По матушкиному завету

      Ноги сами несли к матушкиному дому, туда, где проклятый туман — уже не такой пугающий — лизал бревна избы и совсем неживые травы двора.       Под ногами Драгана старые половицы стонали и плакали ему на зависть. Ни слезинки он не проронил по матери, пусть теперь и знал, почему она его оставила.       Ее дом не мог стать ему кровом — все в нем дышало чуждым, даже нечистым, а потому он легко пустил чужака здесь жить. Только сам не перестал наведываться.       Новому жильцу материнского дома было чуждо любопытство деревенских, он не задавал вопросов, но наблюдал. Драган чувствовал его взгляд, и когда усаживался, привалившись спиной к матушкиной холодной постели, и когда оставался на крыльце, не желая переступать порог.       Кажется, чужак не только в тумане видел сквозь повязку — здесь ему не мешали стены, чтобы увидеть своего гостя-хозяина. Иногда тихо произносил: «Здравствуй, кузнец», но чаще никак не реагировал на его появление.       Они могли находиться в одной комнате или в сенях, но словно каждый был сам по себе, и обоих это устраивало.       Туман на подходе к избе совсем уже путался под ногами, словно хватался когтистой трехпалой лапой за охабень, но Драгана продолжало тянуть в матушкину обитель, словно только там он мог почуять на коже дыхание ее духа, не омраченное его воспитанной годами ненавистью.       В особенно мрачный день Новак поздоровался, не поднимая головы, да продолжил мастерить стрелы, и Драган не особо на него смотрел. Он слушал песню скрипящих половиц, шуршание мышей в подполе и завывание ветра в дымовой трубе, словно они могли поведать ему о том, как все эти годы его матушка жила в этих стенах, как добровольная узница.       Не находил он себе места. Отец хворал, кузница после пожара пустовала — все мужики помогали погорельцам, и сам от самого раннего часу трудился. Только руки голову не отвлекали ничуть.       — Выпей, — тихо, но звучно сказал Новак, внезапно оказавшийся рядом.       Под его шагами половицы никогда не скрипели.       Драган поднял на него глаза, всматриваясь, не доверяя. Пусть он вывел их из тумана, пусть очевидного зла никому не сделал, он оставался чужаком.       — Это отвар из трав Венцены, а не отрава, — он сделал странное, неловкое движение кружкой.       — Поставь тут и поди прочь.       Новак не послушался, упрямо продолжая стоять над душой с невозмутимым видом. Чтобы скорее отвязаться от него Драган потянулся взять отвар из его рук. Касание кожи к коже не длилось дольше секунды, но чужак аж глаза прикрыл. Не старался удержать пальцы дольше необходимого, когда кружка перекочевала в руки Драгана, но и не торопился одернуть их.       Словно этот отвар служил поводом лишь для этой краткой секунды.       Такое повторилось еще пару раз. Драган сначала не придал этому значения, занятый скорбью и только ею, но когда его сердце стало постепенно смиряться, глаза все чаще отмечали, что происходило вокруг.       Шкурки мелких зверьков и перья в старом ведре у печи рассказали ему о том, что Новак продолжал охотиться, пользуясь запасами трав и специй, чтобы вкуснее приготовить пойманную дичь. Костяной гребень на подоконнике сообщил, что он причесывался, а ежевечерний дым из крошечной баньки, в которую сам Драган мог войти только согнувшись в три погибели — об излишней чистоплотности.       Или чужак ходил туда греться? Влажным раскаленным воздухом выдышать из себя остатки тумана?       — Попарить тебя? — спросил Драган как-то, поддавшись странному порыву.       — Не нужно, — был ему ответ.       Стеснялся он, что ли? Какая глупость!       Хотелось забыть дорогу к проклятой избе, где кроме сушеных трав от матушки все равно уже ничего не осталось, но тянуло туда все равно неотвратимо. Мог Драган и нечисть в этом обвинить, и туман, что на пути к деревенскому отшибу караулил за каждым пнем, мог даже мертвых богов припомнить, но не стал. Договорился с собой, что навещает жильца, да на том и прекратил думы об этом.       — Не мог бы ты кузнечному делу меня обучить? — спросил Новак в один из вечеров.       — Не освоишь, — мотнул головой Драган.       — Освою! Силы мне хватит.       — Ну пошли, — согласился он без долгих уговоров.       Деревенские смотрели на них, идущих рядом меж изб и дворов, недовольно, но ничего не говорили. Драган сейчас был почти что Старейшина, потому осуждать его за то, что с чужаком водился, никто не решился бы.       В кузнице их, несмотря на поздний час, встретил Ветран, который задавать вопросов не стал, а только бросил любопытный взгляд, уходя. Отчитываться перед ним никто не собирался.       Новак же скинул рубаху, облачился в фартук и примерился к молоту, от тяжести которого вены на его руках вздулись. Он не жаловался, но указания выполнял неумело и совсем бесталанно. Уж не погреться ли он сюда попросился?       Долго Драган наблюдал за его мучениями, за попытками попасть по раскаленному металлу, а не по несчастной наковальне, да сжалился. Встал за спиной Новака, даже дыханием показывая, как раздражен, да обхватил молот поверх его рук, чтобы направить.       Удар. Звон. Удар. Звон. Успевший немного остыть во время неудачных попыток металл поддавался все хуже и хуже, но все равно менял форму, покоряясь силе. Драган любил свое ремесло и очень жалел, что ему уготована иная доля.       Вдруг молот словно отяжелел в его хватке — руки Новака ослабли под его руками, пусть спина, в которую он почти упирался грудью, оставалась прямой и крепкой.       — Что?       — Я сейчас соберусь, не серчай, — на выдохе ответил Новак.       — Хочешь перевести дух?       — Нет! — запротестовал он и чуть откинулся назад.       Так и замерли. Молот остался на наковальне — их руки на черенке просто лежали. Новак затаил дыхание, но не так, как тумане, или когда они оставались в одной комнате. Он словно давился своими вздохами, а стук его сердца долетал до ушей Драгана, заставляя гадать, в чем же дело.       Крепкое тело совсем обмякло, горячая спина окончательно откинулась на едва прикрытую тяжелым фартуком грудь.       — Не потому я тебя обучить меня просил, — голос звучал слабо.       — Знаю.       Понял все Драган. Понял и убрал руки с черенка под громкий вздох сожаления, но не чтобы отстраниться, а чтобы перехватить бедного чужака поперек груди.       — Тебя вообще люди трогали? — спросил он в порыве сострадания.       — Только отец, но он умер давно. Лады родители позволили руки себе пожать, — признался он. — А вот так — никогда.       Драган крепче сомкнул руки. Ему несложно было так вот помочь несчастному, к тому же матушка была бы рада его доброму жесту.       Так и стояли они в жаре кузницы, пока Новак не отстранился, напитавшись. Они не говорили. Молча прибрали инструменты, молча вышли и разошлись каждый в свою сторону.