Осколки свободы

Камера пахла сыростью и чем-то кислым, въевшимся в бетонные стены. Катя сидела на нижней койке, сжимая в руках шершавую простыню. Её пальцы дрожали, но она старалась не смотреть на них — слишком явное напоминание о том, что нервы на пределе. Двадцать три года, а жизнь уже раскололась, как стекло под молотком. Вчера она была свободной. Сегодня — заключённая СИЗО № 6, обвинённая в убийстве с особой жестокостью. Она до сих пор не могла поверить, что это её руки. Те самые, что когда-то рисовали акварелью, обнимали мать, гладили соседского кота. Теперь они были в крови — в переносном и, чёрт возьми, в буквальном смысле. Катя закрыла глаза, но воспоминания всё равно лезли в голову: крик, нож, багровые пятна на линолеуме. Она не хотела. Но он заслужил. Или нет? — Эй, новенькая, не трынди сама с собой, — голос с верхней койки был хриплым, с лёгкой насмешкой. Катя вздрогнула и подняла взгляд. На неё смотрела женщина лет тридцати, с короткими, неровно остриженными волосами цвета соломы. Лицо у неё было жёсткое, с глубокими морщинами у рта, но глаза — живые, почти весёлые. — Я… не трындела, — Катя кашлянула, пытаясь звучать увереннее. — Просто думаю. — Думает она, — женщина спрыгнула с койки, приземлившись с глухим стуком. — Меня Лариса зовут. Лара. А ты кто такая, художница? Катя нахмурилась. Её прозвище — Художница — осталось в прошлом, в той жизни, где она училась в худучилище и мечтала о выставках. — Катя, — коротко ответила она. — Просто Катя. Лара хмыкнула, оглядывая её с ног до головы. Катя была худой, с длинными тёмными волосами, заплетёнными в неряшливую косу. Лицо бледное, под глазами тени, будто не спала неделю. На ней была стандартная роба — мешковатая, серо-зелёная, с номером на груди. — Ну, Катя, держись тут. Место поганое, а ты, похоже, из тех, кого жрут первыми, — Лара усмехнулась, но без злобы. — За что загремела? Катя сжала губы. Рассказывать не хотелось. Не потому, что стыдно — просто слова казались слишком тяжёлыми, чтобы выталкивать их наружу. — Убийство, — наконец выдавила она. Лара присвистнула. — Серьёзно? С виду ты на мокрушницу не тянешь. Кого замочила? Катя промолчала, уставившись в пол. Лара пожала плечами и вернулась на койку. — Ладно, не хочешь — не трынди. Но тут, Художница, лучше язык держать за зубами. И следи за шмотками, а то спиздят. Дверь камеры лязгнула, и Катя вздрогнула. В проёме появилась фигура, от которой у неё перехватило дыхание. Надзирательница. Высокая, подтянутая, в идеально выглаженной форме. Светлана Анатольевна — так её представили утром, когда Катю заводили в камеру. Ей было около сорока, но выглядела она моложе: скулы острые, губы тонкие, глаза серые, как сталь. Волосы, тёмные с лёгкой сединой, были собраны в тугой пучок. — Подъём, — голос Светланы был низким, с холодной властностью. — Проверка. Катя вскочила, едва не запнувшись о край койки. Лара лениво сползла с верхнего яруса, бросив на надзирательницу насмешливый взгляд. — Чё, Света, опять шмон? — Лара явно пыталась вывести её из себя. Светлана Анатольевна даже не посмотрела в её сторону. Её взгляд скользнул по камере, остановился на Кате. На секунду их глаза встретились, и Катя почувствовала, как сердце пропустило удар. В этих серых глазах не было ни капли тепла, но было что-то… завораживающее. Словно Светлана видела её насквозь — и ей это не нравилось. — Новенькая, — Светлана шагнула ближе, её ботинки звонко стучали по бетону. — Фамилия? — Егорова, — Катя сглотнула, стараясь не отводить взгляд. — Екатерина. — Егорова, — повторила Светлана, будто пробуя имя на вкус. — Правила знаешь? Катя кивнула, хотя на самом деле ничего толком не запомнила. Утром ей выдали листок с кучей пунктов, но голова была забита другим. — Смотри у меня, — Светлана прищурилась. — Шаг влево, шаг вправо — и пожалеешь. Она развернулась и вышла, хлопнув дверью. Лара хохотнула. — Ну ты попала, Художница. Светка — зверь. Говорят, она тут уже десять лет, и ни одна сучка её не прогнула. Катя не ответила. Она всё ещё чувствовала взгляд Светланы — холодный, тяжёлый, как цепи. И, чёрт возьми, почему её это так зацепило? Дни в СИЗО тянулись медленно, как патока. Катя быстро выучила распорядок: подъём в шесть, проверка, завтрак — жидкая каша и чай, больше похожий на мочу. Потом — прогулка во дворе, если повезёт, и бесконечные часы в камере. Лара оказалась не такой уж плохой соседкой: много трепалась, но не лезла в душу. Ещё в камере была Маша — молчаливая девчонка лет двадцати, осуждённая за кражу. Она почти не говорила, только сидела в углу, листая потрёпанную книгу. Тюрьма была как отдельный мир со своими законами. Здесь была иерархия: воровки, мошенницы, убийцы — все знали своё место. Катя, как новенькая, была на самом дне. Её толкали в коридоре, отбирали лишнюю порцию хлеба. Лара учила её огрызаться, но Катя не хотела. Ей было проще молчать. Но Светлана… Светлана была везде. Она появлялась на проверках, в столовой, во дворе. Её голос разрезал воздух, как нож. Катя ловила себя на том, что следит за ней: за тем, как она поправляет фуражку, как её пальцы сжимают рацию. Это было ненормально. Светлана была надзирательницей, холодной и безжалостной, а Катя — заключённой, которая, возможно, проведёт здесь годы. Но каждый раз, когда Светлана проходила мимо, Катя чувствовала, как внутри что-то сжимается. Однажды, во время очередной проверки, Светлана остановилась у их камеры дольше обычного. — Егорова, — она кивнула на Катю. — На выход. Лара многозначительно хмыкнула, а Маша подняла взгляд от книги. Катя встала, сердце колотилось. — За что? — голос дрогнул. — Разговор есть, — Светлана не объяснила. — Пошли. Катя вышла в коридор, чувствуя, как стены давят со всех сторон. Светлана шла впереди, её шаги были ровными, уверенными. Они остановились в маленькой комнате с голыми стенами и единственным столом. — Садись, — Светлана указала на стул. Катя повиновалась, стараясь не смотреть ей в глаза. — Расскажи, за что ты здесь, — голос Светланы был спокойным, но в нём чувствовалась сталь. Катя сжала кулаки. Она не хотела говорить. Не хотела вспоминать. Но что-то в тоне Светланы заставило её открыть рот. — Мой… парень, — начала она, голос дрожал. — Он… бил меня. Годами. В тот вечер он пришёл пьяный. С ножом. Я защищалась. Она замолчала, чувствуя, как слёзы жгут глаза. Светлана смотрела на неё, не мигая. — Защищалась, — повторила она, будто взвешивая слово. — А нож в сердце — это защита? Катя вздрогнула. — Я не хотела… — Здесь все не хотели, Егорова, — Светлана наклонилась ближе, её лицо было в паре сантиметров от Кати. — Но ты здесь. И тебе придётся жить с этим. Катя почувствовала её дыхание — резкое, с лёгким запахом сигарет. Её сердце забилось быстрее, и она вдруг поняла, что хочет… что? Прикоснуться? Убежать? Она сама не знала. Светлана отстранилась, её взгляд снова стал холодным. — Возвращайся в камеру. И не трынди лишнего. Катя встала, ноги были ватными. Когда она вышла в коридор, ей показалось, что Светлана смотрит ей вслед. Ночью Катя не могла уснуть. Лара храпела на верхней койке, Маша сопела в углу. Камера была душной, но Кате было холодно. Она думала о Светлане. О её голосе, о её руках, о том, как она смотрит — будто видит всё, что Катя пытается спрятать. Это было неправильно. Это было опасно. Но Катя ничего не могла с собой поделать. Она закрыла глаза, представляя, как Светлана заходит в камеру. Как касается её плеча. Как говорит что-то — не приказ, а что-то мягкое, чего никогда не скажет. — Дура, — прошептала Катя себе под нос. Но сердце всё равно билось быстрее.