё был большим, но, если присмотреться, так хорошо вписывался в его лицо, чертовски красивое лицо. И по мере того, как мы росли, его движения становились все менее неуклюжими, все более ловкими, изящными, словно у кота. Он так здорово обводил меня с мячом, когда мы играли в баскетбол на физкультуре, что я даже забывал раздражаться. Но это уже стало почти что нормальным для меня. Не бесится от вида Тозиера, а сдерживать довольную тупую лыбу.       Он становился все круче, все обаятельнее и красивее. И даже эта идиотка Беверли со временем это уловила. Уж не знаю, в какой момент она это поняла и что произошло, но однажды они с Тозиером пришли в школу за ручку и уже больше не отлипали друг от друга. Тем и лучше было для меня, ведь теперь мне приходилось куда реже прятать взгляд в страхе, что Балабол заметит в нём что-то, что заставит его рассмеяться и закричать своим друзьям нечто в духе «эй-эй, вы это видели?»       Дотлевшая сигарета больно обожгла пальцы. Я шикнул и отбросил её, выныривая из этих паршивых воспоминаний о том, как прошли последние три года моей школьной жизни. Уже не имело смысла думать об этом — не тогда, когда в ста метрах от дерева, под которым я сидел, содрогался от громкой музыки школьный спортзал. Его окна сверкали разноцветными огнями, я почти видел всё это идиотское сборище, дрыгающееся невпопад, вопящее, тайком попивающее палёное бухло, купленное из-под полы.       И где-то там, в этой толпе был он. Блядский Балабол, сумевший одной фразой, одним простым неприличным жестом перекинуть мой мир с ног на голову, сумевший зацепить так крепко и сильно, что даже сейчас не выходило отделаться от мыслей о нём.       Это был и мой выпускной, но я не мог находится в том же помещении, где он держал за талию эту дуру, которой понадобилось столько времени, чтобы разглядеть его. Оторваться от придурка Денбро, за которым она собачонкой бегала столько лет, и понять, насколько классный Ричи Тозиер. Иной раз меня просто воротило от неё. И от самого себя, когда я задавал себе вопрос: а любила ли она его на самом деле?       Я снова закурил. Какое мне, блядь, было дело? В конце концов, Балабол и сам не был идиотом, хоть и создавал зачастую такое впечатление. Но я достаточно насмотрелся за эти годы на него, чтобы быть уверенным, что это не так. Пусть и понадобилось время, но я отчётливо понял, что он умный, добрый, открытый, весёлый и отзывчивый. Порой бесящий, слишком шумный, надоедливый, но все ещё обаятельный.       Чёртов Ричи Тозиер, плотно засевший в моей голове. Первый, кто посмел дать мне отпор, моя первая любовь.       Я рассмеялся, но боже мой, какой же этот смех вышел надрывный и тяжёлый. Мне было совсем не смешно. Это было тупо и убого, как раз мне под стать. Влюбиться в кого-то, кто был полностью мне противоположен. Что говорить, на каждое его достоинство во мне находился недостаток. А самая большая разница между нами была в том, что Тозиер был готов менять свою жизнь, брать всё в свои руки и заставлять её течь в то русло, которое было ему необходимо. А я не чувствовал в себе хоть толику этой силы. Напротив. С каждым годом я все больше и больше тонул в том, чем была моя собственная жизнь.       И вообще-то то, что мы были друг от друга так далеко было хорошо. Я никогда не привносил в его жизнь ничего хорошего, и не смог бы привнести. Я всё чаще ловил себя на мысли о том, что всем будет лучше без моего присутствия, а уж Ричи так тем более. Я не верил в гадалок и всякую подобную ёбань, но они были и не нужны, чтобы знать наверняка, что Тозиер выберется из всего этого дерьма.       Он уедет из Дерри. Его харизма и подвешенный язык помогут ему выбиться в люди и никогда больше не вспоминать этот тухлый городишко и тем более парня, сына местного реднека, достававшего его в школе от того, что на большее мозгов не хватало. Ричи забудет и слава богу.       А я останусь здесь. Возможно, вытравлю из себя эти чувства и мысли дешёвым куревом и пивом по скидке, вонью коровьего навоза и машинного масла. Утоплю это в рабочих буднях, в литрах свежей крови забитого скота, в компосте, которому не будет конца, возможно в какой-нибудь прокуренной женщине, которая польстится на мои фермерские богатства. Со временем я займу место своего отца. И уже не в Буча будут тыкать пальцем и пропускать смешки за спиной, а в меня.       И тогда, когда я в очередной раз выйду по утру на крыльцо, чтобы отвесить пинка ленивому псу, который опять дрых всю ночь, вместо того, чтобы охранять курятник от лис, когда в очередной раз наору на жену из-за того, что она пересолила глазунью на завтрак, я окончательно забуду то единственное хорошее, что когда-то было во мне. Эти чувства к кому-то сто крат лучше меня, оставшиеся далеко позади, в этом парне под деревом, курящим уже четвертую сигарету за час, в пыльном летнем дне, под тенью раскидистых клёнов, в запахе невкусных хот-догов, доносящимся из ближайшего вагончика, в коротких шортах и уверенных шагах, уносящих прочь.